Рыцарь Вейльгарда

Предисловие

«Правда дороже короны, а память — прочнее стали»

Когда-то я думал, что история — это свитки в библиотеках, датированные события, имена великих полководцев и королей. Я ошибался. История — это то, что остаётся после того, как всё остальное сгорает. Это шёпот умирающего, которому некому больше шептать. Это страница, вырванная из дневника и залитая кровью, но всё ещё хранящая буквы. Это память, которую носят в себе те, кто выжил.

Предыдущие два тома моей летописи были посвящены великим битвам и крушению империй. Я рассказывал о железной поступи Орской Империи и о том, как горели королевские свечи Вейльгарда. Это были истории масштаба, истории, где на карту ставились судьбы народов.

Эта книга — другая.

Она — о самом малом и самом великом, что есть в этом мире. О двух людях, которые встретились на пепелище чужой войны и решили идти дальше вместе. О бывшем инквизиторе, чьи руки были в крови невинных, и о княжне, променявшей безопасность отчего дома на дороги, полные опасностей. О том, как они учились доверять друг другу, как сражались не только с внешними врагами, но и с собственными демонами, и как, в конце концов, поняли, что правда, которую они искали, — это не просто слова.

Это история о любви.

Не о той, что описывают в романах менестрели. О любви, рождённой в грязи придорожных канав, в страхе ночных кошмаров, в боли от старых ран и в радости от того, что ты слышишь дыхание другого человека рядом. О любви, которая стала последней правдой для одной из нас.

Изабелла Вершенская.

Я пишу это имя, и перо дрожит в моей руке. Прошло много лет, но сердце до сих пор сжимается, когда я вспоминаю её улыбку, её привычку закусывать губу, когда она что-то записывала в свой дневник, её упрямство, которое стоило мне седых волос задолго до того, как они стали седыми по-настоящему.

Этот дневник сейчас передо мной. Потрёпанный, залитый водой и кровью, хранящий между страницами засушенные цветы из тех мест, где мы побывали. Я перечитываю его снова и снова, и каждый раз нахожу то, что не замечал раньше. Её мысли, её страхи, её надежды. И её любовь ко мне, такую огромную, что она смогла разорвать границы самого Эребоса.

В этой книге я расскажу всё. Как мы встретились. Как ненавидели друг друга. Как постепенно, шаг за шагом, стена между нами таяла. Как я впервые за долгие годы позволил себе почувствовать нечто, кроме вины и долга.

Это не лёгкое чтение. Здесь много боли. Но здесь же и правда, которая, как она верила, стоит того, чтобы за неё умереть. Я хочу, чтобы вы знали: Изабелла Вершенская существовала. Она была настоящей. И её история не закончилась в серых песках Эребоса. Она продолжается в каждом, кто прочтёт эти строки и поймёт: любовь и правда — это единственное оружие, перед которым бессильна даже смерть.

Я — её Летописец. Я обещал рассказать. И я расскажу.

Теодор, бывший инквизитор, хранитель памяти.

1249 год от Великого Исхода

Пролог

Дождь стучал по потрескавшимся ставням таверны «Перекрёсток Трёх Бед» так яростно, будто хотел смыть её с лица земли вместе со всей грязью, бедами и скверной, что копились здесь годами. Внутри пахло кислым пивом, влажной шерстью и дымом — не уютным каминным, а едким дымом войны, что уже который месяц висел над бывшими землями Ривермара.

У огня, пытаясь отогреть кости, сидели двое. Молодой парень с туповатым, усталым лицом батрака и старый солдат. Вернее, обрубок солдата — левая рука отсутствовала по локоть, а лицо было изборождено шрамом, похожим на высохшее русло реки. Пальцы единственной руки крепко обхватывали глиняную кружку, будто это был якорь в бушующем море ночи.

— ...и говорят, — хрипел старик, прищурив единственный глаз, не затянутый бельмом, — что она, эта девица, книгу ту не для красы носит. Читает в ней слова, от которых призраки бледнеют да рассыпаются в прах. На языке мёртвых королей говорит. А он рядом стоит. В плаще, видавшего виды, с мечом, что поёт в темноте, чуя нежить.

— Сказки, — буркнул молодой, отхлебывая свою порцию жижи, что здесь гордо называли пивом.

