Тёмные коридоры

Тёмные коридоры

Пролог

Утреннее июньское солнце заливало тёплым светом привокзальную площадь провинциального городка. Воздух, прогретый примерно до двадцати трёх градусов, был пропитан привычными запахами: выхлопными газами автобусов, дымом от мангалов с шаурмой и едва уловимым ароматом свежесваренного кофе из маленького киоска у входа. Лёгкий ветерок шевелил выцветшие рекламные плакаты на стенах вокзала, но почти не спасал от духоты.

Вокзал выглядел типично для таких мест: невысокое здание с облупившейся бежевой штукатуркой, давно не мытые окна и ряды деревянных скамеек, занятых ожидающими пассажирами. Суета кипела вокруг: носильщики в форменных жилетах катили тележки с чемоданами, семьи с детьми и баулами спешили к кассам, торговцы предлагали пирожки, газеты и магнитные сувениры. Гул голосов, обрывки объявлений по громкой связи, гудки автомобилей сливались в единый городской шум.

Андрей, сорокалетний журналист, стоял у расписания поездов и нервно поглядывал на часы. Он только что вернулся из командировки — очередного расследования для городской газеты, на этот раз о заброшенном заводе на окраине области. В голове ещё крутились строчки будущей статьи, но сильнее хотелось скорее добраться до дома, скинуть пропылённую одежду и выпить нормального кофе, а не того, что продают на вокзале.

Громкое объявление, искажённое динамиками, прервало его размышления:

— Поезд номер сто сорок два, следующий по маршруту «Москва — Новосибирск», прибывает на третий путь через пять минут. Пассажиров просят пройти к платформе.

Андрей вздохнул с облегчением, подхватил дорожную сумку и направился к переходу. Толпа вокруг оживилась — люди потянулись следом, кто-то торопливо допивал кофе, кто-то проверял билеты. В переходе было прохладно после утренней жары. Ступени с выщербленными краями, стены с облупившейся краской, тусклые лампы под низким потолком — всё напоминало о возрасте этого места.

Андрей спустился и вышел на платформу как раз в тот момент, когда вдали показался поезд, медленно подползающий к перрону. Утреннее солнце блеснуло на тёмно-синих боках вагонов. Состав замер, двери открылись. Из вагона вышла проводница — молодая женщина лет тридцати, в форменной синей юбке и белой блузке. На груди — бейдж с именем «Елена». Тёмные волосы аккуратно собраны в пучок, на лице — выражение вежливой усталости. Она встала у входа и приготовилась проверять билеты.

Перед Андреем в очереди стоял пожилой священник в тёмном подряснике. Седая борода, аккуратно подстриженная, обрамляла лицо с глубокими морщинами. Росту в нём было около метра семидесяти, держался он прямо, с достоинством. В руках — старый кожаный саквояж, на плече — небольшая сумка.

Мысли Андрея невольно метнулись в сторону: «Ну вот, только этого не хватало. Хоть бы не оказаться с ним соседями. Сейчас начнёт расспрашивать, когда я бываю в церкви, будет приглашать на приходские мероприятия, рассказывать о силе молитвы… Нет, спасибо, у меня и без того голова забита».

Очередь двинулась. Проводница мельком глянула билет священника, тот не торопясь шагнул в тамбур. Андрей протянул свой билет и прошёл следом. В полумраке вагонного коридора священник остановился у двери четвёртого купе, сверился с билетом и скрылся внутри. Андрей задержал дыхание, достал свой билет и посмотрел номер. Четвёртое. Выбора нет.

Покачиваясь в такт тронувшемуся поезду, он вошёл в купе и увидел, что священник уже занял нижнюю полку у окна. С тяжёлым вздохом Андрей закинул сумку на багажную полку и устроился на нижней полке напротив.

«Андрей, ну вот за что тебе всё это?» — простонал он мысленно, прислоняясь к прохладной стенке.

Купе оказалось небольшим, но аккуратным: чистые занавески на окнах, маленький столик между полками, зеркало на двери. Солнечный свет пробивался сквозь щель в шторах, рисуя на полу тонкий золотой луч. За окном раздался ровный стук колёс, поезд медленно набирал ход, увозя пассажиров, прочь от города. Андрей откинул голову на подголовник, прикрыл глаза, пытаясь настроиться на долгую дорогу. Мерный стук колёс успокаивал.

