Рыцарь Вейльгарда
- -
- 100%
- +
Оно было здесь. В самой деревне. Прячась в закоулке, созданном людьми, и наблюдая. Ожидая.
Теодор медленно вытащил меч. Звук выхода клинка из ножен был громким в гнетущей тишине.
— Изабелла, — тихо сказал он, не отводя взгляда от светящихся точек. — Отведи людей подальше. И найди соль, железные опилки, смолу — всё, что горит ярко и долго. Оно не уйдёт. Оно пришло за следующим.
Тишина в сарае была звонкой, напряжённой, как струна перед разрывом. Теодор стоял в дверном проёме, заслоняя собой весь мир снаружи. Его меч, инквизиторский клинок с выщербленным от долгого ношения символом Пылающего Сердца на гарде, был направлен остриём в темноту, где светились эти две немигающие точки. Он не нападал. Нападение вслепую на такое существо было самоубийством.
— Я вижу тебя, — сказал он тихо, но твёрдо. Голос не дрожал. — Ты не уйдёшь. Ты загнан.
Из темноты донёсся звук. Не рык, не вой. Сухой, бумажный шелест, будто переворачивают страницы древнего, рассыпающегося фолианта. И голос. Он был составным, наложенным друг на друга, как эхо в пустой раме: детский плач, хрип старухи, скрежет железа по камню.
«За-гнан? Я… дома. Они… пригласили. Страхом. Он пахнет… сладко. Гораздо слаще… их плоти.»
Теодор почувствовал, как по спине пробежал холодок. Оно говорило. Мыслями? Искажёнными обрывками чужих воспоминаний?
— Дети. Где они? — бросил он, стараясь говорить просто и чётко.
«Дети… целы. Пока. Они… не сопротивляются. Их реальность… гибка. Её легче… переписать. Сделать… красивой. Как куклу.»
Вспомнив куклу с одним глазом-пылью, Теодор сжал рукоять меча до хруста в костяшках. За его спиной послышались шаги и тяжёлое дыхание. Изабелла.
— У меня есть соль, — прошептала она. — И железная стружка из кузницы. Смола в котле. Но огня… огня рядом нет, только тлеющие угли.
— Пару минут, — сквозь зубы процедил Теодор. — Оно говорит. Дети живы.
Изабелла сделала шаг вперёд, встала рядом с ним, в полумраке у входа. Она смотрела не на светящиеся точки, а на саму структуру темноты.
— Ты питаешься страхом? — спросила она громко, чётко, как учёный на диспуте. — Или… порядком? Ты наводишь свой порядок, превращая живое в статичную, мёртвую форму. Как геометрические грибы. Как скрученные деревья.
Тень в углу дрогнула. Светящиеся точки сузились, будто в недовольстве.
«Мастер… знает. Слово… режет. Не надо… слов. Тишина… совершенна. Без движения… без боли.»
— Ты служишь Хаосу, — продолжала Изабелла, и в её голосе зазвучала неоспоримая уверенность. — Который притворяется Порядком. Ты — инструмент. Где твой хозяин? Кто выпустил тебя сюда?
В ответ раздался пронзительный, визгливый звук, от которого задребезжали стёкла в единственном оконце. Тень рванулась с места. Она двигалась не как зверь, а как порыв чёрного ветра, искажая пространство вокруг себя. Пол под ней рассыпался в серую пыль, стружки сена в воздухе скрючивались и чернели.
«ОТВЕТА НЕ БУДЕТ!»
Теодор оттолкнул Изабеллу назад, за дверной косяк, и сам прыгнул в сторону, к груде старых бочек. Коготь, длинный, кривой и полупрозрачный, будто из чёрного кварца, просвистел в сантиметре от его лица, разрезая воздух с шипением, будто прожигая его. Запах озона ударил в нос.
Теодор приземлился в кувырке, немедленно вскочил на ноги. Существо теперь было видно. Оно было худым, неестественно вытянутым, покрытым не шерстью, а чем-то вроде коротких, ломких щетинок, отливающих цветом влажного пепла. Его морда была удлинённой, но лишённой всех черт живого существа — просто клин, утыканный щербатыми иглами-зубами. А глаза… глаза были именно что каплями жидкого металла, в которых плясали отражения искажённого сарая.
Гримвольф повернул к нему голову. Теодор занёс меч для удара, но в последний миг увидел, как тварь просто ткнула когтем в бочку рядом. Древесина не раскололась. Она… расслоилась, распавшись на идеальные, сухие дощечки, которые тут же рассыпались в пыль. Искажение расползалось, как паутина, по полу, устремляясь к его ногам.
