- -
- 100%
- +
— Про колхоз! — обиженно сказал Афоня. — Там рыбу продают! А шелуху за так дают!
— Да не ори ты так, — Федос потрогал голову, которая явно пыталась отделиться от шеи. — Голова без тебя и так раскалывается.
Афоня не слушал. Он решительно достал из-за пазухи бутылку водки «Белая Горячка». Жидкость была мутной. С удовольствием открутив пробку, и кинул её в голубя. Голубь с укоризной перелетел на соседнюю ветку, но недалеко — ему было интересно, чем всё закончится.
Раздалось то самое «буль-буль-буль-буль» — будто кто-то топил маленькое судёнышко в болоте. Афоня сделал глубокий, профессиональный глоток — грамм сто пятьдесят, не меньше. Глаза закрыл.
— Кхрря-я-я! — выдохнул он с таким чувством, будто только что защитил диссертацию. — Пошла, родимая!
Лицо разгладилось, будто на нём включили утюг.
Он протянул бутылку Федосу. Тот, услышав слово «родимая», рефлекторно открыл глаза. Рука потянулась сама собой, даже без участия сознания — выработанный годами рефлекс, как у павловской собаки, только вместо лампочки — водка. Федос схватил бутылку, с блаженной улыбкой (первой за сегодня) запрокинул голову и начал пить — жадно, с присвистом, булькая. В этот момент он стал похож на поэта Серебряного века, только без поэзии и серебра.
Кадык Федоса дёргался, как поршень в моторе старого мотоцикла на последнем издыхании.
Оторвавшись от бутылки, он выдохнул, смаргивая слезу.
— Ну… давай свою заразу, — сказал он с надеждой человека, который уже согласен на всё, кроме работы.
Афоня торжественно протянул ему большой, жирный ломоть просроченной колбасы. Федос понюхал. Лицо его сложилось в гармошку. Он взвесил кусок на ладони — как сапёр взвешивает мину.
— Не боись! — подбодрил Афоня голосом тренера по выживанию. — Мужики в космосе и не такое ели — и ничего, до сих пор живые. Ну, некоторые.
— Да-а-а… — махнул он рукой. — Была — не была.
Федос закрыл глаза и с мученическим лицом начал жевать. Жевал долго, с усилием, как будто пережёвывал собственную жизнь, разочарования и квитанцию за коммуналку.
Афоня удовлетворённо кивнул. Налил ещё — теперь уже себе. Закусил тем же — отрезал новый кусок, пожевал с видом сомелье, который распознаёт в аромате ноты «подвала» и «вчерашнего борща».
Голубь на ветке терпеливо ждал крошек. Крошек пока не было.
И в этот момент Федос, сам того не замечая, начал проявлять признаки беспокойства. Он трогал карман плаща. Потом другой. Обыскивал себя, как таможенник на границе, который забыл, куда спрятал контрабанду.
— Слушай… Афоня… — встревоженно сказал он. — У меня тут сыр был.
— Какой сыр? — спросил Афоня, не отрываясь от колбасы.
— Ну, нормальный сыр. Я его утром завернул в газету, положил в левый карман. Хотел с тобой разделить. По-братски.
— И чё?
Федос зашарил в кармане так, будто надеялся найти там портал в другую реальность.
— А нету. Пусто. Только листовки. И… дырка. Смотри!
Он вывернул карман. Оттуда вылетели рекламные листовки — «Снимем квартиру посуточно», «Ремонт холодильников с выездом», «Гадалка баба Нюра снимет порчу, проклятье, последствия вчерашнего». А на дне кармана зияла дырка. Неаккуратная, будто её прогрызли.
Афоня перевёл взгляд с дырки на землю под скамейкой.
И там была она.
Та самая наглая крыса, которая позже — через час — даст леща дедушкиной собаке. Сейчас она сидела на задних лапах, как ручной хомячок, и держала в передних лапах объёмистый кусок сыра, завернутый в газету «Аргументы и факты». Крыса, судя по всему, любила прессу.
Взгляд у крысы был хитрющий. Она не бежала. Она смотрела на Федоса с лёгким презрением, мол, «что ты мне сделаешь, мешок с похмельем?». Медленно, демонстративно она откусила кусочек сыра. Пожевала. Глаза закрыла от удовольствия.
— Афоня… — прошептал Федос сиплым голосом. — Она… она мой сыр ест. У меня. Из кармана. Сы-ыр!