— Страшилки для дурочек да ребятни. Чтобы в сумерках из дома не выходили. От таких сказок и «багровые плащи» плодятся — слышал, опять по дороге на север прошли, человек двадцать, лица калёным железом скрыты. Ищут кого-то.

Старый солдат хмыкнул, и звук этот был похож на скрип ржавых ворот.

— «Багровые плащи»... Инквизиторы, что ли? Они всех ищут, кто дышит не по их уставу. А эти двое... — он замолчал, уставившись в огонь, где трещали сырые поленья. — Я в Кривом Ручье был, когда там гримвольфы из лесу вышли. Не просто звери — умные, злые. Старосту загрызли, ребёнка из колыбели утащили. Крики такие стояли... А наутро они пришли. Он — молчаливый, взгляд как у сокола, всё осмотрел, следы нашёл такие, что никто не видел. Она — спросила у старух про местные легенды, в своей книжке что-то отметила. Через три дня тварей тех не стало. Не убили, нет... Выкурили. Как будто саму тень их страха развеяли.

— Ну и? — не унимался молодой. — Медведя-убийцу выследил, гримвольфов отогнал... Кошель за услугу взял и пошёл дальше. Наёмник, каких сотни по дорогам шляются.

— Наёмник не стал бы с личем в Часовой Башне разговаривать, — отрезал старик, и голос его понизился до шепота. — В Вислене видел. Сам. Издали. Башня та старая, проклятая, все её обходят. А оттуда свет шёл — не огненный, а холодный, лунный. И голоса... Он стоял в дверях, мечом путь ей прикрывая. А она... она ему имя говорила. Имя, которого сотни лет никто не помнил. И свет тот погас. Не с взрывом, а с вздохом. Как будто кто-то очень усталый наконец уснул.

В таверне наступила тишина, нарушаемая только треском огня и завыванием ветра в трубе. Молодой парень недоверчиво покачал головой, но в глазах его мелькнула тень того самого страха, о котором говорил старик.

— И куда же они, по твоим сказкам, путь держат?

— На север. Всегда на север. Говорят, ищут что-то. Храм, может. Или правду. — Солдат допил своё пиво до дна, поставил кружку со стуком. — А «багровые плащи» за ними по пятам — тень кровавая. Будто сами твари, что они гонят, для этих инквизиторов пуще врага.

— Сказки, — уже без прежней уверенности пробормотал молодой. — Красивые байки. От них теплее не станет, хлеба в амбаре не прибавится.

Старик поднялся, костяшками пальцев потерев грудь на месте, где когда-то, должно быть, носил латы.

— Может, и сказки. Но в каждой сказке, парень, есть крупица правды. А правда в наши дни — реже золота и колючее терновника. Её не всякий в руки возьмёт. Им, видать, не страшно.

Он кивнул хозяину и, кутаясь в рваный плащ, шагнул в кромешную тьму и дождь. Молодой остался сидеть, глядя на пустую скамью, а потом невольно потянулся к грубой стене рядом. Там, среди прочих похабных надписей и выщербленных отметин времени, кто-то старательно, почти благоговейно, выцарапал два силуэта: высокий, в плаще, с мечом, и стройный, со свитком в руках. А под ними — неуклюжий цветок, похожий на подснежник, пробивающийся сквозь камень.

Он быстро отдернул руку, будто обжёгся. Снаружи ветер выл ещё громче. И где-то там, в стенающем мраке, между каплями дождя, ему почудился чёткий, железный звук — будто кто-то в темноте вынул из ножен длинный клинок.

Глава 1: Охотники за правдой

Холод вставал из-под земли, даже когда костёр ещё пытался бороться. Он поднимался сырыми, цепкими щупальцами сквозь слои прошлогодней хвои и гниющих листьев, обвивая лодыжки, пробираясь под плащ. Теодор сидел неподвижно, спиной к древнему, дуплистому буку, и смотрел не на огонь, а в черноту леса за его кромкой. Его пальцы — шрамы, мозоли, тонкие белые линии от порезов — методично, с почти ритуальной точностью, проводили по клинку короткого меча. Камень точильный шипел в такт потрескиванию углей. Звук этот был простым, знакомым, почти успокаивающим. Здесь, в нём, не было места сомнениям.

