Дом Белой Луны

Юверин молчал. Его лицо, и без того неподвижное, превратилось в маску. Но его глаза — его алые глаза — горели. Горели огнём, в котором смешались ненависть, боль и что-то ещё. Что-то, чего Фома не мог понять.

— Значит, — произнёс он наконец, и его голос был тих, почти шёпот, — этот предатель выжил.

— Выжил, Владыка, — подтвердил Фома.

Юверин помолчал, переваривая услышанное. Потом его тонкие губы искривились в подобии усмешки — горькой, ядовитой.

— И почему же ты решил предать его?

Вопрос прозвучал как пощёчина. Фома почувствовал, как внутри снова закипает ярость, но подавил её. Он посмотрел Юверину прямо в глаза — в эти алые бездонные провалы — и ответил. Его голос был ровным, но в нём звенела сталь.

— А с чего ты взял, что я собрался его предать?

По залу пронёсся шелест — вампиры зашептались, задвигались. Кто-то из высших положил руку на меч. Ален, стоявший рядом с Фомой, побледнел ещё больше и попятился. Но Юверин не шелохнулся. Только его глаза сузились, и в их алой глубине зажёгся холодный, расчётливый огонь.

— Это слишком самоуверенно, — произнёс он. — Ты не боишься, что я убью тебя прямо здесь и сейчас?

И тогда Фома сделал то, чего никто не ожидал.

Он включил своё вампирское обаяние. Не то, которому научился от Гадара, — нет. Он включил ту особую, усиленную Великой Сферой способность, которую получил в наследство от Ксенагора и самого Котла. Его голос, когда он заговорил, изменился. Он стал глубже, мягче, обволакивающе. Он проникал в разум, минуя защиту, и касался самых глубоких, самых древних струн вампирской души.

— А почему ты думаешь, — произнёс он, и каждое слово падало, как капля крови в чашу, — что ты меня убьёшь, а не я тебя?

Древние замерли. Высшие вампиры затаили дыхание. Даже Ресо, всё ещё стоявший рядом, отступил на шаг.

— И вообще, — продолжал Фома, и его голос стал ещё мягче, ещё глубже, — можно никого не убивать. Я пришёл не за твоей смертью, Владыка. Я пришёл за правдой. Я хочу знать, почему ты пытался убить своего старшего брата.

Он выдержал паузу. Зал, затаив дыхание, ждал.

— Расскажи мне, Юверин. Расскажи, что произошло. И тогда я решу, кому служить.

Юверин долго смотрел на него — долго и пристально. Потом его плечи, обтянутые мантией, чуть опустились. Алый огонь в его глазах потускнел, стал мягче. Вампирское обаяние Фомы работало. Оно не подчиняло — оно успокаивало, гасило гнев, пробуждало желание говорить.

— Ты хочешь знать правду? — переспросил Юверин, и в его голосе прозвучала усталость. — Хорошо. Слушай.

Он откинулся на спинку трона, и его лицо на мгновение стало не лицом Владыки Ночи, а лицом старого, очень старого человека, который прожил слишком долго и помнил слишком много.

— Мы были братьями, — начал он. — Гадар и я. Мы вместе создали Дом Белой Луны. Вместе правили Болотами. Вместе держали в страхе всех — и людей, и вампиров, и тварей, что живут в топях. Мы были равны. Он был сильнее, я был мудрее. Он вёл в бой, я правил. И так было триста лет.

Он замолчал, и его взгляд устремился куда-то вдаль, сквозь стены замка, сквозь Болота, сквозь саму Пелену.

— А потом появились людоеды. Они вышли из топей — огромные, страшные, с кожей, похожей на камень. Наши клыки не брали их шкуру. Наши мечи оставляли лишь царапины. Они стали нападать на караваны, на патрули, на охотников. И Гадар предложил союз. Он сказал: «Давай договоримся с ними. Дадим им кров, дадим им мясо, дадим им землю — и они станут нашими псами». Но я отказался. Я сказал: «Мы — вампиры. Мы — высшая раса. Мы не заключаем союзов с животными». Тогда Гадар решил действовать за моей спиной.