— Ого, — сказал Афоня с интересом биолога-натуралиста. — Ни хрена себе крыса. Ты гляди, как ловко, она у тебя, дырку прогрызла.
Крыса, словно поняв, кивнула. Или нет — просто чихнула.
Афоня захохотал — гулко, раскатисто, как человек, который не смеялся уже два дня.
— Вот это бизнес! Ворюга помойная. Федос, поздравляю. У тебя не крыса, у тебя компаньон по выживанию. Она у тебя сыр спёрла, а ты даже не почувствовал. Ты бы так просто в карман чужому человеку не пролез, а она — легко.
— Да ты чё, это же мой сыр! — Федос вскочил, но тут же сел обратно — голова закружилась. — Мой! Я его на базаре купил… ну, почти купил. Нашёл на базаре. Ты же сам учил — питаемся на помойках! А она… сволочь… перехватила!
Федос попытался пнуть крысу ногой. Войлочный ботинок «Прощай молодость» описал дугу, но крыса — явно бывалая — отпрыгнула, перевернулась в воздухе и приземлилась. Сыр она держала в зубах. Газету бросила — пусть читают.
Крыса издала звук — не писк, а что-то вроде фырканья с присвистом, села на задницу, положила сыр на лапы и продолжила есть. Прямо перед носом у Федоса.
— Вот так всегда, — обречённо сказал Федос, садясь обратно. — Утром у тебя есть сыр — а к обеду его ест крыса, у которой совести нет.
Афоня достал бутылку. Налил остатки. Крыса смотрела на бутылку с любопытством.
— Ну, за здоровье твоей знакомой! — провозгласил Афоня, кивнув на крысу. — Будем знакомы: Афоня, Федос, а это — Роксана. Потому что наглая, как рок-звезда.
Крыса по имени Роксана никак не отреагировала. Она жевала сыр.
Афоня выпил. Федос смотрел на опустевший карман. Голубь на ветке наконец решил осмелеть и спустился на край скамейки. Крыса не обратила внимания — у неё был сыр, а голуби ей не конкуренты.
Афоня повернулся к Федосу и произнёс речь, достойную античного философа, если бы тот ел просроченную колбасу:
— Вот так, Федос. Вот так мы и живём. Воруют у нас сыр наглые твари, вместо колбасы в магазинах пластмасса, а зарплата такая, что даже на антибиотики не хватает, приходится их на помойке в виде плесени добывать. Мы с тобой — национальное достояние, только никто об этом не знает. Даже мы сами.
Он отрезал ещё кусок колбасы и протянул Федосу. Тот взял, уже без отвращения — привык.
— Достояние… — устало повторил Федос. — Достояние сидит на скамейке и смотрит, как крыса ест его сыр
Где-то вдалеке раздался первый аккорд «Валенки, валенки. Эх, не подшиты стареньки».
Начинался праздничный концерт. Музыка доносилась издалека, приглушённая, как радио в соседней квартире.
На скамейке сидели два философа. Между ними стояла почти пустая бутылка «Белой Горячки», лежала зелёная колбаса, клевал шелуху голубь и доедала сыр наглая крыса Роксана, не собираясь ни за что извиняться.
Через некоторое время Федос начал беспокойно ёрзать. Сначала чуть-чуть. Потом сильнее. Потом так, что скамейка завибрировала.
— Ты чего, Федос? — спросил Афоня. — Крыса тебя укусила, что ли?
— Нет… — выдавил Федос через силу. — Колбаса… твоя целебная… Кажется, начала действовать.
— Я же говорил — пенициллин! — с гордостью сказал Афоня. — Организм очищается. Это выходит всё лишнее. Терпи, Федос. Ты сильный.
Федос сжал бёдра и сделал странное движение — как пингвин, который очень хочет, но стесняется.
Афоня посмотрел на него с сочувствием и налил остатки водки.
— Держи. Запивай. И пошли. Я знаю одно место. Там чисто. Ну, почти.
Час спустя они шли по аллее, усыпанной прошлогодними листьями, шелухой от семечек и окурками. Теперь мы знаем, почему они здесь оказались.
На Афоне было короткое чёрное пальто, свитер с высоким воротником, чёрные берцы и синие джинсы. Лицо человека, который вчера не ложился, но сегодня уже успел выпить и съесть полпалки просроченной колбасы. Глаза смотрели исподлобья, но в них блестело озорство. Он был гладко выбрит — чувствовалось, что старался перед выходом в люди. Походка его называлась «негр-сутенёр», хотя негра он видел только по телевизору, а сутенёрство в их микрорайоне давно заменили коллекторы.