Священник тем временем достал из сумки небольшую книгу в потёртом переплёте, тихо перекрестился и открыл её. В купе повисла тишина, нарушаемая только стуком колёс. И в этой тишине Андрею вдруг почудилось — или он сам себе внушил? — какое-то неясное предчувствие, словно впереди не просто дорога домой, а что-то совсем новое, чему названия пока нет.

Глава 1

Священник мысленно прочёл короткую молитву. Губы его едва шевельнулись. Затем он неторопливо, с какой-то основательной бережностью перекрестил сперва восток, потом север, запад и юг — все четыре стороны света, словно освящая их небольшое купе в долгую дорогу. Закончив, поднял глаза на Андрея и обратился к нему мягким, грудным голосом:

— Здравствуйте, дорогой попутчик. Меня зовут отец Михаил. А вас как?

Андрей на мгновение замер. В голове у него мелькнула шальная мысль — сострить в своей обычной манере: «А меня зовут отец Андрей. У меня же двое детей. Я тоже своего рода отец». Он уже почти открыл рот, уже представил, как вытянется лицо батюшки. Но что-то его удержало. То ли усталость после командировки, то ли тихое достоинство, с которым священник произнёс своё имя. Андрей осёкся и ответил просто:

— Андрей.

— Очень приятно, Андрей, — священник чуть склонил голову.

В купе они ехали вдвоём. То ли был не сезон, и пассажиров набралось мало, то ли их соседи по купе опоздали на поезд, а может — и эта мысль почему-то кольнула Андрея — всё было не случайно и устроило само провидение. Две верхние полки сиротливо белели свежим, нетронутым бельём. За окном проплывали перелески, поля, редкие домики, а стук колёс отбивал свой вечный, успокаивающий ритм.

Батюшка, покряхтев, поднялся и снял с багажной полки старенький кожаный саквояж. Расстегнул его, и на столик один за другим стали появляться нехитрые припасы: пластиковый контейнер с аккуратно уложенными варёными яйцами, нарезанный толстыми ломтями чёрный хлеб, маленькая — из-под таблеток — пластмассовая баночка с солью и старенький, видавший виды термос с рыжей эмалевой пробкой-чашкой. Священник раскладывал всё это неторопливо, любовно, будто накрывал праздничный стол. Его крупные, натруженные руки с проступающими венами двигались плавно и уверенно.

Он жестом указал на разложенную снедь и произнёс просто, без тени навязчивости:

— Андрей, присоединяйтесь к трапезе.

Андрей хотел было отказаться. Первым чувством, что шевельнулось внутри, была даже не вежливость, а брезгливость. Такая, знакомая с детства, почти инстинктивная: «Незнакомый человек. Еда с чужих рук. И не просто незнакомец, а поп. Что у него там на уме? Будет сейчас проповеди читать, в душу лезть, наставлять на путь истинный». Он уже набрал воздуха, чтобы отказаться и отговориться отсутствием аппетита.

Но священник, видимо, заметил сомнение на его лице. Он взял с контейнера одно яйцо, подержал его на раскрытой ладони, и в глазах его засветился какой-то очень тёплый, совсем не проповеднический огонёк.

— А вы знаете, Андрей, — заговорил он доверительно, — что яйца — это самый что ни на есть дорожный продукт? Вот смотрите, — он чуть приподнял яйцо двумя пальцами, будто показывая драгоценность. — Пока эта природная упаковка не нарушена, варёное яйцо может месяц пролежать и нисколько не испортится. Хоть в жару, хоть в холод. Природа всё предусмотрела. Ну, эти-то, конечно, свежие, сам вчера вечером варил. Вы не переживайте.

Он бережно положил яйцо обратно в контейнер, и взгляд его сделался каким-то отстранённым, обращённым куда-то в глубину прожитых лет.

— Вот я помню в детстве... У меня бабушка была, верующая, царствие ей небесное. Церкви-то поблизости в нашей деревне не было, так на Пасху все ходили на кладбище — христосоваться, усопших поминать, яички на могилках оставляли, поминали. А бабушка моя наберёт, бывало, этих пасхальных яиц — ведра два, а то и больше. Так мы потом ими месяц целый и питались. Жили-то небогато. И вот наберёшь этих яичек в карманы да на речку — на целый день. К вечеру так проголодаешься, что эти самые яички — за счастье. Лучше, скажу я вам, любой фуа-гра.

Он тихо, по-доброму рассмеялся, и в смехе этом было что-то заразительное, давнее, почти забытое.