Юверин сжал пальцы на подлокотнике, и дерево под ними жалобно заскрипело.

— Он вступил в сговор с людоедами. Он обещал им Дом Белой Луны. Он обещал им мою голову и головы всех Древних, которые не поддержат его. Он хотел устроить резню — прямо здесь, в этом самом зале. И ему почти это удалось.

— Почти? — переспросил Фома.

— Меня предупредили, — ответил Юверин. — Один из людоедов, старый шаман, предал своего вождя и пришёл ко мне. Он рассказал всё: и про заговор, и про план нападения, и про то, что Гадар уже обратил нескольких высших вампиров в своих слуг. Я не хотел верить. Гадар был моим братом. Моим старшим братом. Но когда я пришёл к нему, он не стал отпираться. Он сказал: «Ты слаб, Юверин. Ты боишься силы. Ты боишься величия. С тобой Дом Белой Луны обречён. Я должен занять твоё место». И он напал на меня. Прямо там, в его покоях. Мы сражались. Он был сильнее — он всегда был сильнее. Но мне помогли. Древние встали на мою сторону. Гадара схватили, заковали в цепи и бросили в самую глубокую темницу.

Юверин замолчал.

— Но ты не убил его, — сказал Фома.

— Я не смог, — ответил Владыка, и в его голосе прозвучала горечь. — Он был моим братом. Я надеялся, что он одумается. Я надеялся, что время изменит его. Я оставил ему жизнь. А он... — Юверин поднял голову и посмотрел на Фому. — А он, я вижу, использовал эту жизнь, чтобы создать тебя.

Тишина снова повисла в зале. Фома молчал. История, рассказанная Юверином, была складной, логичной, убедительной. Но в ней были нестыковки. Гадар рассказывал другое. Он вспомнил слова Гадара, сказанные в склепе: «Всё не то чем». И ещё: «Юверин предал меня». Кто из них лгал? Кто был прав? И можно ли вообще верить вампирам, которые прожили триста лет и привыкли плести интриги, как пауки плетут паутину?

— Я должен подумать, — произнёс он, наконец. — Мне нужно поговорить с твоими людьми. С Древними. Со стражей. С теми, кто помнит те события. Если ты говоришь правду... — он выдержал паузу, — ...я приведу к тебе Гадара. Но если ты лжёшь... — его голос зазвенел металлом, — ...мы сразимся. По старым традициям. Один на один. Ты и я.

Юверин долго смотрел на него — долго и пристально. Потом его тонкие губы дрогнули, и по лицу пробежала тень усмешки.

— Мне скрывать нечего, — произнёс он. — Говори, с кем хочешь. Спрашивай, о чём хочешь. Я не боюсь правды. — Он помолчал, потом повернул голову к своему помощнику. — Ален!

Ален, всё ещё бледный как смерть, выступил вперёд.

— Да, мой Владыка.

— Выдели ему комнату, полагающуюся его статусу, — приказал Юверин. — Он наш гость. Равный мне. Пусть ему будут оказаны все почести.

— Да, мой Владыка, — повторил Ален и низко поклонился.

Фома закрыл глаза и медленно, усилием воли, начал сворачивать свою вампирскую сущность. Крылья втянулись в спину, кости хрустнули, возвращаясь в человеческую форму. Через несколько секунд он снова стоял в зале — человек в изорванном чёрном балахоне, босой, но с глазами, горящими красным огнём. И теперь никто — никто в этом зале — не смотрел на него как на раба.

Вампиры провожали его взглядами. Высшие стражи склонили головы в знак уважения. Древние, те самые Древние, что ещё минуту назад сверлили его голодными глазами, теперь смотрели на него с чем-то похожим на восхищение. Ален, надменный, холодный Ален, превратился в покорного слугу. Он подошёл к Фоме и низко, почтительно поклонился.

