Рыцарь Вейльгарда
- -
- 100%
- +
Она запнулась, отвела взгляд, но он взял её лицо в ладони — осторожно, почти невесомо, здоровой рукой — и повернул к себе.
— Человек, который полюбил тебя, — закончил он за неё. И в его глазах, в этих вечно холодных, серых глазах, она увидела то, что искала все эти месяцы. Не благодарность. Не жалость. А отражение её собственной боли, её собственной надежды.
Свеча догорела и погасла. В комнате стало темно, но темнота эта была не враждебной, не пустой. Она была полна их дыханием, их близостью, их общей, выстраданной тишиной.
Она склонилась к нему, и их губы встретились — сначала робко, неуверенно, будто оба боялись спугнуть это хрупкое, новое чувство. Потом смелее, горячее, забывая о боли, об усталости, о ранах, о мире за стенами этой комнаты, полном крови и лжи.
Он притянул её ближе, рукой обнимая за талию, и она прильнула к нему, чувствуя, как бьётся его сердце — часто, сильно, в унисон с её собственным. Рубаха соскользнула с её плеча, и его пальцы коснулись обнажённой кожи, такие же прохладные, как её, когда она касалась его раны. Но от этого прикосновения по телу разлилось тепло, прогоняющее остатки тлена, остатки страха, остатки одиночества.
— Ты дрожишь, — прошептал он, касаясь губами её виска.
— Это не от холода, — ответила она, и в голосе её звучала улыбка — первая настоящая улыбка за многие недели.
Они любили друг друга не так, как пишут в рыцарских романах — не пылко и неистово. Они любили друг друга так, как любят уцелевшие после бури — устало, благодарно, с отчаянием людей, знающих цену каждому мгновению. В их близости не было ничего постыдного или торопливого. Было только одно: потребность чувствовать живое тепло, слышать живое дыхание, знать, что этот мир, каким бы жестоким он ни был, всё ещё может дарить такие мгновения.
А потом была тишина. Тёплая, тягучая, наполненная только их сбившимся дыханием и далёким криком ночной птицы. Она лежала, уткнувшись носом в его здоровое плечо, вдыхая запах его кожи — травы, дым костра, железо и что-то ещё, только его, родное. Его пальцы перебирали её волосы, распущенные, разметавшиеся по подушке, и это движение было бесконечно нежным, почти ритуальным.
— Я думал, что разучился, — прошептал он в темноту. — Чувствовать. Доверять. Быть... живым.
— А я думала, что всю жизнь буду только наблюдать, — ответила она. — Записывать. Анализировать. Но никогда не жить по-настоящему.
Он повернул голову, коснулся губами её лба.
— Мы живём, Изабелла. По-настоящему. И это... это стоит всей боли.
Она приподнялась на локте, вглядываясь в его лицо, едва различимое в темноте.
— Теодор... я боюсь.
— Чего?
— Что это сделает нас слабее. Что страх потерять тебя теперь будет сильнее, чем раньше.
— Нет, — он покачал головой, и в его голосе прозвучала та самая стальная уверенность, которую она так ценила. — Это сделает нас сильнее. Потому что теперь мы знаем, за что сражаемся. Не за идею. Не за правду. А друг за друга.
Она хотела ответить, но он прижал палец к её губам.
— Спи. Завтра будет трудный день. Нам нужно найти этого старика.
Она послушно закрыла глаза, чувствуя, как его рука обнимает её, прижимая к себе, как его дыхание выравнивается, переходя в сон. И впервые за долгие месяцы ей не снились кошмары. Снилось только море — спокойное, бескрайнее, тёплое, и они вдвоём стояли на берегу, и волны лизали их босые ноги, и впереди не было ничего, кроме света.
Она проснулась от того, что кто-то смотрит на неё. Открыла глаза и встретилась взглядом с Теодором. Он сидел на краю лавки, уже одетый, перевязь на месте, волосы мокрые — видимо, успел умыться у колодца. И смотрел на неё так, будто видел впервые.
— Доброе утро, — сказал он, и в голосе его прозвучала странная, непривычная хрипотца.
Она села, придерживая одеяло у груди, и вдруг почувствовала, как краска заливает щёки. Вчера, в темноте, всё было просто и естественно. Сейчас, при свете утра, пробивающегося сквозь мутное окно, на них обоих навалилась неловкость. Та самая, первая, которую не обойдёшь и не перепрыгнешь.