Изабелла сидела по другую сторону костра, склонившись над кожаным фолиантом, прижатым к её коленям. Тонкий уголёк, обёрнутый в тряпицу, служил ей карандашом. Свет пламени золотил высокий лоб, кончик носа, пухлую нижнюю губу, закушенную в концентрации. Она что-то зарисовывала — карту, знак, диаграмму потоков? Её движения были быстрыми, уверенными, но от них веяло не военной сноровкой, а сосредоточенностью учёного, торопящегося зафиксировать мысль.

Лес вокруг них не был тихим. Он был наполнен звуками, которые Теодор учился читать три месяца назад, а теперь слышал, как собственное дыхание: шелест полёвки в подстилке - мелкий, суетливый, крик совы на сосне - властный, охотничий, далёкий, протяжный вой, от которого кровь стыла в жилах не у него, а у любого горожанина. Не волк. Гримвольф. Но далеко. Миль пять, не ближе.

— Ты добавишь этот случай? — Его голос прозвучал негромко, но чётко, перебивая ночную симфонию.

Изабелла вздрогнула, оторвавшись от страницы. Её глаза, казалось, ещё секунду видели не лес, а строки и схемы.

— Медведя? — уточнила она.

— Скот. В Глубоком Овраге. — Теодор не поворачивал головы. Его взгляд продолжал сканировать темноту. — Три коровы, пропавшие за неделю. Нашли в пещере, живые. Защищённые от тварей запахом… разложения.

Он произнёс последнее слово без эмоций, как констатацию факта. Староста деревни плакал от благодарности, суя им мешочек с медяками и вяленым мясом. Женщина, хозяйка коров, пыталась поцеловать край плаща Изабеллы. Теодор тогда резко отвёл её в сторону. «Не надо. Платите за работу, не более».

— Добавлю, — сказала Изабелла, возвращаясь к дневнику. Её перо — уголёк — зависло над страницей. — Но не как «контракт исполнен». А как аномалию. Медведь-шатун в конце зимы — это природа. А медведь, нападающий целенаправленно на людей в разгар лета и затаскивающий добычу в одно и то же место… это уже влияние. Феромоны страха, как мы предполагали. Или что-то иное.

— Предположения не накормят, — отозвался Теодор. Он вложил меч в ножны, раздался сухой, финальный щелчок. — Контракт на медведя принёс нам провизию на неделю. Контракт на скот — информацию о патрулях Ордена в той долине. Это полезно. Всё остальное — балласт.

Изабелла закрыла дневник, положив на него ладони, будто защищая от его слов.

— Это не балласт, Теодор. Это данные. Каждый такой случай — точка на карте. Из точек складывается рисунок. Рисунок покажет, где болит эта земля. Где… в неё просачивается та самая «пустота».

Он, наконец, повернул к ней лицо. Огонь играл в его жёстких чертах, подчёркивая впадины щёк, тень от прямого носа. Глаза, серые и холодные, как озерная вода перед ледоставом, смотрели на неё без злобы, но и без понимания.

— Земля не болит, Изабелла. Болят люди. Им нужна еда, безопасность и чтобы их оставили в покое. Всё. Твои «узлы хаоса», «волны тлена»… Это слова. Красивые. Но они не остановят голодного зверя и не сломят хребет мародёру.

Она не отвела взгляда. За три месяца она научилась не бояться этой холодности. Поняла, что за ней скрывается не равнодушие, а иная система отсчёта. Мир, разбитый на чёткие категории: угроза, нейтрал, цель, укрытие. Мир без полутонов.

— Слова — это всё, что у нас есть, чтобы описать то, что происходит, — тихо сказала она. — Орден убивает слова, сжигает книги. Они оставляют людям только один нарратив — свой. А мы… мы собираем другие. Даже если они сейчас кажутся бесполезными.

Теодор снова уставился в темноту. Помолчал.

— Мы не можем спасти всех, — произнёс он фразу, ставшую за эти недели их тяжёлым, неоспоримым рефреном. — Не можем исцелить землю. Не можем остановить войну.

Изабелла глубоко вздохнула. Воздух пах дымом, хвоей и грядущей осенью.

— Но мы можем спасти тех, кто на нашем пути, — закончила она, как всегда. Но сегодня в её голосе прозвучала не простая повторение, а тихая, несгибаемая убеждённость. — Одну деревню от медведя. Одну семью от голода. Одну… душу от забвения. И каждое такое спасение — это слово, которое мы вписываем в историю вместо них. И оно уже не балласт.

