Дом Белой Луны

— Кровь серийного убийцы, — прошептал он, и в его голосе прозвучали нотки, которых Фома не ожидал, — нотки почти религиозного трепета. — Не простая. Выдержанная. Зрелая. Ты даже не представляешь, смертный… или кто ты там… что ты мне принёс. Эта кровь… она особенная. В ней есть ноты страха, гнева, отчаяния — да, — но есть и нечто большее. Есть душа. Искра. Последний крик жертвы, застывший в вечности. Это не напиток. Это произведение искусства.

Он долго, не меньше минуты, просто смотрел на бутылку, забыв обо всём на свете. Потом, с видимым усилием, отвёл от неё взгляд и спрятал в складках своего плаща.

— Пошли со мной, — сказал он Фоме и, не оглядываясь, вышел из барака.

Фома последовал за ним.

Они вышли во двор, и здесь, в ночной темноте, Дом Белой Луны выглядел ещё более угнетающе, чем днём. Зелёные факелы на стенах горели неровно, и их дрожащий свет выхватывал из мрака то кусок замшелой стены, то клочья паутины, то силуэт стражника, застывшего на посту. Но Ален не повёл Фому через двор. Он свернул к узкой, вырубленной прямо в скале лестнице, что уходила вверх, к замку.

Лестница была длинной и крутой. Ступени, стёртые тысячами ног, поблёскивали в свете факелов — влажные, скользкие, покрытые зеленоватым налётом. С обеих сторон лестницу обступали чёрные скалы, и на них, высеченные прямо в камне, громоздились лики — древние, выветренные, почти стёртые временем. Одни изображали вампиров в полный рост, с распростёртыми объятиями. Другие — сцены охоты: клыкастые фигуры, склонившиеся над людьми. Третьи были просто символами — луны, мечи, капли крови, — но все они дышали древностью, все они были свидетелями веков, прошедших над этим проклятым местом.

Фома поднимался вслед за Аленом, и с каждым шагом тяжесть давила на плечи всё сильнее. Не физическая тяжесть — иная. Та, что исходит от старых, пропитанных кровью и страданием камней. Стены замка, нависавшие над лестницей, казалось, впитывали свет факелов и не отдавали его обратно. Они были чёрными — не просто тёмными, а именно чёрными, как застывшая смола, — и в их глубине угадывалось какое-то движение. Не мыши. Не крысы. Что-то иное. Что-то древнее. Что-то голодное.

Наконец они достигли вершины и вошли в замок.

Коридоры Дома Белой Луны были узкими и высокими, словно рассчитанными на существ, которые не ходят, а парят. Потолки терялись во мраке, и оттуда, из этой черноты, свисали бесконечные полотнища паутины — толстой, слоистой, колышущейся от сквозняка. Факелы здесь горели тем же зеленоватым пламенем, но их свет был слабее, приглушённее, и он не столько освещал коридор, сколько создавал в нём причудливую, обманчивую игру теней. Тени эти метались по стенам, сплетались, разбегались, и чудилось, будто за каждым углом кто-то стоит. Кто-то ждёт. Кто-то следит.

Стены были украшены гобеленами — но какими гобеленами! Они не изображали ни охот, ни пиров, ни битв. Они изображали смерть. Медленную, мучительную, изощрённую. Вот человек, пронзённый дюжиной клинков, но всё ещё живой. Вот вампир, пьющий кровь из горла жертвы, и лицо его искажено экстазом. Вот луна — Белая Луна, — под которой на кольях висят тела, и их глаза, остекленевшие, но ещё живые, смотрят прямо на зрителя. Краски гобеленов поблёкли от времени, но красный — цвет крови — остался ярким, словно его подновляли. Словно гобелены питались кровью.

Пол коридора был выложен чёрными и алыми плитами, и их чередование создавало иллюзию движения — казалось, будто пол пульсирует, дышит, как живое существо. Шаги тонули в этом камне, и тишина стояла такая, что Фома слышал не только собственное дыхание, но и дыхание Алена — ровное, спокойное, размеренное.