— Я... — начали они одновременно и замолчали.
Теодор отвернулся к окну, давая ей время одеться. Изабелла лихорадочно натягивала рубашку, проклиная дрожащие пальцы, которые никак не могли справиться с завязками.
— Воды принёс, — сказал он, не оборачиваясь. — Тёплая. Фрида поставила у двери.
Она кивнула, потом поняла, что он не видит, и выдавила:
— Спасибо.
Пауза затягивалась, становилась невыносимой. Наконец, когда она была готова, он повернулся. Взгляды встретились, и в его глазах она увидела не смущение, а вопрос. Боязливый, осторожный вопрос: «Ты жалеешь?»
Она шагнула к нему, взяла его здоровую руку в свои, сжала.
— Не смей, — сказала она твёрдо. — Не смей жалеть или извиняться. Это был мой выбор. Наш выбор.
Он выдохнул — так, будто держал воздух в лёгких всё это время.
— Я боялся, что ты...
— Что я проснусь и решу, что это была ошибка? — она покачала головой. — Нет, Теодор. Это единственное, что не было ошибкой. За всё время.
Он притянул её к себе, обнял — крепко, почти до боли, уткнувшись лицом в её волосы.
— Я тоже, — глухо сказал он. — Тоже.
Так они и стояли посреди маленькой комнаты, обнявшись, и неловкость таяла, уступая место чему-то новому. Тому, что было прочнее стали и тоньше паутины одновременно.
Фрида, когда они спустились в общий зал, окинула их быстрым, понимающим взглядом и ничего не сказала. Только пододвинула две дымящиеся миски похлёбки и краюху хлеба.
— Ешьте, герои. Старик Маттеус уже проснулся, я посылала мальчишку проверить. Ждёт вас.
Они ели молча, но молчание это было другим. Не напряжённым, а наполненным. Их руки случайно соприкасались, и ни один не отдергивал. Наоборот — задерживались на миг дольше, чем нужно.
Дед Маттеус жил в землянке у Южных ворот — бедное, но опрятное жилище, пропахшее сушёными травами, воском и старостью. Сам он оказался сухим, жилистым стариком с живыми, не по возрасту ясными глазами и руками, испещрёнными синими венами, похожими на карту неизвестной страны.
— Спасители из башни, — приветствовал он их, жестом приглашая садиться на лавку у очага. — Слух о вас уже по всему городу. Люди говорят, вы не инквизиторы. Вы другие.
— Мы ищем Храм Памяти, — без предисловий начала Изабелла. — Нам сказали, вы можете знать, где он.
Старик помолчал, глядя на огонь.
— Храм Памяти... святое место. Древнее. О нём мало кто знает. И те, кто знает, не говорят. Не потому что тайна великая, а потому что... — он замялся. — Потому что дорога к нему лежит через земли, гиблые. Не всякий дойдёт.
— Мы дойдём, — твёрдо сказал Теодор. — Если будем знать, куда идти.
Маттеус перевёл взгляд на него, долго изучал его лицо, его рану, его глаза.
— Ты был инквизитором, — не спросил, утвердил. — Но ушёл. Или тебя выгнали?
— Ушёл сам. Когда понял, что правды там нет.
Старик кивнул, будто услышал именно то, что ожидал.
— Хорошо. Тогда слушайте. Сам я в Храме не был, стар уже, ноги не те. Но знаю человека, который был. Священник старый, отец Северин. Он служит при дворе барона Филиппа. Это к северо-западу отсюда, день пути, может, два. Земли мелкие, но барон держится крепко. Был вассалом Вершенов, — он бросил быстрый взгляд на Изабеллу, и в глазах его мелькнуло понимание, — до того, как всё рухнуло.
— Вершенов? — переспросила Изабелла, и в её голосе дрогнуло что-то. — Мой отец...
— Знаю, дитя, знаю, — мягко перебил старик. — Потому и говорю. Барон Филипп человек не злой, но напуганный. В его землях неспокойно. Чума какая-то ходит, скотина дохнет, люди болеют странно. Он звал инквизиторов, те обещали прийти, но что-то медлят. А отец Северин при нём — советник и духовник. Если кто и знает дорогу к Храму, то он.
— Чума? — Теодор насторожился. — Какая именно?