Она открыла дневник снова, достала из походной сумки маленький, тщательно завёрнутый свёрток — остатки их ужина, грубую лепёшку. Разломила пополам и протянула одну часть через костёр.

— Ешь. Ты сегодня почти ничего не ел.

Теодор посмотрел на протянутую лепёшку, затем на её лицо. Что-то дрогнуло в каменной маске его собственного лица. Не улыбка. Скорее, мимолётная тень усталого признания. Он взял лепёшку, кивнул коротко, почти невидимо.

— Спасибо.

Костёр догорал. Они ели в тишине, слушая, как лес дышит вокруг них. Два силуэта у чахлого огня — человек действия с руками, знающими только меч и топор, и человек слова с умом, пытающимся постичь непостижимое. Две половинки одного непонятного для мира целого, начавшие вместе писать свою летопись — не на пергаменте, а в пыли дорог, в страхе спасённых деревень, в молчаливом понимании между двумя глотками воды из одного бурдюка.

Лепешка была черствая, но сытная. Теодор ел методично, маленькими кусками, не сводя глаз с леса. Жевал долго, будто разминая пищу не только для желудка, но и для того, чтобы занять чем-то рот, не нужный сейчас для слов. Его взгляд, тот самый «взгляд сокола», о котором хрипел старый солдат в таверне, скользил по знакомым точкам: там, где огромный валун, там, где завал из бурелома, там, где тропа, едва заметная в траве. Каждые несколько секунд его зрачки бессознательно фиксировали движение — падение листа, пробежку тени от облака. Это была не паранойя. Это была привычка, вшитая в мышцы и нервы за годы службы, где расслабление равнялось смерти.

Изабелла, доев свою порцию, снова погрузилась в дневник. Она не просто писала — она сверялась. Из потертой сумки появились другие листки: зарисовки странных символов, выцветшая карта Вейльгарда с десятком пометок, выписки из книг, которых у нее уже не было. Она проводила пальцем от одной точки к другой — от деревни с медведем к Глубокому Оврагу, потом дальше, на северо-восток, к тем местам, куда они, казалось, неотвратимо двигались.

— Здесь, — она сказала больше для себя, чем для него, и постучала ногтем по пергаменту. — Все три случая за последний месяц. И тот вурдалак, о котором говорили в прошлой деревне. Они выстраиваются вдоль старой границы — там, где проходила «Черта Молчания» после войны.

— Линия укреплений, — безразлично констатировал Теодор, отряхивая крошки с колен. — Места массовых смертей. Кладбища без крестов. Там всегда будут слухи о нежити.

— Не просто слухи, — настаивала она. — Частота и природа. Гримвольфы, реагирующие на химикаты. Медведь с измененным поведением. Вурдалаки, поднимающиеся не из любых могил, а из братских, где лежат солдаты, умершие от страха и предательства. Это не случайный хаос. Это… симптом. Реальность болеет там, где её когда-то разорвали самым грязным образом.

Он хотел было снова сказать что-то о балласте, но не стал. Вместо этого он встал, бесшумно, как большая кошка, и сделал круг по их маленькому лагерю. Не для проверки — он и так всё видел. Скорее, чтобы размять затекшие мышцы, почувствовать под ногами грунт. Его плащ, вывернутый темно-серой подкладкой наружу, не шелестел, символ Пылающего Сердца был тщательно срезан, но его призрак, казалось, все еще жёг спину. Он научился двигаться так, что даже броня, если бы она у него сейчас была, не звенела бы.

— Завтра на рассвете, — сказал он, возвращаясь к костру, но не садясь. — Дойдем до брода через Стикс. Переправимся. Следующая деревня — Кривой Ручей. Там старик на рынке говорил о пропавших детях.

— Детях? — Изабелла резко подняла голову, и в ее глазах мелькнул не исследовательский, а человеческий, острый ужас.

— Скорее всего, сбежали или угодили в трясину, — холодно парировал Теодор, гася эту вспышку эмоции прежде, чем она могла разгореться в нечто непрактичное. — Но если платят едой и свежей информацией о передвижениях Ордена — проверим. Это на нашем пути.

Он произнес это как приговор. «На нашем пути». Их единственный и главный компас. Не звёзды, не пророчества, а простая, жестокая география выживания.

Изабелла закрыла дневник, обхватив его руками. Она смотрела на потухающие угли, и в ее взгляде была не только усталость.