Они миновали несколько поворотов, прошли через анфиладу залов — пустых, холодных, заставленных каменными скамьями и алтарями, — и, наконец, спустились по ещё одной лестнице, уходящей вниз. Здесь воздух стал холоднее, и запах — тот самый сладковатый запах гнили, что преследовал Фому повсюду в Болотах, — усилился. К нему примешался другой запах — запах старого камня, воска и ещё чего-то, не поддающегося определению. Может быть, запах самой смерти. Может быть, крови. Может быть, времени.

Они вошли в склеп.

Это был огромный зал, уходящий в темноту так далеко, что его дальняя стена терялась из виду. Потолок подпирали массивные каменные колонны, высеченные в форме скрещённых мечей, и каждая колонна была оплетена паутиной. Вдоль стен, рядами, стояли гробы. Но не простые деревянные ящики, в каких хоронили смертных. Нет — это были произведения искусства. Чёрный мрамор с золотыми прожилками, тусклое, покрытое патиной. Чёрное дерево, инкрустированное перламутром и костью. Гробы стояли на постаментах, украшенных барельефами, и каждый был уникален. Один походил на саркофаг древнего короля — с изваянием вампира в полный рост на крышке. Другой был строг и аскетичен — просто чёрный камень без единого украшения, но от него веяло такой мощью, что Фома невольно замедлил шаг. Третий был увит каменными розами, и их лепестки, казалось, шевелились в дрожащем свете факелов.

Между гробами стояли канделябры с чёрными свечами, и их пламя было зеленоватым, как и всё здесь. Воздух в склепе был настолько холодным, что изо рта — если бы у Фомы ещё шёл пар изо рта — вырывались бы клубы тумана. Но он не дышал. Никто здесь не дышал. И всё же тишина не была полной. Где-то в глубине склепа, на самой грани слышимости, звучало нечто вроде пения — низкого, вибрирующего, похожего на гудение болотных шершней. Может быть, это пели сами гробы. Может быть, те, кто лежал в них.

Ален подошёл к одному из гробов — тому самому, строгому, без украшений, — и склонился над ним. Его губы зашевелились, но Фома не слышал слов. Он стоял поодаль и наблюдал. Ален шептал что-то, и его шёпот, едва уловимый, вплетался в тишину склепа, как нить паутины. Он замолк, прислушался. Из гроба не донеслось ни звука — но, видимо, ответ был получен, потому что Ален выпрямился и, кивнув своим мыслям, развернулся.

— Идём, — бросил он Фоме.

Они покинули склеп и снова углубились в лабиринт коридоров. На этот раз путь был короче. Через несколько минут Ален остановился перед массивной дубовой дверью, окованной полосами чёрного железа. Он достал из складок плаща ключ — длинный, тонкий, с замысловатой бородкой, — отпер замок и распахнул дверь.

— Жди здесь, — сказал он.

Фома переступил порог. Комната, в которой он оказался, была невелика — шагов пять в длину и столько же в ширину. Каменные стены, грубо отёсанные, были покрыты всё той же вездесущей паутиной. У одной стены стояла простая лежанка, застеленная истлевшим, полусгнившим покрывалом. У другой — грубый деревянный стол, на котором горел одинокий факел. Не зелёный — обычный, живой, с жёлтым, колеблющимся пламенем. И это, как ни странно, пугало больше всего. Здесь, в царстве мёртвого зелёного огня, живой огонь казался чужеродным, неправильным, почти насмешкой. Он отбрасывал на стены пляшущие тени, и тени эти жили своей жизнью — дёргались, извивались, сплетались в причудливые фигуры.

В комнате не было окон. Только стены, лежанка, стол, факел. И тишина. Та самая тишина, что наступает, когда захлопывается дверь.