— Странная, — старик покачал головой. — Люди не умирают сразу. Сначала теряют память. Забывают имена, лица, дорогу домой. Потом перестают говорить. А потом... — он развёл руками. — Потом просто лежат и смотрят в небо, пока не умрут от голода, потому что забывают, как есть. Инквизиторы говорят — кара небесная. А я думаю... — он понизил голос. — Я думаю, это не чума. Это что-то другое.
Изабелла и Теодор переглянулись. В этом взгляде было всё: и узнавание симптомов – тлен, пустота, потеря себя, и понимание, что их путь снова ведёт не просто к информации, а к новой битве.
— Спасибо, отец, — сказала Изабелла, поднимаясь. — Мы пойдём к барону Филиппу.
— Будьте осторожны, дети, — старик перекрестил их сухой, дрожащей рукой. — Правда, которую вы ищете, она как огонь — греет, но и обжечь может. А в землях барона сейчас много тьмы. Не только той, что с неба, но и той, что в человеческих сердцах.
Они вышли от старика под полуденное солнце, и Вислен шумел вокруг обычной, живой жизнью. Но в ушах у обоих звучали его слова: «теряют память», «забывают, как есть», «смотрят в небо».
— Это снова Орден? — тихо спросила Изабелла.
— Или то, что они призывают, — мрачно ответил Теодор. — Но теперь мы знаем, куда идти. И знаем, что нас там ждёт не просто разговор со священником.
Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на извинение.
— Я не смогу защищать тебя так, как раньше. Пока рана не заживёт.
— Ты и не должен, — она взяла его за руку, сжала. — Теперь мы защищаем друг друга. Помнишь?
Он кивнул, и на его губах впервые за долгое время появилось подобие улыбки.
— Помню.
Они вернулись на постоялый двор, чтобы собрать вещи и поблагодарить Фриду. А через час уже выходили из Северных ворот, держа путь к землям барона Филиппа, где их ждала не только дорога к Храму Памяти, но и новая загадка — странная чума, стирающая людям память.
Позади оставался Вислен, башня на холме, тёплая ночь в маленькой комнате. Впереди — неизвестность, боль и, возможно, новые ответы.
Но теперь у них было то, чего не было раньше: они знали, что идут не рядом, а вместе.
Глава 7: Чумной барон
Дорога к землям барона Филиппа фон Эйденвальда петляла между холмами, поросшими чахлым кустарником, и с каждым часом становилась всё мрачнее. Даже небо, ещё утром ясное, к полудню затянуло серой, тяжёлой пеленой, сквозь которую солнце просвечивало бледным, болезненным пятном. Воздух, напоенный запахом прелой листвы и чего-то ещё, неуловимого, сладковато-тоскливого, давил на грудь, заставлял дышать чаще.
— Здесь пахнет смертью, — тихо сказал Теодор, останавливаясь на вершине очередного холма. Его плечо ныло после долгого перехода, но он упрямо отказывался делать лишние привалы. Изабелла знала почему: чем ближе они подходили к цели, тем сильнее в нём просыпался старый инстинкт охотника, чуявшего крупную дичь.
Внизу, в долине, раскинулось баронство. Когда-то, судя по планировке и остаткам укреплений, это был крепкий, зажиточный край. Центральное село с добротными домами, мельницей на реке, кузницей и даже подобием мощёной площади перед господским домом — не замком, но крупной усадьбой, обнесённой частоколом. Но сейчас всё это выглядело иначе.
Поля, что должны были золотиться созревающим хлебом, стояли чёрными, будто выжженными, хотя следов огня не было видно. Над некоторыми домами не поднимался дым — верный признак того, что там либо не топили, либо некому было топить. А главное — тишина. Та самая вакуумная, неестественная тишина, которую они уже научились распознавать как предвестник беды.
— Люди есть, — сказала Изабелла, вглядываясь. — Вон там, у колодца, кто-то движется. И у ворот стража.
Действительно, двое стражников в потрёпанных, но ещё опознаваемых как форма куртках с гербом — чёрный вепрь на серебряном поле — стояли у распахнутых ворот, опираясь на копья. Они не переговаривались, не следили за дорогой, просто стояли, глядя в пустоту перед собой.
— Пошли, — Теодор поправил перевязь и первым двинулся вниз по склону.
Стражники ожили, только когда путники подошли шагов на десять. Один из них, молодой парень с испитым, осунувшимся лицом, выставил копьё, преграждая путь.
— Стоять. Кто такие? Барон никого не принимает.
