Пятнадцать крестов на опушке. Книга первая

Глава 2. Нулевой день

Утро. Звон будильника в 5:30. Через час выезд на базу. Чтобы прогнать остатки сна, нужен был холодный душ – именно этим Арсений и планировал заняться в ближайшие пятнадцать минут. На удивление, на кухне горел свет и доносился стук ножа по доске. Мама, оказывается, тоже не спала. Она молча готовила ему бутерброды с собой и овсяную кашу быстрого приготовления – его любимую.

Быстрый, ледяной душ вышиб всю дремоту. Он почистил зубы, наскоро расчесал волосы и направился в комнату, чтобы собрать сумку для сегодняшней тренировки слалома. Всё было на своих местах: шлем, черепаха, защитные щитки и свежевыстиранный комбинезон. Он уже представлял, как сегодня будет отрабатывать повороты перед днём соревнований.

Собравшись, он направился на кухню. На столе его ждала тарелка с дымящейся кашей и кружка зелёного чая – без сахара, с каплей молока, как учил отец. Вкус детства и привычки. Он ел, думая о трассе, когда на часах сменилось 6:15. И в этот момент телефон на столе дрогнул и загорелся. Уведомление: «Анатолий Викторович».

Арсений потянулся к аппарату. Это было голосовое в общий чат команды. Он включил его, поднося к уху. Вместо привычного, резкого тренерского баса из динамика донёсся усталый, сдавленный голос. Голос, в котором было что-то чужое – растерянность.

«Всем доброе утро. Всем, кто уже в пути – разворачивайтесь. Сегодня тренировки не будет. И соревнования тринадцатого… тоже отменяются.»

В кухне стало тихо. Мама замерла у плиты.

«Эта… зараза из Азии. Докатилась до нас. На базу пришёл приказ из санэпидемстанции – закрыть на карантин. У нас случай… есть случай заражения. Один из наших, не буду называть, в больнице. В тяжёлом состоянии.»

Арсений перестал жевать. Он уставился в стену, не видя её. По спине пробежал холодок, не от душа.

«Постараюсь решить вопрос с тренировками… в ближайшие дни. Не раньше. Поэтому вы два дня отдыхаете. Но не расслабляйтесь. Спина, пресс – не запускайте. По возможности – пробежки. Но… в людные места не ходим. Только свой двор, стадион, если пустят. Всё. Пока.»

Сообщение оборвалось. В чате на несколько секунд воцарилась мёртвая тишина.

Арсений медленно опустил телефон на стол. Он посмотрел на маму. Она смотрела на него, и в её глазах не было ни укора, ни торжества. Была только тяжёлая, горькая правда. Та самая, о которой она кричала вчера: «Испорченная молодость». Та самая, о которой ворчал дед в машине.

Зазвонил телефон – Белка, так он окрестил Санька. Арсений смотрел на вибрирующий экран, но не мог заставить себя ответить. Его взгляд упал на сумку у двери. Всё было готово к бою. Но враг оказался не на склоне. Он был невидимый. И он уже здесь.

На часах было 6:17. Весь его мир, выстроенный по минутам от подъёма до финиша, только что рухнул. И непонятно было, что делать дальше. Он сразу принялся набирать деду, в слабой, почти детской надежде, что тот ещё не выехал из гаража.

«Трубку, трубку, возьми…»

– Алло, дед, ты ещё не поехал? – голос у Арсения прозвучал выше обычного.

– Привет. Собираюсь, машину только завёл, – отозвался на том конце ровный, спокойный бас. В фоне слышался равномерный звук двигателя на холостых. – Что такое?

– Тренировки не будет. Базу на карантин закрыли. Кто-то… кто-то из местных заразился. Обработка там сейчас.

С той стороны повисла секундная пауза. Потом тихое, сдавленное:

– Мать твою… Я тоже новости смотрел, – голос деда стал жёстче, деловым. В нём послышались знакомые интонации спасателя, оценивающего обстановку. – Эта зараза по России только так и распространяется. Влетает в одно место и всех подряд.

– Ну вот… – Арсений выдавил из себя, и его собственный голос прозвучал жалко и по-детски обиженно. Он тут же поморщился.

– Слушай сюда, боец, – дед перешёл на свой командирский тон, не терпящий нытья. – Без паники. Всё наладится. Ты же чемпион, а не салага. Государство говорит, вакцина почти готова. Так что пользуйся моментом – отдохни от тренировок. Спину, как там твой Толя говорил, качай.

Слова должны были ободрить, но почему-то стало ещё тяжелее. «Отдыхай» – когда вся жизнь была построена на движении вперёд, к следующему старту.

– Хорошо, деда… – Арсений сглотнул. – Давай.

– Давай, внучок. И маме помогай.

Связь прервалась. Арсений опустил телефон и посмотрел на сумку у двери. Она стояла там, готовая, бесполезная. Тишина в квартире вдруг стала громкой. Слышно было, как капает вода из крана.

Мама вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. Она не спрашивала. Она всё слышала.

– Значит, выходной? – просто сказала она.

– Выходной, – кивнул Арсений, отводя взгляд.

Он медленно пошёл в комнату. Солнце уже совсем поднялось, узкой полосой лёгшее на золотой медаль на гвозде. Она блестела, напоминая о вчерашнем триумфе, который теперь казался событием из другой, невозвратимой эпохи. Он потянулся, чтобы снять сумку с плеча, и вдруг почувствовал странную, непривычную тяжесть в собственных руках. Не от снаряжения. От пустоты. За окном, вдалеке, завыла сирена – то ли «скорая», то ли МЧС. Звон был чужим и тревожным в утренней тишине спального района. Иллюзия нормальной жизни дала первую, едва слышную трещину.