— А на речке... Вот уходишь с друзьями спозаранку, купаешься до синевы, рыбу пытаешься бреднем ловить. А кушать-то охота — просто невмоготу. И эти самые яйца — просто спасение. Сидишь на песочке— и ешь. Помню ещё, совершали мы, грешным делом, налёты на чужие сады. Воровали яблоки. Яблоки-то оно, конечно, сладко, только вот яблоками не наешься. Это поначалу вроде голод утолил, а через пять минут есть ещё сильнее хочется, аж живот сводит. Так что, когда яйца с собой не брали — совсем худо было.

Отец Михаил рассказывал так вкусно, с такой теплотой и подробностями, что Андрей невольно представил себе босоногих мальчишек на речке, крадущихся через забор, и себя самого — такого же когда-то. Брезгливость начала отступать, уступая место любопытству и проснувшемуся вдруг голоду. От всех этих разговоров о еде желудок предательски заурчал.

— Ну что, попробуете яичко? — священник пододвинул контейнер ближе.

Андрей сдался. Протянул руку, взял одно. Оно было плотным, скорлупа тёплая от лежания в контейнере. Он неловко постучал его о край столика и принялся чистить. Скорлупа отходила легко, обнажая гладкий, чуть бежеватый белок. И в то же мгновение по купе разлетелся запах — не резкий, не тот, что бывает у переваренных вкрутую яиц, а какой-то особенный, глубокий, с лёгким ореховым оттенком. Приятный, домашний запах, который мгновенно наполнил всё тесное пространство.

Андрей откусил половину яйца и замер, прислушиваясь к ощущениям. Вкус действительно был другим — насыщенным, чуть сладковатым, с едва уловимой карамельной ноткой. Белок не резинистый, а упругий и нежный одновременно. Желток — не сухой, рассыпчатый, а кремовый, бархатистый. Он прожевал и поднял на священника удивлённые глаза.

— Вкусно, — сказал он искренне. — И вправду вкусно. Что-то необычное.

Отец Михаил просиял, будто мальчишка, которого похвалили за поделку.

— А это, Андрей, калёные яйца. У них вкус совсем другой, вы правы. Секрета никакого нет: сначала яички нужно сварить как обычно, вкрутую. А потом положить в духовку, нагретую градусов до ста восьмидесяти — ста девяноста, и оставить их там часа на три-четыре. Скорлупа чуть потемнеет, а внутри — вот, сами видите. Бабушка моя, помню, прямо в печи их калила, в золе. Оттуда и название.

Яйцо Андрею настолько понравилось, что он, не дожидаясь нового приглашения, потянулся за вторым. Батюшка меж тем свинтил пробку термоса, и купе наполнилось новым ароматом — травяным, медовым, с лёгкой горчинкой луговых цветов. Он щедро плеснул чаю в кружку и пододвинул её к Андрею.

— Попробуйте чай. Тут чабрец и липа. Никаких пакетиков, сам собирал в прошлом июне. На ночь такой чай особенно хорош — спишь как младенец.

Андрей взял кружку обеими руками. Она была приятно горячей. Он сделал осторожный глоток. Чай оказался необычайно вкусным — не приторным, а мягким, обволакивающим, с долгим цветочным послевкусием. Не чай, а какой-то эликсир спокойствия. Сделав несколько глотков, он почувствовал, как тепло разливается по всему телу, а напряжение последних дней начинает понемногу отпускать.

Закончив трапезу, священник собрал скорлупу обратно в контейнер, протёр столик бумажной салфеткой, сложил мусор в маленький пакет и, извинившись, вышел из купе — видимо, к мусорному контейнеру в конце вагона.

Андрей остался один. За окном плыли поля, солнце поднялось выше и теперь золотило верхушки деревьев. Он откинулся на полку и поймал себя на мысли, которая ещё час назад показалась бы ему невозможной.

«А вроде неплохой человек», — подумал он и сам улыбнулся этой мысли. Мерный стук колёс убаюкивал, чай приятно согревал изнутри, и внезапное чувство спокойствия — давно забытое, почти утраченное — постепенно заполняло всё его существо.