Ален, не прощаясь, вышел и запер дверь снаружи. Лязг замка прозвучал как приговор.

Фома остался один.

Он сел на лежанку и оглядел своё новое жилище. Оно было немногим лучше барака. Та же плесень. Та же сырость. Тот же холод. Но здесь, по крайней мере, не соседей и их стонов.

Он замер и прислушался. Тишина. Только факел потрескивает, да где-то далеко-далеко, в недрах замка, едва слышно гудит что-то — не то ветер, не то голоса, не то пение из склепа.

Фома откинулся к стене и закрыл глаза. Он сделал это. Он выбрался из барака. Он купил себе шанс. Пусть даже ценой предательства. Пусть даже ценой свободы Виго. Теперь оставалось только ждать.

Ждать, когда за ним придут. Ждать встречи с Люкой. Ждать возможности снять амулет. Ждать, когда он снова станет собой — не рабом, не узником, а Бароном Древнего Лагеря, высшим вампиром, повелителем шести кругов магии.

Он ждал. А замок вокруг него жил своей жизнью — древней, мрачной, пропитанной кровью и ужасом. И где-то там, в самом его сердце, на троне, упирающемся шпилем в Пелену, сидел Юверин. Вторая Великая Сфера. Цель. Враг.

Но это всё будет потом. А пока — тишина. Одиночество. Факел. И ожидание. Бесконечное, как сами Болота.

Глава 5

Шаги в коридоре послышались не сразу. Фома успел привыкнуть к тишине — к той особенной, давящей тишине, какая бывает только в старых замках, где каждый камень помнит кровь. Он сидел на лежанке, привалившись спиной к холодной стене, и смотрел на огонь факела. Жёлтое, живое пламя танцевало на сквозняке, и его танец завораживал. Но мысли Фомы были далеко — там, в склепе, где Ален шептал что-то древнему вампиру. Что он сказал? Кому он сказал? Люке? Или кому-то другому? И чем всё это обернётся для него самого?

Шаги раздались внезапно — чёткие, размеренные, уверенные. Они приближались, и Фома узнал поступь Алена: та же ритмичность, та же холодная, аристократическая неспешность. Лязгнул замок. Дверь отворилась.

На пороге стоял Ален. Всё тот же длинный чёрный плащ, всё тот же высокий воротник, всё то же бледное, словно выточенное из мрамора лицо. Но что-то в нём изменилось. Его взгляд, прежде надменный и оценивающий, теперь был... никаким. Пустым. Словно он смотрел не на Фому, а сквозь него. Или, может быть, вглубь него.

— Пошли за мной, — произнёс он коротко, и в его голосе Фома уловил нотку, которой не было раньше. Настороженность? Любопытство? Или, может быть, страх?

Фома поднялся и вышел в коридор. Ален уже шёл вперёд, и его плащ развевался за спиной, как чёрное крыло. Они двинулись по коридору — тому самому, которым Фома шёл несколько часов назад, но теперь всё казалось иным. Может быть, потому, что факелы горели ярче. Может быть, потому, что паутина, свисавшая с потолка, стала гуще. А может быть, потому, что сам воздух изменился — стал плотнее, тяжелее, словно пропитался ожиданием.

Они миновали анфиладу залов — пустых, холодных, заставленных каменными скамьями. Прошли мимо гобеленов, изображающих смерть. Свернули к лестнице.

Лестница уходила вверх. Бесконечно вверх. Это была не та лестница, по которой они спускались в склеп, — та была широкой и пологой, вырубленной в скале. Эта же была узкой, винтовой, зажатой между двумя стенами, и её ступени, стёртые тысячами ног, напоминали клавиши древнего, замолкшего органа. Факелы на стенах горели зеленоватым пламенем, и их свет, дрожащий и неверный, выхватывал из темноты то барельеф с оскаленной пастью, то пучок паутины, то скрюченную тень, которая исчезала, стоило приблизиться.