— Прошу вас, господин, — произнёс он, и в его голосе не было ни тени прежней насмешки. — Следуйте за мной.

Фома бросил последний взгляд на Юверина. Владыка Ночи сидел на своём троне неподвижно, и его алые глаза, горящие в полумраке, провожали гостя. В этих глазах читалось многое: любопытство, настороженность, расчёт. Но не страх. Юверин не боялся. И это, как ни странно, внушало уважение.

Фома развернулся и пошёл вслед за Аленом. Они вышли из зала, миновали тамбур со статуями летучих мышей и начали спускаться по винтовой лестнице. Ступени, стёртые тысячами ног, мелькали внизу. Факелы на стенах горели всё тем же зеленоватым пламенем, но теперь оно не казалось Фоме зловещим. Оно казалось... привычным.

Он был свободен. Амулета на шее больше не было. Сила вернулась. И где-то там, впереди, его ждала комната, достойная Барона.

А потом — разговоры. Поиски правды. И, возможно, дуэль.

Но это всё будет завтра. А сегодня он наконец-то снова был собой.

Глава 6

Разговоры с вампирами Дома Белой Луны заняли у Фомы почти весь следующий день. Он говорил с высшими стражами — теми, что стояли у ворот и на стенах, — и они, ещё вчера смотревшие на него как на грязь под ногами, теперь отвечали почтительно, хоть и с опаской. Он говорил с надсмотрщиками, что заменили Виго, — они мялись, отводили глаза и явно боялись сказать лишнего. Он говорил даже с низшими вампирами-рабами, которые жались к стенам и дрожали от одного его взгляда. Но никто — никто — не мог рассказать ему правду. Все они либо не знали подробностей, либо повторяли официальную версию: Гадар предал, Юверин спас, Древние встали на сторону Владыки.

Но один вампир, старый и дряхлый, служивший ещё во времена, когда Гадар и Юверин правили вместе, обмолвился вскользь, что на Болотах, у Змеиной заводи, стоит лагерь людоедов. Тех самых, с которыми Гадар якобы пытался заключить союз. Фома запомнил это. Людоеды могли знать правду. Людоеды могли подтвердить или опровергнуть слова Юверина. И людоеды — что было немаловажно — не умели лгать так изощрённо, как вампиры.

Он вызвал Алена.

Помощник Юверина явился почти мгновенно — видимо, ему было приказано не спускать с Фомы глаз. Он вошёл в комнату, всё такой же статный, всё в том же длинном плаще, но без прежней надменности. Его лицо, бледное и непроницаемое, выражало почтительную готовность.

— Я узнал, где свиток, — произнёс Фома без предисловий. — Тот самый, что людоеды отобрали у моего каравана.

Ален моргнул. Его багровые глаза блеснули.

— Тот свиток, что предназначался Люке? — уточнил он.

— Он самый, — кивнул Фома. — На Болотах стоит лагерь людоедов. Тех, что напали на меня. У них свиток. Нужно его вернуть.

Ален задумался. Потом его губы растянулись в холодной, хищной усмешке.

— Я соберу отряд, — сказал он.

И он собрал.

Через час у главных ворот Дома Белой Луны выстроился отряд из сорока высших вампиров. Это было зрелище, от которого даже у Фомы — видавшего многое — пробежал холодок по спине. Сорок хищников в чёрной крокодильей броне, с длинными узкими мечами на поясах и алебардами в руках. Их вытянутые лица с горящими багровыми глазами были бесстрастны, но в их неподвижности чувствовалось нетерпение — как у своры гончих перед травлей. Длинные заострённые уши торчали в стороны, ловя каждый звук. Клыки, выглядывавшие из-под верхней губы, поблёскивали в зеленоватом свете факелов. Они стояли ровными шеренгами, плечом к плечу, и их чёрные плащи колыхались на болотном ветру, как крылья.

Ален стоял во главе отряда. Он был единственным, кто не носил доспеха, — его плащ из плотной чёрной ткани, подбитый алым шёлком, развевался за спиной, и в руке он держал всё тот же тонкий жезл с кристаллом.