Глава 2

Андрей уставился в окно. Разговор с батюшкой неожиданно расположил его к задумчивости, и теперь он просто смотрел, как мимо пролетают перелески, сады с покосившимися заборами, серые дачные домики с заколоченными наглухо окнами. Поезд прогрохотал по стрелкам и вылетел к очередному переезду — мелькнул опущенный шлагбаум, за ним — очередь из автомобилей: красная «Нива», старый микроавтобус, легковушка с прицепом. Водители терпеливо ждали, пока состав протащится мимо, и Андрей на мгновение представил себя на их месте — в душной кабине, под утренним солнцем. Ему сделалось уютно от мысли, что он здесь, в прохладе купе, под мерный стук колёс.

А за окном уже снова раскинулись поля — бескрайние русские поля, подступающие к самому полотну, зеленеющие молодыми озимыми и уходящие к горизонту неровным лоскутным одеялом. Вдали маячила полоска леса, над ним — бледно-голубое небо с редкими, точно заблудившимися, облаками.

Дверь купе мягко отъехала в сторону. Вошёл отец Михаил, уже без мусорного пакета, одёрнул подрясник и сел на своё место. Поймав взгляд Андрея, устремлённый в окно, он как бы невзначай спросил:

— Что нового показывают?

Андрей чуть усмехнулся, не оборачиваясь:

— Красоту.

Священник проследил за его взглядом и понимающе кивнул:

— Да, я посмотрю, вы святой человек. Не утратили это детское чувство — видеть красоту за окном. Многие сейчас сидят, уткнувшись в телефоны, а тут целый мир проносится — и даром.

Андрей наконец оторвался от пейзажа и повернулся к собеседнику. Отец Михаил сидел, положив руки на колени, и смотрел на него с тихим, внимательным доброжелательством.

— Вы не возражаете, если мы немного поговорим? — спросил священник.

— Почему бы и нет, — пожал плечами Андрей. — Давайте совместим приятное с полезным. Ведь за разговорами и дорога короче.

— Что правда, то правда, — отец Михаил чуть склонил голову, соглашаясь. А затем, помолчав ровно мгновение, спросил — просто, будто поинтересовался прогнозом погоды: — А скажите, Андрей, вы давно причащались?

Андрей моргнул. Вопрос повис в воздухе — не осуждающий, не навязчивый, но какой-то очень прямой.

— Да я, честно говоря, и не знаю, что это, — ответил он, сам удивляясь, насколько легко эта правда слетела с языка.

Отец Михаил кивнул — без тени удивления, без малейшей попытки изобразить огорчение. Казалось, он ожидал именно такого ответа.

— А Евангелие вы давно читали?

Андрей вздохнул. Вот теперь прозвучало то, чего он подсознательно ждал с первой минуты.

— Признаюсь честно: как-то пробовал. У меня не получилось. Вы знаете, отец Михаил, я человек невоцерковлённый.

Священник вдруг усмехнулся — и усмешка эта была какой-то совершенно мальчишеской, заговорщицкой.

— Вы не поверите — я тоже. Скажу вам больше: я этих воцерковлённых даже побаиваюсь. Честное слово.

Андрей опешил.

— Это почему?

Отец Михаил откинулся к стенке купе, и стук колёс на мгновение заполнил тишину, пока он собирался с мыслями.

— Понимаете, в чём дело... Христианство — это ведь наука. Как физика. Как математика. Только это наука о спасении. И чтобы эту науку изучать, нужен первоисточник. А первоисточник — это Евангелие. Вот спросишь у воцерковлённого — у того, который знает все посты, церковные праздники, как правильно брать благословение у батюшки, когда земной поклон бить, а когда поясной... Спросишь его: «Вы Евангелие читаете?» А он тебе: «Я что, сектант? Пусть сектанты читают». Спросишь про заповеди Божьи — тоже не знает. Понимаете, это современная форма фарисейства. Которая отменяет законы Божьи и заменяет их на законы человеческие. А законы Божьи просты: люби Бога и люби ближнего. Вот и всё.

Андрей слушал, и что-то в нём отзывалось на эти слова — то ли простота, с которой они были сказаны, то ли неожиданное совпадение с какими-то его собственными давними мыслями, которые он никогда не облекал в слова.

— Получается, — медленно проговорил он, — тогда и в церковь не нужно ходить? Купил Евангелие — и всё?

Отец Михаил покачал головой. За окном в этот момент потемнело — поезд нырнул в короткую лесополосу, и стук колёс стал гулким, отражённым от близких стволов.

— Тут не всё так просто. В вашем понимании церковь — это храм, архитектурное сооружение. Но церковь — это семья. Общество носителей Духа. Это общество связывает любовь Христова. А где нет любви — там нет и Бога. И это уже не церковь Божия. Это самое настоящее сборище сатанинское.