Они шли долго. Очень долго. Фома считал ступени — сначала из любопытства, потом по привычке, потом просто, чтобы занять мысли. Сто. Двести. Триста. Лестница всё не кончалась. Она вилась и вилась, как змея, забравшаяся в башню, и с каждым витком воздух становился холоднее, а тишина — глубже. Казалось, они поднимаются не просто в верхние ярусы замка, а в какое-то иное измерение, где время текло иначе и пространство искривлялось.

Наконец лестница кончилась. Они вышли в небольшой тамбур, украшенный двумя статуями — гигантскими чёрными летучими мышами с распростёртыми крыльями, высеченными из обсидиана. Глаза статуй горели багровыми рубинами, и их взгляд, казалось, следил за каждым движением. Ален даже не взглянул на них — он прошёл мимо, как проходит мимо привычной мебели. Фома, напротив, задержался на мгновение. Ему почудилось, что рубиновые глаза дрогнули.

Двери, к которым они подошли, были огромны — в три человеческих роста, — и сделаны они были не из дерева, не из камня, а из чего-то, что Фома не смог определить. Материал отливал тусклым металлическим блеском, но был полупрозрачным, как мутное стекло. По его поверхности пробегали тёмные волны, словно внутри жила какая-то жидкость. На створках были вырезаны две луны — белая и чёрная, — и меч, рассекающий их пополам. Ален коснулся двери ладонью, и она бесшумно отворилась.

Они вошли в зал.

Огромный зал. Колоссальный. Такой, что его дальние стены терялись в полумраке, а потолок уходил вверх настолько высоко, что факелы, горевшие на нём, казались далёкими звёздами. Зал был круглым — идеально круглым, словно его спроектировал не архитектор, а математик, одержимый совершенством формы, — и его стены, сложенные из чёрного, отполированного до зеркального блеска камня, отражали свет факелов, множа его и дробя.

В центре зала стоял стол. Такой же огромный, как и сам зал, — длинный, массивный, вытесанный из цельного куска чёрного дуба. Его поверхность, отполированная временем и тысячами прикосновений, блестела в свете факелов, и на ней, расставленные через равные промежутки, стояли кубки из тёмного, почти чёрного хрусталя. В кубках темнела густая, маслянистая жидкость.

За столом сидели вампиры.

Их было много — около трёх десятков, — и каждый был страшен по-своему. Фома, обведя их взглядом, мгновенно понял иерархию этого места. Она читалась во всём: в одежде, в позах, в выражении лиц.

Ближе к дальнему концу стола, по обеим сторонам, сидели высшие вампиры. Те, кого Фома уже видел раньше — в Древнем Лагере, в свите Барона. Они были облачены в доспехи — тяжёлые, пластинчатые, из чёрного железа и крокодильей кожи, — и их длинные, заострённые уши торчали в стороны, ловя каждый звук. Их лица, вытянутые, хищные, с выступающими клыками, были напряжены, а багровые глаза следили за Фомой с холодным, оценивающим интересом. Они держались прямо, но в их осанке не было величия — только дисциплина, вымуштрованная веками службы. Это были воины. Стражи. Псы Древних.

Ближе к центру стола, занимая самые удобные и почётные места, сидели Древние.

Древние... Это были не просто вампиры. Это были существа, в которых человеческого осталось так мало, что их можно было принять за порождения иного мира. Их кожа, бледная до прозрачности, обтягивала черепа так туго, что под ней проступали кости. Глаза горели глубоким, багровым огнём — не просто красным, а именно багровым, с алыми прожилками, — и в их глубине угадывались века, прожитые во тьме. Их уши, длинные и тонкие, были не просто заострены — они были украшены костяными кольцами, продетыми в мочки и хрящи, и каждое такое кольцо, по слухам, означало убитого врага. Их волосы, белые как снег, струились по плечам, иные были заплетены в тонкие косицы, иные — свободно ниспадали, касаясь спинок высоких, похожих на троны кресел.