Фома вышел из ворот и остановился перед строем. Сорок пар багровых глаз уставились на него. Он не стал говорить речей — они были не нужны. Он просто закрыл глаза и начал превращаться.

Кости захрустели, перестраиваясь. Позвоночник выгнулся дугой. Кожа на спине лопнула, и из разрывов, словно два чёрных паруса, вырвались огромные перепончатые крылья — каждое длиной в несколько метров, с острыми когтями на концах. Тело росло, вытягивалось, и через несколько мгновений перед строем вампиров стояла трёхметровая чёрная летучая мышь. Её шерсть была цвета безлунной ночи, густая и гладкая, и на ней не было ни единого пятнышка. Глаза горели кроваво-красным огнём, и в их глубине пылала ярость. Когти на лапах — длинные, изогнутые, острые, как серпы, — царапали каменные плиты. А крылья... крылья были огромны. Когда Фома расправил их, они накрыли тенью весь строй вампиров, и зеленоватый свет факелов померк.

— Вперёд, — прорычал он, и его голос, низкий и вибрирующий, разнёсся над Болотами.

Он взмахнул крыльями и взмыл в воздух. Сорок вампиров последовали за ним.

Их превращение было почти синхронным. Зазвучал хруст костей, затрещала ткань плащей — и через минуту над Болотами уже летела стая. Сорок одна летучая мышь, выстроившись клином, рассекала влажный, пропитанный туманом воздух. Фома летел впереди — самая большая, самая чёрная, самая смертоносная. Его крылья, размеренные и мощные, взбивали туман, оставляя за собой вихрящиеся воронки. Остальные вампиры держались позади и по бокам. Их окраска была разной: одни были серыми, как болотный мох, другие — коричневыми, как гнилая кора, третьи — бурыми с тёмными разводами. У некоторых на перепонках проступали багровые прожилки, и они светились в тумане, как тлеющие угли. Их глаза — десятки пар багровых огней — горели в сером небе, и со стороны эта стая выглядела как порождение кошмара.

Внизу проплывали Болота. Чёрная вода, кочки, поросшие чахлой травой, скрюченные деревья — всё это сливалось в размытую, однообразную картину. Лягушки, почуяв над собой хищников, замолкли. Болотные крокодилы, лежавшие на илистых отмелях, поднимали головы и провожали стаю немигающими взглядами. Змеи прятались в камыши. Даже болотные шершни, гудевшие над топью, разлетались в стороны, уступая дорогу.

Летели недолго. Лагерь людоедов показался впереди — скопление грубых, приземистых хижин, сложенных из гнилых брёвен и обмазанных глиной. Хижины стояли на островке посреди топи, окружённые частоколом из заострённых кольев. В центре лагеря горел большой костёр, и дым от него поднимался к серому небу, смешиваясь с туманом. Вокруг костра, между хижинами, двигались фигуры — огромные, неуклюжие, с кожей, похожей на дублёную мозоль.

Людоеды.

Их было около шестидесяти — мужчины, женщины, детёныши. Они занимались своими повседневными делами, не подозревая о надвигающейся угрозе. Несколько самок свежевали крокодила, подвешенного за задние лапы к перекладине. Их массивные руки, похожие на кувалды, ловко орудовали каменными ножами, и куски чешуйчатой плоти падали на глиняные блюда. Детёныши людоедов — ростом с человека, но ещё сохранившие некоторую неуклюжесть, — возились в грязи, играя костями. Самцы что-то строили: возводили ещё одну хижину, таская огромные брёвна на плечах, и их кожа, покрытая наростами, блестела от пота. Кто-то пропалывал грядки с болотными грибами. Кто-то точил колья для частокола. Лагерь жил своей жизнью — грубой, примитивной, но мирной.

И вдруг с неба ударила смерть.