— Соль! — крикнул Теодор, отскакивая.
Изабелла, не раздумывая, швырнула в открытый дверной проём горсть крупной соли. Белые кристаллы рассыпались по полу перед наступающим чудовищем. И случилось неожиданное: там, где соль касалась серых, «заражённых» участков пола, раздавалось тихое шипение, и искажение замедлялось, будто натыкаясь на невидимый барьер. Гримвольф отпрянул с тем же бумажным шелестом, но теперь в нём слышалось раздражение, почти боль.
«Простое… грубое… прошлое моря… мешает Чистоте!»
— Железо! — скомандовала Теодор, понимая тактику. — Оно не любит простых, древних элементов! Они слишком устойчивы!
Изабелла бросила горсть железных опилок. Мелкая металлическая пыль осела на щетинистую шкуру твари. Там, где она касалась, пошёл дымок, и гримвольф взвыл — на этот раз по-настоящему, голосом плоти и боли. Он затрясся, сбрасывая с себя опилки, но они, казалось, прилипали, вгрызаясь в его неестественную форму.
Теодор увидел шанс. Он рванулся вперёд, но не для рубящего удара — клинок мог просто рассыпаться при контакте. Он нанёс удар плашмя, широкой стороной, как дубиной, по боковой поверхности вытянутой морды. Раздался сухой, деревянный треск. Гримвольф отлетел в сторону, врезаясь в стену. Стена не обрушилась, а покрылась сеткой идеальных, как по линейке, трещин.
Тварь поднялась. В её светящихся глазах горела уже не отстранённая ярость, а личная, жгучая ненависть. Она смотрела на Изабеллу.
Она собралась для прыжка через всю длину сарая, прямо на девушку в дверях. Теодор был слишком далеко, чтобы успеть.
Изабелла не отступила. В её руке блеснула маленькая, кузнечная ложка-ковш, полная густой, дымящейся смолы, которую она успела зачерпнуть из остывающего котла. И она не стала ждать. С криком, в котором было больше ярости, чем страха, она шагнула навстречу прыжку и выплеснула раскалённую липкую массу прямо в светящиеся глаза чудовища.
Раздался звук, похожий на шипение раскалённого металла в воде. Гримвольф врезался в пол перед ней, катаясь и сдирая с морды дымящуюся смолу, которая, смешиваясь с железными опилками и солью, казалось, причиняла ему невыносимые страдания. Его когти бессильно царапали каменный пол, оставляя на нём геометрические узоры, но сила, стоящая за ними, дрожала и рвалась.
Теодор был уже рядом. Он не стал использовать меч. Он схватил вилы, стоявшие у стены, и с размаху вонзил их твари в бок, пригвоздив к полу. Древесина древков тут же начала рассыпаться, но железные наконечники держали. На мгновение их взгляды встретились — человека и зверя.
«Они… обещали… новый мир… без лжи…» — прошептал голос в его голове, уже слабея, теряя составность, превращаясь в детский лепет. «…где всё… на своих местах…»
— Кто? — рявкнул Теодор, нажимая на вилы.
Но свет в глазах твари уже гас. Её тело начало быстро терять форму, не распадаясь на части, а как бы растворяясь в воздухе, оставляя после себя лишь кучку пепла, пахнущего озоном и пеплом, да три странных, идеально круглых камешка чёрного обсидиана, холодных на ощупь.
В сарае воцарилась тишина. Дышать стало легче. Давление, искажавшее реальность, исчезло.
Изабелла, дрожа, опустилась на колени. Теодор, тяжело дыша, вытащил вилы. От них остались только железные острия.
Снаружи, осторожно, показался староста.
— М… мёртв?
— Мёртв, — хрипло подтвердил Теодор. — Дети. Сказал, что они целы. Где оно могло их держать?
Староста, осмелев, вошёл внутрь, озираясь с суеверным страхом.
— Есть… старый ледник за селом. Заброшенный. Там глубоко, холодно. Никто туда не ходит — говорят, там ещё с прошлой войны…
Не дожидаясь конца фразы, Теодор уже шагал к выходу. Изабелла, превозмогая дрожь в ногах, последовала за ним.