Одежды Древних были под стать им самим — древние, роскошные и пугающие. Мантии из чёрного бархата, расшитые рунами, светящимися тусклым багровым светом. Плащи из кожи болотных крокодилов, скреплённые застёжками из кости людоедов. Наплечники, выкованные в форме черепов — не человеческих, а каких-то иных, вытянутых, с рогами, — и эти черепа, казалось, шептали что-то на мёртвом языке. У каждого Древнего на шее висел амулет, но не простой, не проклятый — символ Белой Луны, исполненный из чёрного железа и украшенный рубином, горящим как капля крови. И у каждого за спиной, на спинке кресла, висел меч — длинный, узкий, с клинком, покрытым вязью рун, и рукоятью, обмотанной кожей.

Они не шевелились. Они сидели неподвижно, как статуи, и только глаза их двигались — медленно, неотрывно следя за Фомой. И в этих глазах читалось не любопытство. Не удивление. Читалась древняя, бездонная, всепоглощающая жажда. Голод, который не утолить ни крысиной кровью, ни человеческой, ни кровью серийного убийцы. Голод, который могла утолить только сила.

Но самым страшным был тот, кто сидел во главе стола.

Юверин.

Если Древние казались существами, прожившими века, то Юверин выглядел так, словно он был старше самого времени. Это был не просто старый вампир — это была развалина. Его лицо было так изборождено морщинами, что напоминало карту древнего, давно исчезнувшего мира — каждая складка, каждая трещина была руслом высохшей реки, по которой когда-то текла кровь. Кожа, истончившаяся до состояния пергамента, обтягивала выступающие скулы, глубокие глазницы, острый, как клюв хищной птицы, нос. Губы его были тонкими, бескровными, и за ними угадывались клыки — длинные, пожелтевшие от времени, но всё ещё острые. Глаза... глаза Юверина были не багровыми. Они были алыми. Чистого, яркого, пульсирующего алого цвета, словно две капли свежей крови, и в их глубине не было ничего — ни злобы, ни гнева, ни даже голода. Только бездна.

Он сидел на троне, высеченном из цельного куска чёрного мрамора, и его иссохшие, похожие на когти руки покоились на подлокотниках. На его голове была корона — простая, грубая, выкованная из чёрного железа, — и в центре её горел огромный рубин, тот самый, что Фома видел на гербе Дома Белой Луны. Белая Луна, пронзённая тремя мечами. Корона сидела на его голове криво, но в этой кривизне было больше величия, чем во всех коронах, которые когда-либо носили смертные короли.

За спиной Юверина, возвышаясь над троном, стоял гроб.

Это был не просто гроб — это был монумент. Огромный, массивный, вытесанный из цельного чёрного мрамора с золотыми прожилками, которые в свете факелов казались молниями, застывшими в камне. Его крышка была украшена барельефом, изображавшим всё ту же Белую Луну, но здесь она была не пронзена мечами — она парила над полем боя, и под ней армии вампиров, высеченные с мельчайшими деталями, шли в вечную атаку. По углам гроба стояли четыре изваяния — четыре летучие мыши с распростёртыми крыльями, вырезанные из обсидиана, с глазами из алых рубинов. Казалось, они охраняют покой того, кто лежит внутри. Или того, кто восседает перед ним.

Когда Ален и Фома вошли в зал, всё изменилось.

Тишина, и без того глубокая, стала абсолютной. Лязгнув, закрылась дверь за спиной. Факелы на стенах дрогнули, словно от сквозняка. И все вампиры — все до единого, от высших стражей до древних аристократов — повернули головы.

Их ноздри затрепетали.