Фома спикировал первым. Он сложил крылья и рухнул вниз, как чёрная молния, и его когти вонзились в спину самого крупного людоеда — того, что тащил бревно. Раздался хруст, и людоед рухнул лицом в грязь, даже не успев вскрикнуть. Фома взмыл вверх, унося в когтях кусок мяса, и тут же снова спикировал — на этот раз на самку, свежевавшую крокодила. Его крылья ударили её по голове, и она отлетела в сторону, врезавшись в частокол. Колья треснули.

А следом за Фомой в лагерь ворвалась вся стая.

Сорок вампиров обрушились на людоедов с неба, как ураган из клыков и когтей. Они не издавали боевых кличей — вампиры вообще редко кричат в бою. Они дрались молча, и от этого их атака была ещё ужаснее. Визжали только людоеды.

Серый вампир с рваным ухом спикировал на самца, стоявшего у костра, и вцепился ему в плечо. Его клыки, не способные пробить шкуру, вонзились в глазницу — единственное уязвимое место. Людоед заревел, замотал головой, но вампир уже рвал его лицо, выдирая куски плоти. Кровь — тёмная, почти чёрная — хлестала во все стороны.

Коричневая летучая мышь с багровыми прожилками на крыльях села людоеду на плечи — огромному самцу, который размахивал каменным топором, пытаясь отбиться. Вампир обхватил его голову передними лапами, упёрся задними в спину и рванул. Раздался влажный, хрустящий звук, и голова людоеда отделилась от тела, оставшись в когтях вампира. Тело, фонтанируя кровью, сделало ещё два шага по инерции и рухнуло.

Два вампира набросились на самку, которая пыталась бежать к воде. Один вцепился ей в ногу, другой — в руку. Они тянули в разные стороны, и плоть людоеда, не выдержав, разорвалась пополам. Внутренности вывалились на землю с влажным, чавкающим звуком.

Третий вампир, самый мелкий и юркий, носился между хижинами, убивая детёнышей. Он не церемонился — просто перекусывал им горло своими длинными, острыми клыками, и маленькие людоеды падали замертво, захлёбываясь кровью.

Кровь была повсюду. Она заливала грядки с грибами, смешиваясь с грязью. Она текла в костёр, и пламя шипело, выбрасывая в небо клубы чёрного, жирного дыма. Она стекала в болотную воду, и та становилась бурой, маслянистой. Воздух был пропитан запахом смерти — медным запахом крови, запахом разорванной плоти, запахом страха.

Некоторые людоеды пытались сопротивляться. Один самец схватил каменный топор и размозжил голову вампиру, который не успел увернуться. Но тут же на него набросились трое других, повалили на землю и начали рвать на части. Другой людоед, огромный, с особенно толстой шкурой, размахивал дубиной, не подпуская вампиров. Но Фома, заметив это, спикировал сверху и ударом когтей перерубил ему позвоночник. Людоед рухнул как подкошенный.

Через час всё было кончено.

Лагерь людоедов превратился в кровавый бассейн. Хижины горели, подожжённые опрокинутым костром. Земля была усеяна трупами — изуродованными, расчленёнными, растерзанными. Кровь стояла лужами, и в этих лужах отражалось зеленоватое небо. Уцелела только одна хижина — та, что стояла в центре лагеря, — и возле неё, окружённый со всех сторон вампирами, стоял один-единственный выживший.

Вождь Гурун.

Это был огромный людоед — даже по меркам своего племени. Ростом он был почти три метра, и его кожа, покрытая буграми и наростами, напоминала панцирь. Его лицо, изуродованное старыми шрамами, было перекошено от ярости и ужаса. Одежды на нём не было, если не считать набедренной повязки из крокодильей кожи. Его руки, похожие на стволы деревьев, были скручены за спиной несколькими вампирами, но он всё ещё пытался вырваться. Шестеро высших вампиров держали его, навалившись всем весом, и их когти впивались в его шкуру, оставляя рваные, кровоточащие борозды.

Ален, принявший человеческий облик, стоял перед ним. Его плащ, заляпанный кровью, волочился по земле. Лицо его было бесстрастно, но в багровых глазах горел холодный, методичный огонь.