Андрей чуть не поперхнулся. От человека в рясе таких слов он не ожидал вовсе. А священник продолжал — спокойно, будто рассуждая о чём-то давно и глубоко продуманном:

— На самом деле церкви две: земная, воинствующая, и церковь небесная, торжествующая. Но всё это есть единая церковь Божия. Церковь земная — это своего рода чистилище. Терние. Но, не пройдя это терние, вы не попадёте в церковь торжествующую. Я сейчас говорю не о какой-то конкретной церкви или юрисдикции. Я говорю о сообществах в целом. Ведь приходя в любую из этих общин, человек переносится на две тысячи лет назад. И идёт путём Христовым. Вы там встретите и Иуду, и первосвященников, и Понтия Пилата, который умоет руки, предавая вас казни. Так что сообществ много, которые называют себя церквами. Но церковь Божия — она одна. И это может быть даже ваша семья. Или компания, где вы работаете. Главное — это Дух Божий и любовь Христова.

Поезд снова вырвался на простор, и в купе хлынул солнечный свет, залив седую бороду священника, его тёмный подрясник и выцветшее лицо Андрея, который сидел в лёгком ошеломлении.

— Вы не похожи на обычного священника, — сказал Андрей медленно. — Очень странно слышать от человека в рясе подобные заявления. А вы не боитесь?

Отец Михаил посмотрел на него долгим взглядом, и в его глазах на миг проступило что-то очень личное, глубоко спрятанное.

— Да я уже старый, — сказал он тихо. — Я боюсь лишь одного: потерять любовь Христову. Всё остальное — не важно.

Он замолчал и задумался. Лицо его сделалось отстранённым, словно мыслями он унёсся куда-то далеко — может быть, в те самые времена, о которых только что говорил. Андрей не решался нарушить тишину. За окном проплывали поля, вагон мерно покачивало, а в воздухе ещё витал аромат чабреца и липы — как напоминание о трапезе, с которой всё началось.

И в этой тишине Андрей вдруг почувствовал, что напряжение, с которым он садился в поезд, почти ушло, а на смену ему пришло нечто другое — ожидание. Словно впереди, за поворотом этих бесконечных полей, его ждало что-то важное. Что-то, что изменит его жизнь.

Глава 3

Отец Михаил помолчал, словно собираясь с духом перед дальней дорогой, и продолжил — голос его теперь звучал иначе: глубже, тише, как если бы он не рассказывал, а вспоминал нечто, виденное собственными глазами.

— Когда-то давным-давно, ещё до начала времён, которые мы не способны измерить, Бог Отец начал Своё творение. И первым Он сотворил первого Ангела, и дал ему имя — Денница. Сын Зари. Прекраснейший из всех, кого только можно помыслить. Свет его был так ярок, что остальные ангелы, созданные позже, дивились ему и почитали. А Отец сотворил тысячи, тысячи тысяч других Ангелов, и каждому дал имя, и каждому — своё место у Престола.

Священник чуть подался вперёд, и в полумраке купе глаза его блеснули.

— Но первый Ангел возгордился своим первенством. Захотел, чтобы братия считала его богом — равным Отцу. Некоторые соглашались, склоняли головы. А другие говорили: «Бог и Отец у нас один. Наш Создатель и Творец». Тогда Денница начал клеветать Богу на братию — нашёптывать, сеять сомнения, искать виноватых там, где была лишь святость. И вспыхнула война на Небе.

Андрей слушал, и по мере того, как священник говорил, в голове его сами собой начали вспыхивать образы — яркие, до дрожи реалистичные, будто он сам стоял там, в ином времени и ином пространстве.

Он увидел Небо — но не то синее небо за окном вагона, а Небо Горнее, пронизанное светом, который невозможно описать словами. Свет этот был не белым и не золотым — он был живым, дышащим, поющим беззвучную песнь. Хрустальные своды уходили в бесконечность. Ангелы — бессчётные, сияющие, с крыльями, сотканными из пламени и звёздного ветра, — стояли рядами, и лица их были прекрасны нечеловеческой красотой.

И вдруг — трещина. Звук, похожий на стон расколотого колокола, прокатился по Небесам. Денница, самый яркий из всех, встал во главе своего воинства. Свет его начал меняться — из золотого он становился багровым, затем багряно-чёрным, как остывающий уголь. За его спиной крылья, прежде ослепительные, обратились в кожистые перепонки, а лик, некогда ангельский, исказился гримасой ненависти и гордыни. Он повёл своё войско к Престолу Великого — и падшие ангелы шли за ним, выкрикивая хулы, размахивая мечами, выкованными из собственной гордыни.