Федос был тощий, нервный, двигался как пингвин на раскалённой сковороде. Он сжимал бёдра так, что мог бы открывать ими орехи. Местами он подпрыгивал на ходу, будто пол под ним начинал превращаться в лаву.
— Федос… — сказал Афоня, краем глаза поглядывая на метания товарища. — Ты это… Терпи. Я вижу — синяя кабинка. Совсем рядом.
— Афоня… — ответил Федос сквозь зубы, с глазами человека, который видит свет в конце тоннеля, и этот свет — дверца биотуалета. — А если я не дойду…
— Дойдёшь, — Афоня хлопнул его по плечу. — Куда ты денешься. У нас с тобой сегодня важное дело.
Федос не помнил. Но сейчас ему было всё равно. Сейчас он помнил только одно: пятьдесят рублей и синяя дверца.
Афоня и Федос идут в сторону сцены. Вернее, идёт Афоня — походкой «негра-сутенёра». Федос же не идёт, а совершает сложное эволюционное движение: ноги перебирают, туловище зажато, бёдра сведены так, будто он пытается удержать внутри себя ядерную боеголовку.
И вдруг Федос останавливается. Замирает, как олень в свете фар приближающегося грузовика. Лицо его, и без того бледное, приобретает оттенок свежего свекольного кваса.
— Всё, — выдавливает он сдавленным голосом. — Афоня, я сейчас лопну.
Афоня продолжает жевать семечку — щёлкает её мастерски. Даже не поворачивает головы.
— Мне уже кажется, — продолжает Федос, закатывая глаза, — что тёплая струя бежит по моей ноге. А ведь там ещё ничего не бежит. Это фантом. Предчувствие. Организм издевается.
— Терпи, Федос, — невозмутимо говорит Афоня, сплёвывая шелуху. — Ты же мужик.
— Какое, на хрен, мужик?! — Федос сгибается пополам, складываясь, как перочинный нож, который пытаются закрыть без рук. Он хватается рукой за то место, которое в приличном обществе не называют вслух, но именно там сейчас разворачивались тектонические процессы.
И тут просроченная колбаса сказала своё веское слово.
Раздался звук. Это был не просто звук. Это была музыка сфер, если бы сферы были сделаны из ржавого линолеума, а музыку писал композитор, который всю жизнь мечтал о карьере истязателя. ТРЫ-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы-Щ-Щ-Щ-ЩЬ! — рявкнуло под Федосом так, что ближайшие голуби взлетели.
Бабушка с внуком, которые до этого раскачивались в такт «Валенкам», вздрогнули. Внук выронил пластилиновую зажигалку. Бабушка на секунду оторвалась от телефона.
— Надо же, — сказала она, но без осуждения, — Артист, видать, за душу берёт.
Внук поднял зажигалку и спросил:
— Бабуль, это дядя покакал?
— Молчи, — ответила бабушка, снова уставившись в телефон. — Не покакал, а художественно выразил несогласие с современной музыкой.
Два мужика — один в килте поверх треников, другой в пижаме с оленями — переглянулись. Пациент в килте уважительно кивнул. Пижамный пациент, который обнимался с ним при каждом аккорде, прошептал:
— Наш человек.
— Похоже на наш, — согласился килтовый. — Но тембр другой. У нас в палате Коля так же умеет, но он после кефира.
Тётка «А я думала, это сова» наконец открыла рот:
— А это не сова, — сказала она задумчиво.
Чувак с заклинанием «Пепе, шнейне, фа, ватафа» на секунду оживился, будто его инопланетный разум подсказал, что пора вмешаться, но передумал. Пожал плечами и снова потух.
Федос между тем не прекращал своей арии. Звуки лились один за другим, но уже не такими мощными аккордами, а дробью — как будто кто-то сыпал горох на раскалённую сковороду.
— Нет, — простонал Федос, приплясывая на месте. — … Я больше не могу. Кажись мне ногу оторвало. Ай-яй-яй-яй-яй!
Он начал метаться. Бежал в одну сторону. Возвращался. Бежал в другую ничего не помогало.
Афоня наконец соизволил повернуть голову. Сначала он посмотрел на Федоса. Потом на его сведённые судорогой ноги. Потом на то место, откуда доносилась эта симфония. Лицо его выражало смесь профессионального любопытства патологоанатома и лёгкого неодобрения.
— Федос, — спросил он хмуро. — Мать твою. Ты чо, уже обделался?