Ледник оказался неглубоким погребом, вырытым в склоне холма. Дверь была завалена хворостом, но её легко отодвинули. Внутри, в ледяном мраке, сидели, прижавшись друг к другу, трое детей. Они не плакали. Они смотрели перед собой стеклянными, отстранёнными глазами. На их руках и щеках проступали странные, симметричные узоры, будто от легкого обморожения, но узоры эти были слишком геометричны, чтобы быть естественными. Когда на них упал свет, они заморгали, и в их взглядах медленно возвращалось осознание, а с ним — тихий, безутешный плач.
Их вынесли на руках, завернули в плащи. Женщина, мать Арин, рыдала, обнимая свою дочь, которая не могла говорить, только смотрела на свои руки, как на чужие.
Расплатились едой и, что ценнее, информацией: староста, теперь разговорчивый и бесконечно благодарный, на прощанье сунул Теодору смятый клочок пергамента.
— Это… я у одного из тех «багровых плащей» подобрал, когда они здесь две недели назад проходили. Обронил, не заметил. Я читать не умею, но…
Теодор развернул бумагу. Это была инструкция, написанная строгим канцелярским почерком. «Протокол №7-Г. Распыление реагента «Спокойствие» в зонах повышенной социальной напряжённости для генерации управляемых аномалий с последующей героизацией ликвидации». Внизу стояла печать местного коменданта Ордена Пылающего Сердца и подпись: «Брат Илларий».
Изабелла, взглянув через плечо, побледнела.
— Они… создают их. Намеренно. Чтобы потом прийти и «спасти» всех, укрепив свою власть. Это…
— Грязная игра, — закончил за неё Теодор, сжимая пергамент в кулаке. Голос его был низким и опасным. — И мы в неё ввязались. Мы сорвали один ход. Но они теперь знают, что их игрушки кто-то ломает.
Они уходили из Кривого Ручья на закате. Деревня начинала оживать, но в воздухе ещё витала тень пережитого кошмара. Дети молчали. Изабелла шла, обернувшись назад, на тёмный силуэт Старухина леса.
— Его «новый мир»… это мир без перемен. Без роста. Вечная, мёртвая статика. И люди… готовы принять такой порядок из страха перед хаосом. Это и есть их оружие.
Теодор молчал. Он смотрел на дорогу, уходящую на север. Он думал не о философии, а о практическом: у них теперь есть доказательство. Но оно же делает их целью. Они не добились громкой справедливости. Они тихо спасли одну деревню и сделали врага могущественнее.
— Мы не можем спасти всех, — тихо сказал он, повторяя их старый рефрен.
— Но мы спасли этих, — ответила Изабелла, уже без прежней идеалистической надежды, а с горькой, твёрдой решимостью. — И узнали правду. Это тоже оружие. Просто им нельзя бить в лоб. Его нужно… посеять.
Они шли, и тени от заходящего солнца тянулись длинными, искажёнными полосами. Позади оставалась деревня, ледник, пепел гримвольфа и три чёрных обсидиановых камня, лежавших на дне сумки Изабеллы — немые свидетели того, что тьма, надвигающаяся на Вейльгард, имеет не только клыки и когти, но и холодный, расчётливый интеллект.
Глава 4: Кровь и признание
Три чёрных камня жгли карман Изабеллы. Не физически, но их присутствие ощущалось как постыдная тяжесть, как взведённая пружина. Каждый шаг по северной дороге, уводящей от Кривого Ручья, казался им обоим громким, как барабанная дробь. Они шли не по тропе, а параллельно ей, в чаще, используя навыки Теодора, чтобы не оставлять чёткого следа. Но тишина, что их окружала, была обманчивой. Воздух был наполнен предостережением.
— Они не будут ждать, — на ходу проговорил Теодор, его глаза беспрестанно метались по склонам поросших ельником холмов. — Брат Илларий получит донесение о срыве «Протокола». И о нас. Гримвольфа убили не по сценарию. Значит, есть те, кто может сопротивляться.
— Значит, мы на правильном пути, — отозвалась Изабелла, но в её голосе не было торжества. Была усталость. Глухая, костная усталость от постоянной погони, от груза увиденного, от этих чёрных, идеально круглых камней, которые она в отчаянии почти швырнула в ручей, но не выбросила. Они были уликой. Проклятой уликой.
— На пути к гибели, — мрачно парировал Теодор. — Инквизиция не прощает вольнодумства. А мы не просто усомнились. Мы уничтожили их инструмент.
Дорога привела их к Туманному ущелью — старому, забытому пути, отмеченному на одной из потрёпанных карт Изабеллы. Название оказалось пророческим. К полудню с гор сползла густая, молочно-белая пелена, съевшая контуры скал, заглушившая звуки и превратившая мир в замкнутый, душный кокон. Видимость упала до десятка шагов. Воздух стал влажным, тяжёлым и холодным.