— Мы спасаем тех, кто на пути, — тихо повторила она. — А если путь ведёт нас через самое сердце этой… болезни реальности? Если «симптомы» станут самой болезнью?

— Тогда будем жечь или хоронить, — ответил Теодор, и в его голосе впервые за вечер прозвучала плоская, беспросветная уверенность палача. — Всё, что имеет форму, можно уничтожить. Всё, что издает звук, можно заставить замолчать.

Они замолчали оба. Костёр окончательно превратился в груду багровых угольков, отбрасывающих дрожащие, пугающие тени на стволы деревьев. Холод окончательно завладел полянкой.

Именно тогда, в эту гнетущую паузу, леса подарил им новый звук.

Не вой. Не шелест. А четкий, металлический щелчок.

Тихий. Одинокий. Будто где-то в ста шагах, за стеной бурелома, кто-то неосторожно задел сук амуницией.

Теодор замер. Не дыхание, не сердце — замерло само время в его крови. Он даже не повернул голову в ту сторону. Его глаза встретились с глазами Изабеллы через умирающий костер. В ее взгляде читался вопрос и понимание одновременно. Он сделал едва заметное, но безошибочное движение рукой вниз: «Сиди. Не двигайся. Молчи».

Его собственная рука плавно, без единого звука, легла на рукоять меча. Он не вытаскивал его. Еще нет. Он стал медленно, по сантиметру, опускаться на корточки, превращаясь из человека в еще одну тень среди стволов, растворяясь в темноте, которая была ему не врагом, а старым, знакомым покровом.

Щелчка больше не повторилось. Но тишина, которая воцарилась после него, была уже иной. Она была натянутой, звонкой, как туго натянутая тетива. Она была полна не звуков, а их ожидания.

Теодор исчез в черноте за пределами круга света, как призрак. Изабелла осталась сидеть, сжимая в окоченевших пальцах кожаный переплет дневника — своего единственного оружия в мире, где вновь, как из каждой тени этой проклятой земли, на них могла наброситься не абстрактная «болезнь реальности», а самая что ни на есть реальная, жестокая и беспощадная смерть.

Тишина длилась бесконечно. Изабелла замерла, превратившись в статую, с бешено колотящимся сердцем. Дыхание она ловила ртом, мелко и беззвучно, как учил её Теодор в первую же неделю их бегства: «Дыши животом. Звук идёт от грудной клетки». Она прижала дневник к груди, чувствуя под пальцами шершавую кожу переплёта. Это был якорь. В нём — записи, зарисовки, доказательства. В нём была правда, которая теперь могла так легко превратиться в ничего.

Она не слышала его шагов. Не слышала вообще ничего, кроме собственной крови, стучавшей в висках. Но она чувствовала его движение. Как изменение давления в воздухе. Как исчезновение одной конкретной тени у края полянки. Он был там, и вот его нет. Он растворился, и от этого стало ещё страшнее.

Теодор не думал. Его ум отключился, уступив контроль телу, дрессированному тысячами часов патрулей, засад и ночных дозоров. Он не пошёл прямо на звук — это ловушка для дилетантов. Он отполз в сторону, используя для прикрытия ствол дуба, затем, низко пригнувшись, по дуге обошел предполагаемый источник шума. Его ступни находили опору беззвучно: камень, корень, плотная земля — избегая хрустящих веток и сухой листвы. Весь мир сузился до того, что он мог воспринять: запах — влажная гниль, грибы, дикий чеснок — ничего нового, звук — ночной ветерок в кронах, писк летучей мыши и слабое, инфракрасное свечение мира в его периферийном зрении — тепло стволов, остывающие угли костра за спиной.

И он увидел его.

Не фигуру. Свечение тусклое, пятнистое, как у светлячка. Оно пульсировало за плотной завесой ежевики и молодого орешника, в пятнадцати метрах от края их лагеря. Это было не тепло костра и не тепло живого тела. Это было что-то… влажное. Тленное. Как гнилушка, в которой завелись черви-светляки.

Теодор застыл, слившись с узором коры старой сосны. Его рука не дрогнула на рукояти меча. Инквизиторский клинок, который он не посмел выбросить, был рядом. Но он знал: сталь не всегда — ответ. Он медленно, сантиметр за сантиметром, повернул голову, пытаясь разглядеть источник. Листья мешали. Но паттерн был знакомым. Это свечение исходило не от одной точки, а как бы растекалось по земле. И было слышно тихое, мерзкое похлюпывание. Будто что-то тягучее и неглубокое медленно переливалось в яме.