Федос не ответил. Потому что отвечать было некогда.
— Я… — начал было он, но новый звук — жалобный, писклявый, совсем не похожий на предыдущий монументальный рык — перебил его. Федос издал нечто среднее между «и-и-и-и» и «ы-ы-ы-ы», сжался и стал похож на сморщенный гриб.
Афоня замер. А потом его лицо изменилось. Расслабленное выражение сменилось сосредоточенным — как у терминала, который сканирует пространство. Взгляд скользнул по артисту на сцене (тот уже перестал петь и просто стоял с поднятым кулаком, видимо, ожидая, когда колонки снова оживут), по массовке из пациентов, по билетёрше в красной шапке, по очереди в туалет.
И наконец, зацепился за ярко-синюю кабинку. На дверце было выведено: «ПЛАТНЫЙ БИОТУАЛЕТ. 50 РУБ. За повторное посещение — скидка 10%».
— Платный, — произнёс Афоня с такой интонацией, будто объявлял приговор. Не радостно, не печально, а констатируя факт: ещё один винтик в машине цинизма.
Федос перевёл взгляд на кабинку. Потом на Афоню. В глазах его читалась вся история человеческого страдания: от первых людей, изгнанных из рая, до современного офисного работника, которому не повысили зарплату.
— У нас… — прошептал Федос панически, срываясь на фальцет, — у нас денег нет.
Афоня с минуту молчал. Щёлкал семечку. Потом улыбнулся — не той улыбкой, которая предвещает доброту, а той, которая предвещает авантюру.
— Понял, — сказал Афоня и поправил воротник пальто. — Сейчас ты увидишь чудеса уличной магии.
Он вынул изо рта шелуху, прицелился и бросил пластиковый стаканчик в урну. Стаканчик описал дугу, ударился о край урны, отскочил, проехался по асфальту и остановился у ног тётки «А я думала, это сова». Та посмотрела на него, потом на Афоню, потом снова на стаканчик и громко сказала:
— А я думала, это сова.
— Так и было задумано, — ответил Афоня, небрежно махнув рукой, и переключил внимание на кабинку. В его взгляде читалось: «Сейчас будет весело».
Камера местного телевидения, которую оператор всё это время держал на плече, наконец перестала трястись. Он переключил внимание с артиста (артист застыл в театральной позе и мычал себе под нос) на кабинку туалета, а с кабинки — на Афоню и Федоса. Картинка была что надо: двое колоритных мужчин, один из которых мелко подпрыгивает и издаёт странные звуки, а второй выглядит как режиссёр, который вот-вот отдаст команду «Мотор!».
Катя, заметив, что объектив смотрит не в её сторону, быстро сориентировалась и снова засияла в кадр.
— А вот и социальная инфраструктура! — провозгласила она, указывая рукой на синюю кабинку. — Кстати, обратите внимание, туалет ярко-синий — это чтобы его было видно из космоса. Очень удобно для работников леса. А также для всех, кто, как говорят у нас в народе, не отличает берёзу от сосны, но очень хочет приобщиться к природе!
Она сделала паузу и добавила, понизив голос до интимного шёпота:
— Говорят, если долго смотреть на этот туалет, он начинает смотреть на тебя. Но я проверять не буду, потому что у меня прямой эфир и я ещё не замужем.
Бабушка, стоящая с внуком в первом ряду массовки, краем уха услышала это и покачала головой.
— Замужем она не замужем, — проворчала бабушка. — А туалет платный.
Афоня между тем уже делал свой первый шаг к кабинке. Походка его изменилась: из расслабленно-наглой превратилась в деловую, почти официальную. Он шёл не как человек, желающий справить нужду, а как переговорщик, который сейчас заключит сделку века.
Федос, сжав бёдра так, что они могли бы служить пресс-папье, ковылял следом, не веря в успех.
— Афоня, — простонал он. — Ты уверен?
А камера оператора тем временем взяла их обоих крупным планом: двое мужчин, один с лицом авантюриста, другой с лицом мученика, на фоне поющего артиста и ярко-синей кабинки, которая ждала своего часа.
Ярко-синяя кабинка возле сцены. Табличка: «ПЛАТНЫЙ БИОТУАЛЕТ. 50 РУБ. Детский — 30 руб. Студентам скидка 5% при предъявлении справки из деканата, что ты действительно учишься, а не прогуливаешь пары». Мелким почерком приписано: «Иногородним — как повезёт».