Фома шёл вслед за Аленом, и его шаги — босые, бесшумные — отдавались в тишине лишь благодаря эху, многократно усиленному стенами. Он чувствовал, как взгляды впиваются в него, как щупальца невидимых голодных тварей. Вампиры принюхивались — долго, глубоко, с присвистом, — и их лица искажались гримасой недоумения. Они не чувствовали его. Они чуяли пустоту. И эта пустота пугала их больше, чем любой запах. Они переглядывались, шептались, и их шёпот, похожий на шорох крыльев, разносился по залу.

Ален остановился в нескольких шагах от стола. Фома остановился рядом. И в этот момент голос — древний, надтреснутый, но полный скрытой, нечеловеческой силы, — разорвал тишину, как нож разрывает гнилую ткань.

— Кто ты?

Это спросил Юверин. Он не повернул головы — только его алые глаза медленно, очень медленно переместились и уставились на Фому. И под этим взглядом, казалось, сам воздух заледенел.

Фома открыл рот, собираясь начать свою старую легенду — про Пустоши, про караван, про людоедов, — но Юверин поднял руку. Всего лишь поднял руку — тонкую, иссохшую, похожую на ветку мёртвого дерева, — и Фома осёкся.

— Хватит, — произнёс Владыка. — Я слышал достаточно лжи. Ален рассказал мне всё. — Он помолчал, и его алые глаза сузились. — Ты не торговец. Ты не из Пустошей. Ты — никто. Пустота в форме человека. И я хочу знать, что ты такое.

Он повернул голову — едва заметно, на какой-то неуловимый градус — и посмотрел на одного из Древних.

— Ресо.

Древний, к которому обратился Юверин, поднялся. Он был высок и тощ, как скелет, обтянутый кожей, и его мантия, расшитая рунами, волочилась за ним, как саван. Его лицо, более живое, чем у Юверина, но всё же тронутое печатью веков, выражало холодное, бесстрастное внимание. Он подошёл к Фоме — его шаги были бесшумны, как у призрака, — и остановился в шаге от него.

— Сними с него амулет, — приказал Юверин.

Ресо протянул руку. Его пальцы, длинные и узловатые, с когтями, покрытыми чёрным лаком, коснулись амулета. Он не стал дёргать, не стал ломать — он просто что-то прошептал, едва слышно, на древнем, шипящем языке, и амулет, тот самый амулет, что выдержал удар камня, что убил Атилу, что насмехался над Фомой неделями, — упал. Просто упал, как сухой лист, и со звоном ударился о каменный пол.

И мир взорвался.

Фома почувствовал, как сила — та самая сила, что была заперта в нём, — рванулась наружу, заполняя каждую клетку его мёртвого тела. Это было похоже на пробуждение после долгого, мучительного сна. Мана, бесконечная, неиссякаемая, хлынула в его жилы, и интерфейс перед его внутренним взором вспыхнул — больше не красным, тревожным, а ярким, сияющим, ликующим:

[Амулет Проклятия снят!]

[Мана: восстановлена.]

[Заклинания кругов 1–6: активны.]

[Вампирские способности: активны.]

[Истинная невидимость: активна.]

[Вампирское обольщение: активно.]

[Меч Ночи: активен.]

[Призыв вампира: активен.]

[Удар Ночи: активен.]

[Полёт: активен.]

Он снова был собой. Не рабом. Не узником. Не торговцем из Пустошей. Он был Фомой, Бароном Древнего Лагеря, высшим вампиром, повелителем шести кругов магии, обладателем Великой Сферы. И он был готов.

Юверин снова принюхался. На этот раз — по-настоящему. Его ноздри, тонкие и острые, затрепетали, втягивая воздух. Он водил носом из стороны в сторону, словно гончая, взявшая след. Но его лицо, вместо того чтобы проясниться, исказилось гримасой раздражения. Он не чувствовал ничего. Великая Сфера, даровавшая Фоме способность скрывать свою сущность, работала безупречно. Даже перед самим Владыкой Ночи.

Тогда Юверин сделал то, чего Фома не ожидал.