— Где свиток? — спросил он.

Гурун уставился на него. Его маленькие, глубоко посаженные глаза, налитые кровью, моргнули. Он явно не понимал, о чём речь.

— Какой свиток? — прорычал он, и его голос, низкий и грубый, напоминал скрежет камней.

Ален не ответил. Вместо этого он размахнулся и ударил Гуруна кулаком в лицо. Удар был сильным — вампирским, — но кулак Алена лишь скользнул по толстой, мозолистой шкуре, не причинив особого вреда. Гурун даже не покачнулся. Он только скосил глаза на Алена и осклабился — жёлтые, кривые зубы блеснули в свете горящих хижин.

— Ну, ты сам этого хотел, — произнёс Ален тем же бесстрастным тоном.

И начал избивать вождя.

Он бил его методично, размеренно, как кузнец бьёт молотом по наковальне. Удар — пауза — вопрос. Удар в живот. Гурун хрюкнул.

— Где свиток?

— Какой свиток? — взревел Гурун. — Ты что, дурачок?

Удар по рёбрам. Кулак Алена наткнулся на костяной нарост и отскочил. Ален встряхнул рукой и ударил снова — на этот раз по лицу. Гурун зарычал.

— Где свиток?!

— Какой в бездну свиток?! — заорал Гурун во всё горло, и его голос эхом разнёсся над Болотами. — Ты что от меня хочешь, летучая ты крыса?!

Фома, стоявший невдалеке, прислонившись спиной к уцелевшей хижине, начал тихо посмеиваться. Ситуация и впрямь выглядела до абсурда комично. Ален, аристократ, правая рука Юверина, методично избивал огромного людоеда, требуя свиток, которого никогда не существовало. А людоед, искренне не понимавший, чего от него хотят, орал на всё болото, обзывая своего мучителя дурачком.

— Тебе, видимо, нравится боль, — произнёс Ален и принялся лупцевать Гуруна с удвоенной силой.

Он бил его по лицу, по рёбрам, по животу. Его кулаки мелькали в воздухе, но людоедская шкура выдерживала почти всё. Только когда Ален попал в глаз, Гурун взвыл и дёрнулся так, что вампиры, державшие его, едва не разжали хватку.

— Свиток! — рявкнул Ален.

— Да нет у меня никакого свитка! — взревел Гурун. — Ты что, больной?! Тебя что, в детстве головой уронили?!

Ален ударил его коленом в пах. Гурун захрипел, но устоял.

— Свиток. Где. Он.

— Да ты посмотри на меня! — заорал Гурун, и в его голосе звенело отчаяние пополам с яростью. — У меня даже карманов нет! Куда я его спрячу, по-твоему?! В ухо засунул?!

Фома уже не сдерживался — он откровенно хохотал. Его смех, низкий и раскатистый, разносился над лагерем, и некоторые вампиры, всё ещё державшие Гуруна, начали ухмыляться. Ален же, казалось, ничего не замечал. Он был сосредоточен, как хирург, и продолжал свою методичную пытку.

Удар — по печени. Гурун икнул.

Удар — по почкам. Гурун взвыл.

Удар — по шее. Гурун закашлялся.

— Свиток!!!

— Да чтоб тебя! — взревел Гурун. — Уберите от меня этого психопата! Или убейте меня! Просто убейте! Я больше не могу!

Его лицо, всё в крови — своей и вампирской, — было перекошено. Глаза, бешеные и испуганные одновременно, бегали от одного вампира к другому. Он уже не пытался вырваться — он просто хотел, чтобы это закончилось.

Фома понял, что пора вмешаться. Он оттолкнулся от стены хижины и подошёл к Алену. Положил руку ему на плечо.

— Подожди, — сказал он. — Иди передохни.

Ален, тяжело дыша, опустил кулаки. Он посмотрел на Фому, потом на Гуруна, потом снова на Фому. Его лицо, обычно бесстрастное, выражало теперь смесь раздражения и усталости. Он явно не привык, что его пытки не приносят результата.