— Мы по делу, — твёрдо сказал Теодор, останавливаясь в шаге от острия. — Нам нужен отец Северин.
При упоминании имени священника стражник вздрогнул и переглянулся с напарником.
— Отца... отца Северина? А вы кто ему будете?
— Мы из Вислена, — вступила Изабелла, и её голос, мягкий, но уверенный, подействовал на стражников лучше любых угроз. — Нас послал дед Маттеус. Скажите барону, что мы можем помочь с... чумой.
Последнее слово повисло в воздухе, как удар колокола. Стражники переглянулись снова, и на этот раз в их глазах мелькнуло нечто, похожее на надежду. Отчаянную, утопающую, но всё же надежду.
— Ждите здесь, — бросил молодой и, неловко переваливаясь через частокол, побежал к усадьбе.
Второй стражник, пожилой, с сединой в усах, молчал, но его взгляд, скользнувший по Теодору, по его раненой руке, по Изабелле с её неизменной сумкой книг, был красноречивее любых слов. «Вы не похожи на тех, кто может помочь», — говорил этот взгляд. «Но других у нас нет».
Ждать пришлось недолго. Молодой вернулся запыхавшийся, махнул рукой:
— Идите. Барон велел пропустить. Только... — он замялся. — Только будьте осторожны. Он сам не свой последние дни.
Они прошли через ворота, мимо пустующих домов с заколоченными ставнями, мимо колодца, у которого сидела женщина с пустыми глазами и перебирала горсть сухих, чёрных зёрен, не замечая, что они рассыпаются сквозь пальцы. Изабелла задержала на ней взгляд, и в голове её, как молния, вспыхнула запись из дневника: «Симптомы: потеря памяти, неспособность к целенаправленным действиям, пустой взгляд. Возможно, форма ментального тлена».
Усадьба барона встретила их запахом — тяжёлым, спёртым, смесью лекарственных трав, пота и страха. Внутри было темно, все окна завешены, и только редкие свечи разгоняли мрак, создавая больше теней, чем света.
Барон Филипп фон Эйденвальд сидел в кресле у камина, в котором давно не горел огонь. Это был мужчина лет сорока пяти, когда-то, видимо, крепкий и властный, но сейчас сломленный, осунувшийся, с глубокими тенями под глазами и руками, мелко дрожащими на подлокотниках. Одет он был в домашний халат поверх ночной рубахи, и лишь перстень с чёрным вепрем на пальце напоминал о его статусе.
Рядом с ним, чуть поодаль, стоял священник. Сухой, высокий старик в простой чёрной рясе, с лицом, изрезанным морщинами, и глазами, полными такой усталости, что, казалось, он вот-вот уснёт и не проснётся. Это и был отец Северин.
— Кто вы? — голос барона был хриплым, сорванным, будто он много кричал или пил. Скорее всего, и то и другое. — Зачем пришли?
Изабелла шагнула вперёд, принимая удар на себя.
— Меня зовут Изабелла Вершенская. Это Теодор, мой спутник. Мы слышали о вашей беде. И о чуме, что стирает память людям.
При упоминании имени Вершенская барон вздрогнул и впился в неё взглядом — жадным, недоверчивым, почти безумным.
— Вершенская... дочь Лотария? Та самая, что сбежала из дома, чтобы шляться по дорогам с беглым инквизитором? — Он рассмеялся, и смех его прозвучал жутко, как карканье ворона. — Слухи доходят даже сюда. И вы хотите помочь? Чем? Молитвами? Книжками?
— Мы уже помогали, — спокойно ответила Изабелла, не сбиваясь с тона. — В Кривом Ручье. В Вислене. Там тоже были беды, с которыми не справлялись инквизиторы. Мы справились. Не силой — знанием.
Отец Северин, до этого молчавший, подался вперёд.
— Знанием? — его голос, в отличие от баронского, был тихим, но твёрдым. — Каким же, дитя моё?
— Я изучала древние тексты, — Изабелла встретила его взгляд прямо. — Легенды, хроники, записи паладинов. То, что происходит здесь, похоже на действие тлена. Не физической болезни, а... ментальной. Пустоты, что проникает в разум, стирая память, лишая людей самих себя.
Северин медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло понимание.
— Ты говоришь о том же, о чём молчат инквизиторы. Они придут, обещают очищение огнём, но огонь не лечит память. Он только сжигает тех, кто ещё может вспомнить.