Он выпрямился на своём троне. Его спина, сгорбленная, иссохшая, на мгновение распрямилась, и он стал выше, страшнее. Его алые глаза вспыхнули с новой силой, и из его горла вырвался звук — низкий, вибрирующий, древний, как само время. Он произнёс заклинание. Не на том языке, на котором говорили в Котле. Не на том, которому учил Милон. Это был язык, на котором говорили вампиры, когда мир был молод. Язык силы. Язык крови. Язык приказа.

— Я, Юверин, повелитель Дома Белой Луны, Владыка Ночи, приказываю тебе: покажи свою сущность!

И Фома не смог сопротивляться.

Приказ прозвучал не как просьба — как удар. Он проник в самую глубину его существа, туда, где таилась вампирская природа, и рванул её наружу. Фома почувствовал, как его тело начинает меняться. Кости захрустели, перестраиваясь. Мышцы вздулись, разрывая ткань балахона. Позвоночник выгнулся дугой. Кожа на спине лопнула, и из разрывов, как два чёрных паруса, вырвались огромные перепончатые крылья. Они росли, ширились, разворачивались, и их тень накрыла весь зал — от стены до стены, от пола до потолка. Огромная чёрная летучая мышь, трёхметровая, с кроваво-красными глазами, горящими в полумраке, предстала перед собранием вампиров во всей своей ужасающей, первобытной мощи.

Зал ахнул.

Это был не просто вздох — это был коллективный, синхронный выдох, полный изумления, страха и... восхищения. Высшие вампиры, те, что сидели ближе к выходу, отпрянули, хватаясь за мечи. Но Древние — Древние остались неподвижны. Они смотрели на Фому, и в их багровых глазах читалось узнавание. Они видели перед собой не низшего вампира. Не высшего. Они видели равного. Высшего вампира такой силы, какой не обладал никто в этом зале, кроме самого Юверина.

Фома в порыве ярости, всё ещё не контролируя превращение, рванулся вперёд. Его крылья, огромные, перепончатые, хлопнули, подняв ветер, от которого пламя факелов заколебалось. Он хотел напасть на Юверина — прямо сейчас, не откладывая, вонзить клыки в его иссохшую шею и покончить с этим. Но какая-то часть его — та самая, что когда-то была Фомой-ремесленником, а потом стала Фомой-стратегом, — остановила его. Вампиров было слишком много. Древние, высшие, стража — их было три десятка, и каждый из них был вооружён, каждый был опытен, каждый был предан Юверину. Даже с его силой, даже с магией шестого круга — он не выстоял бы против всех. Это было бы самоубийством. А он не имел права умирать. Пока не имел.

Юверин не шелохнулся. Его лицо, изборождённое морщинами, осталось бесстрастным. Только алые глаза блеснули — не гневом, не страхом, а чем-то похожим на удовлетворение.

— Итак, — произнёс он, и его голос, надтреснутый и древний, разнёсся по залу. — Высший вампир. Равный мне по силе. И зачем ты здесь?

Фома сделал глубокий вдох — уже не для того, чтобы успокоиться, а чтобы подавить остатки ярости, — и выпрямился. Его ответ должен был быть идеальным.

— Я здесь, Владыка, чтобы служить тебе.

Тишина. Даже факелы, казалось, перестали трещать.

— Кто обратил тебя? — спросил Юверин, и в его голосе впервые прозвучало нечто, чего Фома не ожидал: напряжение. Ожидание.

— Твой брат, — ответил Фома, и каждое слово упало в тишину, как камень в воду. — Гадар.

Зал замер.

Наступившая тишина была такой глубокой, такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Вампиры перестали шептаться. Высшие застыли, как изваяния. Древние переглянулись — впервые за всё время. И в их взглядах читалось нечто, чего Фома не видел раньше: страх. Или, может быть, память. Память о чём-то древнем, тёмном, что они надеялись забыть навсегда.