— Идеальное место для засады, — прошептал Теодор, замедляя шаг. Он вынул меч, дав знак Изабелле держаться сзади. — И для чего похуже.
Они продвигались осторожно, прислушиваясь к звукам, искажённым туманом: капли с каменных выступов, их собственные шаги, отдающиеся глухим эхом. Изабелла чувствовала, как леденеет спина. Это была не паранойя. Это было то самое чутьё, которое она научилась уважать за месяцы скитаний. Мир вокруг был неправильным. Даже туман казался не просто водяной пылью, а чем-то вязким, почти осязаемым.
Запах, они учуяли первыми. Сладковатый, приторный запах гниющего мяса, но без привычных нот разложения. Скорее, запах мёда, оставленного на раскалённом камне. Запах тлена.
— Вурдалаки, — беззвучно прошептал Теодор, останавливаясь. — Много. И близко.
Из белой пелены прямо перед ними выступила фигура, высокая, сутулая, в лохмотьях когда-то добротной кольчуги. Лица не было видно под капюшоном, но из темноты под тканью светились две тусклые, жёлтые точки. За ней возникла вторая. Третья. Они не рычали. Они просто стояли, дыша с присвистом, и этот звук был страшнее любого рыка.
Теодор оттеснил Изабеллу за свою спину к скальной стене.
— Не разбегайся. Держись за мной. Если я скажу «беги» — беги на север, не оглядываясь.
Он не стал ждать их атаки. Ждать — значит позволить окружить. С коротким, боевым криком он рванулся на ближайшего вурдалака, его клинок, вспыхнув в тумане бледным отблеском, описал резкую дугу. Сталь встретилась не с плотью, а с чем-то упругим и сухим, как дубленая кожа, и отскочила, оставив лишь глубокую борозду. Чудовище даже не дрогнуло. Оно просто потянулось к нему руками с длинными, почерневшими ногтями.
Это была не битва. Это была бойня в замедленной съёмке. Вурдалаки двигались не быстро, но неумолимо. Их когти, покрытые тем же липким тленом, что был и в когтях гримвольфа, оставляли на камнях дымящиеся борозды. Плащ Теодора был исполосован, одна полоса коснулась предплечья, и ткань не порвалась — она расползлась, как гнилая нить, оставив на коже жгучую, зудящую полосу.
Он кружился, рубил, отступал, прикрывая Изабеллу, которая, прижавшись к скале, пыталась найти в памяти, в легендах, слабое место этих тварей. «Соль… огонь… чистое серебро…» У них не было ничего из этого. Только сталь, упрямство и страх.
Одному из вурдалаков удалось проскользнуть сбоку. Коготь, длинный и изогнутый, как серп, метнулся к лицу Изабеллы. Она вскрикнула, отпрянув, и споткнулась о камень.
Теодор увидел это краем глаза. Всё, что было в нём — инстинкт следопыта, дисциплина солдата, холодный расчёт инквизитора — рухнуло в одно мгновение, смытое приливом слепого, животного ужаса за неё. Он повернулся к ней спиной, бросившись на защиту, забыв на миг о другом чудовище за своей спиной.
Это была ошибка. Та самая, за которую платят жизнью.
Оглушительный удар в спину, между лопаток, под незащищённую плащом лямку сумки. Не режущий удар, а сокрушительный, будто его ударили кувалдой, обёрнутой в гнилую кожу. Он услышал, как что-то хрустнуло — не кость, а, кажется, пряжка или флакон в его снаряжении. И затем — жгучую, ледяную боль, вонзившуюся глубоко в плечо. Коготь вурдалака, пробив кожу и мышцы, ненадолго застрял в нём, и за это мгновение Теодор почувствовал, как по его телу разливается не яд, а нечто иное. Чувство пустоты. Полной, абсолютной потери. Как будто память о тепле, о свете, о самом желании жить высасывали из раны насосом.
Он рухнул на колени, мир поплыл перед глазами, окрасившись в жёлтые и серые пятна. Последнее, что он увидел, — это искажённое ужасом лицо Изабеллы, её крик, который он уже не слышал, и её руки, хватающиеся не за книгу, а за валявшийся рядом обломок скалы. Затем тьма накрыла его с головой, холодная и беззвучная, как глубина забытой могилы.