Но навстречу им вышел Грозный Воевода Михаил. Андрей увидел его так ясно, что затаил дыхание: высокий, в сияющих доспехах, с мечом, который горел огнём неопалимым. За ним — воинство верных Ангелов, и в их глазах не было страха, только скорбь о падших братьях и неколебимая верность Отцу. Михаил воздел меч, и свет этого меча рассёк пространство, как молния рассекает грозовое небо. Два воинства сошлись — и грянула битва.

Грохот стоял такой, что содрогались основания мира. Ангелы бились не сталью — их оружием была воля, сосредоточенная в свете. Лучи скрещивались, взрывались снопами искр. Падшие падали в бездну, корчась и вопя, а верные смыкали ряды, тесня противника к краю. Михаил сошёлся с Денницей лицом к лицу, и в этом поединке было нечто запредельное — столкновение не просто сил, но самих сущностей: верности и предательства, любви и ненависти, смирения и гордыни. Меч Михаила рассёк тьму, и Денница, воя от ярости, был низвергнут.

И всё его воинство — ангелы, некогда прекрасные, а теперь искажённые злобой, — полетели в бездну. В очень далёкую и бездонную бездну, из которой нет возврата.

Голос отца Михаила вернул Андрея в купе:

— Там вечный мрак и отчаяние. Боль и страдание. Всё худшее — мыслимое и немыслимое — скрывает в себе эта бездна. Мы называем это место адом, но у него есть более страшное название, которое даже произносить не стоит. Денница был скован цепями — цепями собственной ненависти, которая держит крепче любого железа. Этот падший Ангел превратился в дьявола, сатану. А ад находится между мирами — нашим и миром Горним.

Священник перевёл дух. За окном проплывали всё те же поля, но теперь они казались Андрею какими-то иными — словно бы дальше, словно бы отделёнными невидимой пеленой. Он физически ощутил, что пространство вокруг изменилось.

— Когда Небо опустело наполовину, — продолжил отец Михаил, — Отец решил создать человека. По образу и подобию Своему. Человек был создан для того, чтобы восполнить Небо. Занять владения и престолы падших ангелов. Бог создал Адама и Еву. Но те согрешили и были отправлены на землю. Люди начали рождаться и заселять землю. И земля стала кузницей Ангелов. Люди проходили испытание на верность Богу и Его заповедям, данным Моисею. Но грех усиливался. Демоны стали выбираться наружу и захватывать землю. И стали ей править как князья. Хотя земля и была дарована человеку. Человек сам впустил дьявола в свой мир.

Отец Михаил наклонился к Андрею, и голос его упал почти до шёпота:

— Падшие ангелы были лишены пищи Божественной — потому что все раньше питались от Духа Святого. Им нужна была пища. И люди стали этой пищей. Господь всем людям даёт Свою Благодать. А бес — как огромный комар — присасывается к человеку и пьёт его благодать и жизнь, заражая его тем или иным пороком. Грех усилился многократно, и полчища бесов устремились на землю.

Священник откинулся назад, и в голосе его зазвучала новая нота — не скорбная, а торжествующая:

— Тогда Бог Отец посылает Сына Своего Единородного для спасения людей от греха и смерти и разрушения оков демонов. И тут... — он осёкся, взглянул на Андрея и, видимо, заметив что-то в его глазах, замолчал.

А перед внутренним взором Андрея уже разворачивалась другая картина.

Он увидел холм. Лысый, каменистый, выжженный солнцем. Голгофа. Небо над ней было тёмно-свинцовым, хотя день ещё не клонился к вечеру. Три креста стояли на вершине, и на среднем — Он. Андрей не мог разглядеть лица — оно было измучено, искажено болью, запёкшаяся кровь смешалась с пылью и потом, — но что-то в этом лице было такое, что заставило его сердце сжаться до физической боли.

Вокруг креста бесновалась толпа. Андрей видел их глаза — и это были не просто глаза злых людей. В них горело что-то потустороннее: жадный, голодный, ликующий огонь. Демоны, о которых только что говорил священник, — они были там, внутри этих людей. Они глядели сквозь человеческие зрачки на умирающего Бога и захлёбывались от злорадства.