— Он явно что-то знает, — пробормотал Ален. — Просто не хочет говорить.

— Иди, — повторил Фома. — Я сам.

Ален помедлил, потом кивнул и отошёл. Вампиры, державшие Гуруна, напряглись, ожидая, что Фома будет пытать его ещё более жестоко. Но Фома не стал.

Он подошёл к вождю — огромному, окровавленному, избитому, — и наклонился к самому его уху. Гурун дёрнулся, ожидая нового удара.

— Если ты мне сейчас скажешь правду, — произнёс Фома тихо, почти ласково, — я тебя отпущу.

Вождь замер. Его налитые кровью глаза уставились на Фому с недоверием.

— Ещё один психопат-кровосос, — пробормотал он. — Ты что, тоже дурачок?

— Нет, — ответил Фома. — Я тот, кто может тебя отпустить. Скажи мне: с кем у тебя был договор? С Юверином или с Гадаром?

Гурун уставился на него. Долго. Очень долго. Потом его лицо, искажённое болью и страхом, приняло странное выражение — нечто среднее между недоумением и облегчением.

— Ты что, больной? — переспросил он, но уже без прежней злобы. — Вас там всех в детстве головой вниз роняли? Какой Гадар? Какой Юверин?

— Отвечай, — произнёс Фома, и в его голосе зазвенел металл.

— Постой, постой, — вдруг забормотал Гурун, и его маленькие глазки забегали. — Постой. Ты ищешь тех, кто был здесь раньше?

Фома насторожился.

— О чём ты?

— Здесь, — Гурун обвёл взглядом разрушенный лагерь, — здесь раньше стояло другое племя. Не моё. Старое. Древнее. Они жили тут задолго до нас. Но они ушли. Ушли дальше, вглубь Болот. Туда, где Топи Плачущих Деревьев. Там что-то случилось — я не знаю что. Но они ушли. И мы заняли их место. Мы — новое племя. Мы ничего не знаем про вампиров и договоры. Мы просто живём здесь.

Фома слушал, и внутри у него всё холодело. Значит, это не те людоеды. Те, с кем договаривался Гадар или Юверин, ушли. Их нужно искать. И этот вождь — единственная ниточка.

— Где мне их искать? — спросил он.

Гурун облизнул разбитые губы. Его взгляд стал хитрым, оценивающим.

— Если отпустишь — покажу, — сказал он.

Фома выпрямился и повернулся к вампирам.

— Отпустите его, — приказал он.

Вампиры, державшие Гуруна, замерли. Они переглянулись, не веря своим ушам. Ален, стоявший поодаль, нахмурился.

— Ты уверен? — спросил он.

— Абсолютно, — ответил Фома.

Вампиры неохотно разжали хватку. Гурун пошатнулся, но устоял. Он потёр запястья, разминая затёкшие руки, и посмотрел на Фому с новым выражением — смесью недоверия, благодарности и настороженности.

— Ты странный кровосос, — произнёс он.

— А теперь, — сказал Фома, — веди.

Он повернулся к Алену и остальным вампирам.

— Возвращайтесь в замок. Доложите Юверину, что мы уничтожили лагерь. Свиток не найден. Я отправляюсь дальше.

Ален хотел возразить, но передумал. Он видел, что спорить с Фомой бесполезно. Он коротко кивнул и махнул рукой своему отряду.

Вампиры, один за другим, начали превращаться в летучих мышей. Их тела выгибались, кости хрустели, крылья разворачивались. Через минуту стая взмыла в воздух и унеслась в сторону замка, оставив за собой лишь запах крови и дым от догорающих хижин.

Фома и Гурун остались вдвоём.

Людоед, огромный и израненный, стоял посреди разрушенного лагеря, и его глаза — маленькие, глубоко посаженные, — смотрели на Фому с угрюмым, но спокойным выражением. Он понимал, что его племя мертво. Но он был вождём. И он выжил.