Рядом стоит БИЛЕТЁРША — грузная женщина лет пятидесяти, в вязаной красной шапке, из которой торчит козырёк, собственноручно вырезанный из картонной коробки из-под телевизора. Поверх синего засаленного халата — жилет со светоотражающими полосками. Полоски отражают свет даже от лампочки в туалете, но солнце уже давно не видели. Билетёрша сидит на раскладном стульчике, читает дамский роман «Любовь в контейнере». Это уже третье прочтение, и она наконец поняла, что героиня должна была бросить героя на странице сорок три, а не на сто восьмидесятой. Но поздно. Книга закрыта, жизнь продолжается. Лицо её — каменный сфинкс, ни одна морщина не дрогнет. Разве что левая бровь иногда поднимается, когда кто-то пытается заплатить двадцаткой и попросить сдачу.
Перед кабинкой — ОЧЕРЕДЬ. Небольшая, но пёстрая, как ковёр в бабушкиной комнате. Толпа поклонников артиста-завхоза — человек пять-семь — переминается с ноги на ногу. Все хмурые, сосредоточенные, как перед экзаменом, который нельзя пересдать. У каждого в руках мятые купюры по пятьдесят рублей. Один пытается расплатиться мелочью, но билетёрша молча показывает ему табличку: «Монеты не принимаем, кроме десятирублёвых».
ОЧЕРЕДЬ (по порядку):
Бабушка с внуком. Тот самый внук, у которого не работала пластилиновая зажигалка. Теперь зажигалка валяется где-то под кустом, а внук приплясывает, держась за штаны обеими руками. Бабушка уже подсчитывает в уме: тридцать рублей за внука — это десять минут её пенсии. Но депутат обещал вафельный торт, так что расходы окупятся. Должны окупиться.
Два странных мужика — в килте и пижаме. Оба не понимают, зачем они здесь, но раз все стоят, то и они стоят. Килтовый тихонько напевает «Полёт шмеля», пижамный сжимает в кулаке пятьдесят рублей и смотрит на кабинку с нежностью, какую обычно испытывают к потерянной родине.
Дед с собачкой. Собачка уже успела нассать под куст и теперь сидит смирно, как плюшевая. Дед же переминается и косится на билетёршу. Из его кармана торчит поводок — верёвка, которую собака перегрызла час назад, когда дралась с крысой. Дед не заметил. Дед вообще перестал замечать детали после того, как вышел на пенсию.
Тётка из мема «А я думала, это сова». Она вообще не понимает, зачем пришла. Но раз все стоят — и она стоит. В руках у неё пакет из «Шестёрочки», в пакете — полбатона и скисший кефир. Она периодически поворачивает голову к сцене, потом к кабинке и произносит: «А я думала это сова...» Глубокая философская мысль, достойная Монтеня.
Чувак «Пепе, шнейне, фа, ватафа». Он смотрит на кабинку, шевелит губами и периодически выкрикивает свою магическую фразу. «Пепе, шнейне, фа, ватафа».
Бабушка с внуком подходит к билетёрше. Она наклоняется к уху каменного сфинкса и тычет пальцем в сторону чувака «Ватафа». Шёпотом, чтобы не услышали посторонние:
— Эт чё? Он молитву штоль, какую или заговор читает?
Билетёрша не поднимает глаз от книги, но бровь её лезет вверх. Она отвечает тоже шёпотом, но таким шёпотом, который слышно за версту:
— Это он так запоры у людей лечит. Метод народный, научно не доказанный. Но очередь, видите, стоит. Люди верят. Кстати, ваш внук у нас по детскому тарифу? Или уже исполнилось двенадцать? Покажите паспорт.
Бабушка растерянно хлопает глазами. Какой паспорт, если внуку восемь?
— Тогда тридцать рублей, — безапелляционно заявляет билетёрша. — И без фокусов.
Пока бабушка отсчитывает мелочь, внук уже не просто приплясывает — он начинает совершать круговые движения тазом, как египетский танцовщик, только менее грациозно.
— Бабуль, я сейчас умру, — шепчет он.
— Не умрёшь, — отвечает бабушка. — Я за тебя уже тридцать рублей заплатила. Умрёшь после, на свежем воздухе.
Билетёрша невозмутимо принимает плату. Купюры она прячет в нагрудный карман — там уже шелестит целое состояние, рублей триста-четыреста. Мелочь отправляется в банку из-под майонеза «Хозяюшка». Банка почти полная, края блестят. Работает билетёрша чётко, как автомат: «Пятьдесят. Детский тридцать. Следующий». Голос у неё монотонный, как у диктора метеосводки, который сообщает, что завтра опять будет дождь, и никто не удивится.