Барон вдруг вскочил с кресла, заметался по комнате, как зверь в клетке.
— Мне плевать, кто вы и откуда! — выкрикнул он, и в голосе его звучала такая боль, что у Изабеллы сжалось сердце. — Моя жена... она... она уже не помнит, кто я. Третьего дня забыла, как меня зовут. Вчера перестала узнавать дочь. Сегодня утром... — Он запнулся, сглотнул судорожно. — Сегодня утром она спросила, где находится и как её зовут. Она забыла себя. А инквизиторы... чёрт бы их побрал, они говорят, что это кара за грехи. Что надо сжечь её, чтобы спасти остальных!
Он рухнул обратно в кресло, закрыв лицо руками. Плечи его тряслись — то ли от рыданий, то ли от судорог отчаяния.
Отец Северин подошёл к ним, понизив голос.
— Он прав. Симптомы именно такие. Сначала забывают имена близких, потом своё имя, потом... потом всё. Те, кто доходит до конца, перестают дышать. Сами, без ран, без болезней. Просто забывают, как дышать.
— Сколько таких? — спросил Теодор, впервые подавая голос.
— Два десятка, может, больше. Мы сбили в отдельный барак, пытаемся ухаживать, но... — старик развёл руками. — Мы не знаем, как это лечить. А инквизиторы уже на подходе. Брат Илларий обещал быть через два-три дня.
При упоминании этого имени Теодор напрягся, как струна.
— Илларий?
— Он самый, — кивнул Северин, и в его глазах мелькнула тревога. — Вы с ним знакомы?
— Мы сорвали его игру, — жёстко ответил Теодор. — И теперь он идёт сюда, чтобы «очистить» ваших людей. А на самом деле — замести следы.
Барон поднял голову, и в его мутных, красных от недосыпа глазах зажглось что-то похожее на ярость.
— Что вы несёте? Инквизиция — единственная защита от скверны!
— Скверна, — твёрдо сказала Изабелла, — которую они сами и создают. В Кривом Ручье мы нашли тайник с реактивами. Они вызывают аномалии, чтобы потом героически их побеждать. Это инсценировка. А ваши люди — расходный материал в их игре.
Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как камень. Барон смотрел на них, и в его взгляде боролись ярость, недоверие и отчаянная, утопающая надежда. Наконец он медленно выдохнул:
— Докажите.
— Мы докажем, — ответил Теодор. — Покажите нам больных. И источник воды. И всё, что может быть связано с чумой. Мы найдём правду. А потом...
— А потом, — перебила Изабелла, — когда мы найдём правду, вы скажете нам, где находится Храм Памяти. Отец Северин знает.
Священник вздрогнул, но промолчал, только перевёл взгляд на барона. Барон смотрел на Изабеллу долго, изучающе, будто видел перед собой не девушку с книгами, а кого-то гораздо значительнее.
— Дочь Лотария, — сказал он наконец. — Твой отец был честным человеком. Один из немногих. Если ты пошла в него... — Он махнул рукой. — Делайте, что хотите. Мне терять нечего. Только... — голос его дрогнул. — Только жену. Пожалуйста, если можете... спасите её.
Это было не приказание, не просьба даже. Это была мольба. Человека, потерявшего всё, кроме призрака надежды.
Теодор и Изабелла переглянулись. В этом взгляде было всё: и усталость, и решимость, и то новое, хрупкое, что связало их той ночью в Вислене.
— Мы попробуем, — сказал Теодор, и в его голосе прозвучало обещание, которое он давал не барону, а ей. И себе.
Отец Северин шагнул к двери.
— Идёмте. Я покажу вам бараки. И расскажу всё, что знаю. А это, — он кивнул на барона, — немало.
Они вышли из усадьбы в серый, безрадостный день, и ветер донёс до них слабый, тоскливый звук — женский голос, что-то напевавший без слов, монотонно и бесконечно, как сама пустота.
— Это одна из больных, — тихо сказал Северин. — Она поёт, потому что забыла слова. Только мелодию помнит. Но и её скоро забудет.
Изабелла сжала руку Теодора, чувствуя, как внутри закипает холодная, яростная решимость. Где-то там, за холмами, уже двигался отряд брата Иллария, неся с собой «очищение». А здесь, в этом забытом богами баронстве, умирали люди, не понимая, почему их собственная память становится врагом.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.