Изабелла не помнила, как закричала. Крик вырвался сам, гортанный, нечеловеческий, полный такого отчаяния, что на миг даже вурдалаки замерли, их тусклые глаза моргнули в такт. Но это было лишь мгновение. Тот, что держал коготь в плече Теодора, дёрнулся, пытаясь вырвать оружие из плоти, и тело Теодора, обмякшее, безвольное, рухнуло на камни лицом вниз.
Изабелла не думала. Мысли, всегда такие быстрые, такие точные, такие логичные, испарились, оставив после себя только одно: Он умрёт, если я сейчас сломаюсь.
Её рука, сжимавшая обломок скалы, поднялась сама. Не замах — инстинкт. Она швырнула камень не в вурдалака, а в скалу над ними. Удар, звон, и десятки мелких осколков градом посыпались вниз, заставив тварей пригнуться, прикрывая светящиеся глаза. Этого хватило. Хватило, чтобы Изабелла, бросившись вперёд, ухватила Теодора под мышки и с силой, о существовании которой она не подозревала, потащила его назад, в узкую расселину в скале, которую она заметила краем глаза минуту назад.
Расщелина оказалась глубже, чем казалась. Узкий, извилистый лаз вёл куда-то в темноту, в самое нутро скалы. Изабелла тащила, спотыкаясь, царапая локти и колени об острый камень, чувствуя, как его кровь, тёплая и липкая, заливает ей руки. Позади раздавалось шуршание и шипение — вурдалаки не могли пролезть в узкую щель, но и не уходили. Они ждали.
Темнота сомкнулась вокруг них, как вторая кожа. Изабелла тащила, пока силы не оставили её, и они оба не рухнули на холодный каменный пол небольшой пещерки, куда вывел лаз. Здесь пахло сыростью, старостью и покоем — ни следа тлена. Она лежала, тяжело дыша, чувствуя, как бьётся сердце где-то в горле, как дрожат руки, как по щекам текут слёзы, которых она не замечала. Теодор был рядом, неподвижный, бледный даже в этом мраке.
Не смей. Не смей умирать.
Света не было. Ни огня, ни лучины. Только ощупь. Она заставила себя подняться, нашарить в темноте его тело, найти рану. Пальцы коснулись чего-то липкого, тёплого, и она почувствовала, как тошнота подкатывает к горлу. Но она не остановилась. Она разорвала его рубаху, оголив плечо, и нащупала края раны. Она была неглубокой, но ткань вокруг неё была странной на ощупь — не горячей, как при воспалении, а ледяной, почти обжигающе холодной, и пульсирующей пустотой, той, что она чувствовала рядом с гримвольфом.
Её знания, всё, что она вычитала в древних трактатах, в запретных книгах из библиотеки отца, в дневниках паладинов, — всё это взорвалось в её сознании калейдоскопом образов и рецептов. Тлен боится чистоты. Противовесов. Основ. Корень полыни, если настоять на железе... У неё нет полыни. Но у неё есть соль. Остатки железной стружки. И вода.
Она лихорадочно развязала поясную сумку. Пальцы, дрожащие, непослушные, нащупали заветные мешочки. Соль. Железо. И последний, маленький, с сушёным зверобоем, который она собирала сама, веря в его очищающую силу. В темноте она смешала всё это наугад, на ладони, смочила слюной, потому что воды не было, и прижала эту кашицу к ране.
Теодор дёрнулся в беспамятстве. Из его горла вырвался хрип, не стон даже, а звук такой боли, что у неё сердце разрывалось на части. Но она держала, прижимала, чувствуя, как под её ладонью пульсирует не только его кровь, но и та чужая, ледяная сила, сопротивляющаяся простым, грубым ингредиентам.
— Пожалуйста, — шептала она, не зная, к кому обращается — к нему, к богам, к самой вселенной. — Пожалуйста, держись. Ты сильнее. Ты сильнее этого.
Она не знала, сколько прошло времени. Минуты. Часы. В пещере не было времени, только холод и тишина, и её шёпот, и его прерывистое дыхание, то затихающее почти до смерти, то возвращающееся с хрипом. Она держала его руку в своей, пока другой прижимала компресс к ране. Она говорила, говорила без остановки — не молитвы, а просто слова. О том, как они встретились. О том, как он спас её от разъярённой толпы в первой же деревне, когда кто-то узнал в ней Вершенскую. О том, как он научил её разводить огонь без труда, в сырость. О том, как она впервые увидела его улыбку — тень улыбки, когда найдёныш-щенок, которого они подобрали на дороге, лизнул его в нос. Щенок потом убежал, но улыбка осталась в её памяти.