Очередь вздыхает. Скрип открывающейся двери кабинки. Входит внук. Дверь закрывается. Через минуту — входит бабушка? Нет, бабушка осталась снаружи, она просто проверяет, не забудут ли там внука. Она уже готова штурмовать кабинку, если через две минуты дверь не откроется.
Кабинка живёт своей жизнью. Из неё периодически доносятся звуки, которые не описать словами, но можно попытаться:
БЛЮ-АА-БЛЮ-АА-ААА! — глухое, предсмертное, как крик умирающего тюленя, которого заставили слушать оперу.
ТРЫ-Ы-Ы-Щ-Щ-Щ-Щ-ЩЬ! — классика, рвущийся линолеум. Соседи сверху уже привыкли, но голуби каждый раз взлетают.
БАХ! — что-то упало. Возможно, ведро. Возможно, надежды на светлое будущее. Или просто с полки рухнул освежитель воздуха «Морской бриз», который никто никогда не менял.
Внучок забегает в кабинку, дверь за ним закрывается с металлическим лязгом. Пауза. Тишина. Очередь замирает. И тут раздаётся оглушительный, басовитый, почти звериный:
БЛЮ-АА-АА-АА-АА-АА!
Глубокий, как из желудка мамонта, которого разбудили после ледникового периода и напоили кефиром. Кажется, зазвенели стёкла в ближайшем ЖЭКе.
Бабушка вздыхает, закрывает глаза и крестится. Не лицо, а воздух перед собой. Привычка.
Два странных мужика — в килте и пижаме — переглядываются. Пижамный одобрительно кивает, а килтовый произносит с уважением:
— Слушай, а парень перспективный. Наш человек.
— Наш, — соглашается пижамный. — Таких в секцию надо брать. Соревнования по дальности звука.
Билетёрша даже не поднимает глаз. Она уже слышала всё. Её ничем не удивить. Она переворачивает страницу романа и думает: «Героиня, конечно, дура. Но этот парень из кабинки — молодец. Тридцать рублей отработал на все сто». И приписывает мысленно в блокнотик: «Клиент № 7: перспективный. Взрослого тарифа достоин, но бабка сэкономила. Жалко».
СЛЕДОМ за сценой возле кабинки появляется ОПЕРАТОР местного телевидения. Он уже снимает всё подряд: то сцену с артистом (который сбился со счёта и машет руками как мельница, изображая, видимо, ветряную электростанцию), то синюю кабинку, то клиентов туалета. Крупный план: очередь, мятые купюры, внучок выходит из кабинки с блаженным лицом, каким улыбаются люди, только что вернувшиеся из космоса или избавленные от трёхдневного запора. Внук подходит к бабушке и торжественно сообщает:
— Бабуль... Там такое... Я больше никогда не буду есть.
— Не будешь, внучок, не будешь, — кивает бабушка, отводя глаза. — До следующего раза.
Катя (журналистка) старается говорить в камеру, но её то и дело перебивают звуки из кабинки. Она уже начала привыкать, но всё равно вздрагивает при каждом «БЛЮ-АА».
КАТЯ (в камеру, перекрывая очередной залп):
— Дорогие телезрители! Как мы видим, инфраструктура праздника работает в штатном режиме! Жители с удовольствием пользуются услугами…
(пауза, очередной звук: «ТРЫ-Ы-Ы-Щ!»)
…санитарно-техническими объектами. Это говорит о высоком уровне доверия к нашей администрации!
Оператор кашляет.
КАТЯ уже воодушевлённо, заглядывая в шпаргалку на ладони.
— А знаете, друзья, этот скромный ярко-синий домик — не просто место уединения! Это важный стратегический объект! По самым скромным подсчётам, за день он приносит в бюджет города до пятнадцати тысяч рублей. Это больше, чем штрафы за неправильную парковку! И это не считая детских 30 рублей и скидок для студентов — тех, кто предъявит справку из деканата, подтверждающую, что он действительно учится, а не просто ходит в столовую.
Она переводит дух и продолжает, повышая голос:
— На эти деньги уже отремонтировали два люка на проспекте Мира и закупили новые таблички на остановки! Правда, таблички перепутали местами, но это не страшно — главное, процесс идёт! Платите, граждане, за туалет! Платите и будьте здоровы! Ваш рубль сегодня — это скамейка в парке завтра! Или хотя бы одна лампочка в подъезде после завтра.