Тварь. Не человек.

Часть напряжения спала. Не Орден. Не разведчики. Не бандиты. Это была просто, если слово «просто» тут вообще применимо, ещё одна тварь, которых теперь было как грязи в развороченной войной земле.

Он отступил так же бесшумно, как и пришёл. На полпути к лагерю он наступил на сухую ветку — намеренно. Звук треснул ночью, как выстрел. За зарослями послышалось резкое шуршание, и тусклое свечение метнулось вглубь леса, прочь от них, растворяясь в черноте. Паническое бегство испуганного существа. Не охотника. Жертвы чего-то большего.

Через минуту он материализовался у костра, возникнув из тьмы так внезапно, что Изабелла едва не вскрикнула.

— Ушло, — сказал он просто, опускаясь на корточки и начиная быстро, эффективно разгребать сапогом угли, засыпая их землёй. Огонь нужно было скрыть. Немедленно. — Не человек. Тварь. Маленькая. Светилась. Как гриб гнилостный.

— Светилась? — Изабелла выдохнула, разжимая закоченевшие пальцы. По её ладоням отпечатались буквы с обложки дневника. — Описание? Звук?

— Похлюпывало. Болотный дух мелкий. Или слизь, подражающая светлячкам, — его голос был глухим, он концентрировался на действии: погасить, собрать, уйти. — Но оно испугалось. Не нападало. Шпионило.

Он посмотрел на неё через почти потухшее пламя. Его глаза в темноте казались абсолютно чёрными.

— Ты говорила о симптомах. Вот он. Прямо у нашего порога. Тварь, которой здесь быть не должно. Которая светится от внутренней гнили. И которая слушает.

Изабелла быстро встала, начала сворачивать свою походную постель — простой плащ-одеяло.

— Оно слышало наш разговор.

— Всякий дурак в лесу мог услышать, — буркнул он, закидывая на спину свой скромный ранец. — Но этот «дурак» — часть той же картины, что ты рисуешь в своей книге. Карта аномалий. Линия старой границы. Всё это… — Он запнулся, не желая произносить слово, которое она ждала. Признание. — Всё это сходится.

Он произнёс это как приговор самому себе. Прагматик, вынужденный признать существование непрактичных, но связных кошмаров.

— Кривой Ручей, — сказала Изабелла твёрдо, застёгивая пряжку на сумке с книгами. — Если твари уже настолько смелеют, что подходят к кострам… пропавшие дети — уже не просто трясина.

— Скорее всего, всё ещё трясина, — автоматически поправил он, но в его голосе не было прежней железной уверенности. Была усталая готовность к худшему. — Но проверим. Быстро и тихо. И уйдём. Это место… оно на слуху. И не только у нас.

Они закончили сборы за две минуты. Лагерь исчез, как будто его и не было. Только примявшаяся трава да горстка холодного пепла под слоем земли говорили о том, что здесь кто-то отдыхал. Теодор бросил последний взгляд на ту чащу, где таилось светящееся нечто. Он не чувствовал на себе взгляда. Но чувствовал внимание. Будто сам лес, пропитанный старой болью и новой порчей, теперь следил за ними.

— За мной, — коротко бросил он и шагнул в темноту, не в сторону тропы, а в глухую чащу, где было труднее идти, но где их не ждали. Изабелла, не колеблясь, последовала за его тёмным силуэтом.

Они шли, и каждый шорох под ногами казался теперь громким, каждый лунный луч, пробивающийся сквозь тучи, — разоблачающим. Они были охотниками, на которых теперь тоже открыли охоту. Не людьми. Чем-то другим. Тем, что ждало в тени вековых предательств и медленно раскрывающихся ран мира.

А в дневнике Изабеллы, в кармане её плаща, лежала новая, ещё не записанная мысль: «Аномалия №… место, дата. Ночное наблюдение. Неагрессивная, но любопытствующая тварь с биолюминесценцией разложения. Скорее всего, сыщик или «чувствительный орган» более крупного явления. Подтверждает гипотезу о географической привязке к линиям исторического разлома».

Они шли на север. К Кривому Ручью. К детям. К следующему фрагменту правды в мире, где сама ложь начала порождать чудовищ.