— Ты живой, Теодор, — шептала она, прижимаясь губами к его холодному лбу. — Ты не тот человек, которым они тебя сделали. Ты тот, кто выбирает правду каждый день. Ты нужен мне. Ты нужен этому миру. Не смей уходить. Я не переживу этого.
Она сказала это вслух. Слова, которые носила в себе неделями, боясь признаться даже себе. Сказала в темноту, в холод, в его беспамятство. И от того, что они прозвучали, стало легче. И страшнее одновременно.
Под утро, когда первые бледные лучи проникли в расщелину, освещая пыль, пляшущую в воздухе, Теодор открыл глаза.
Он смотрел на неё. Невидяще, мутно, но смотрел. Его губы шевельнулись, пытаясь что-то сказать, и она прильнула к ним ухом, ловя дыхание.
— Ты... не ушла...
— Я никуда не уйду, — ответила она, и в её голосе не было ни капли сомнения. Только усталая, бесконечная нежность. — Ты меня не прогонишь.
Он попытался усмехнуться, но вышло лишь болезненное подобие улыбки. Его взгляд упал на её руки, перепачканные его кровью. Затем на её лицо, осунувшееся за ночь, с тёмными кругами под глазами, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она раньше не видела. Не благодарность. Не жалость к себе. А удивление. Будто он впервые увидел её по-настоящему.
— Изабелла...
— Молчи, — она приложила палец к его губам. — Потом. Всё потом. Сейчас просто... будь.
Он послушно замолчал, закрыв глаза. Но его рука, слабая, ещё холодная, нашла её руку и сжала. Крепко. Как единственное, что держит его в этом мире, не даёт соскользнуть обратно в ту пустоту, откуда он только что вернулся.
В пещере стало светлее. Где-то далеко, снаружи, стихло шуршание вурдалаков — то ли ушли, то ли растворились с рассветом. А они сидели, прижавшись друг к другу на холодном камне, и тишина между ними была полнее и глубже любых слов.
Настоящее утро началось не с восхода солнца. Оно началось с этого молчаливого рукопожатия в темноте, в сердце скалы, где двое беглецов, израненных и измотанных, нашли не просто убежище. Они нашли друг друга.
Глава 5: Проклятие Часовой Башни
Они вышли к Вислену на третий день после побоища в ущелье. Теодор шёл, опираясь на самодельный костыль из берёзового ствола, и каждые полчаса останавливался перевести дух, стиснув зубы. Рана на плече, обработанная травами и солью, перестала кровоточить, но вокруг неё оставалось твёрдое, холодное кольцо — след тлена, не желавший уходить. Кожа там была бледной, почти прозрачной, и под ней угадывалась неестественная, застывшая пустота.
— Ты истечёшь потом раньше, чем мы дойдём, — сказала Изабелла, когда он в очередной раз остановился, опершись о придорожный камень.
— Я дойду, — ответил он, даже не взглянув на неё. Но в его голосе не было прежней жёсткой отстранённости. Была усталость, смешанная с чем-то ещё. Чем-то, что появилось в пещере, в темноте, под звук её шёпота.
Вислен оказался не просто крупным торговым селением — он был настоящим городком, окружённым деревянным частоколом, с мощёной центральной улицей, двумя постоялыми дворами и даже подобием рынка. Люди здесь не прятались по домам, как в Кривом Ручье. Они торговали, ссорились, смеялись, таскали мешки с зерном и вели за повод лошадей. Жизнь, казалось, шла своим чередом, игнорируя хаос, раздиравший Вейльгард.
Но Изабелла, даже сквозь усталость и боль за Теодора, заметила то, что не замечали местные. Слишком часто взгляды прохожих уходили в сторону — туда, где за крышами домов возвышались руины старой башни. Слишком тихо становилось на улицах с наступлением сумерек. И слишком много дверей было заперто ещё до захода солнца.
— Башня, — сказала она, указав подбородком, когда они остановились у колодца на центральной площади. — Старая, круглая кладка, времен первой династии. Таких мало осталось.
Теодор проследил за её взглядом. Башня стояла на отшибе, за городскими стенами, на невысоком холме, поросшем полынью и чертополохом. Она была сложена из тёмного, почти чёрного камня, не тронутого временем так, как следовало бы. Ни трещин, ни мха, ни птичьих гнёзд. Только ровная, гладкая поверхность, от которой веяло холодом даже на расстоянии.
— Проклятое место, — раздался голос за их спинами.