Арсений вспомнил о пропущенном звонке Санька и перезвонил. Тот взял трубку почти мгновенно.

– Да, Сань, видел новости? – спросил Арсений, глядя в потолок.

– Да видел, Петрович, – в голосе Санька была знакомая, чуть натянутая бравада. – Походу, зомби-апокалипсис начинается. – Он попытался рассмеяться, но смех вышел коротким и сухим.

– Ещё нам его не хватало. Когда ковид только стрельнул – так же было, – констатировал Арсений, сам удивляясь своему спокойному тону. Как будто он уже принял, что мир теперь будет периодически сходить с ума.

– Да я шучу, чё, – Санёк тут же сбросил маску шутника. – Встретимся, а? На районе. Сидеть в четырёх стенах – с ума сойдёшь.

– Да, давай, – Арсений почувствовал, как его веки наливаются свинцом. Адреналин вчерашней победы и сегодняшнего шока окончательно кончился. – Только я сначала посплю немного. Раз выходной.

– Да я тоже пойду дрыхнуть, – Санёк легко согласился, и в его голосе слышалось такое же облегчение – отложить, не думать. – Напишешь, как встанешь.

– Ага.

Арсений положил телефон на тумбочку и повалился на кровать. Мягкий матрас принял его тело, привыкшее к жёстким раскладушкам на сборах. Он закрыл глаза, и мир сузился до полоски света под веками. Снаружи доносились обычные звуки – голос матери в телефоне на кухне, гул лифта в подъезде, мяуканье чужого кота. Он провалился в сон почти мгновенно, как в глубокую, тёмную воду. Но это не был спокойный отдых. Сон был беспокойным, прерывистым. Ему снились обрывки: белый свет фар дедовой машины в темноте, кривая улыбка Прохора на старте, и тот самый писк – монотонный, настойчивый, как из вчерашнего видения в автобусе. Во сне он снова пытался пошевелить рукой и не мог. В ушах стоял голос Вадимыча, но говорил он что-то непонятное, на иностранном языке.

Он проснулся резко, от собственного вздрагивания. В комнате было светло. Солнце сместилось и теперь било прямо в глаза. Он потянулся к телефону. Три часа. Он проспал три полных часа, но чувствовал себя разбитым, будто не спал вовсе. Во рту был горький привкус, а на шее – холодный след от пота. Он сел на кровати, потёр лицо ладонями. Тишина в квартире была теперь другой – не утренней, а послеобеденной, застывшей. За окном никто не играл в футбол во дворе. Не слышно было даже машин. Словно и правда весь город заснул. Или затаился.

Он взял телефон. Ни новых сообщений от тренера, ни тревожных новостей. Только один мем от Никитоса в общем чате: картинка с котиком в противогазе и подпись «Готов к отменённым тренировкам». Даже шутки стали какими-то плоскими, как будто смех больше не работал.

Арсений написал Санёку коротко: «Встал. Где встречаемся?»

И, отправив сообщение, впервые за долгое время почувствовал не радость предвкушения встречи с другом, а лёгкий, холодный укол страха. Страха выйти из этой комнаты, из этой призрачной безопасности четырёх стен, в новый, непонятный мир, где правила игры сменились неизвестно на какие.

Санёк быстро дал ответ: «У гаража, как обычно».

Арсений позвонил Никитосу, тот лишь пробормотал что-то сонное, но тоже согласился. Мир рушится, а места сбора подростков остаются неизменными.

Мать с отцом были дома. Отец, генеральный директор своей же компании, сегодня впервые за полгода решил, что суббота – это всё-таки выходной. Он сидел в гостиной с ноутбуком, но не работал, а смотрел какой-то сериал – пустая, несвойственная ему трата времени. Мать и двухлетняя сестрёнка спали в спальне, безмятежно, в полной тишине. Весь дом дышал иллюзией мирной, обычной субботы.

Арсений оставил на кухне записку «Ушёл гулять, с ребятами», прижал её кружкой и вышел, стараясь не хлопнуть дверью.

И тут его встретил парадокс.

Из окна улица казалась вымершей. Но стоило выйти за порог – мир оказался полон людей. Их было много. Необычно много для январского утра в их районе. Люди выгуливали собак, шли с авоськами из только что открывшегося супермаркета, молодые родители катили коляски. Никакой паники. Никакой спешки. Даже смех доносился из-за угла. Солнце, редкое для уральской зимы, ярко светило, отражаясь в чистых стёклах машин. Воздух пах не страхом, а морозцем, бензином и свежим хлебом из соседней пекарни. Это было так нормально, что стало жутко. Как будто он один видел трещину на фасаде, а все остальные упрямо делали вид, что дом ещё простоит века.

Он пришёл к гаражному кооперативу – их старой, ещё детской «штаб-квартире». Никитос и Санёк уже ждали, прислонившись к ржавым воротам. Санёк что-то жевал, Никитос нервно щёлкал зажигалкой, хотя не курил.

– Здорова, мужики, – бросил Арсений, подходя и протянув руку.

– Здорова, – хмуро ответил Санёк. Он выглядел серьёзнее обычного. – Видел, сколько народу? Будто ничего и не происходит.

– Ага, – Никитос кивнул на улицу. – Мои родители тоже – с утра в магазин рванули, скупили полотенца, гречку и три пачки соли. А теперь мама печёт пирог. Типа, раз запаслись, можно и расслабиться.

– У меня дед говорит, вакцину вот-вот выпустят, – сказал Арсений, но в его голосе не было уверенности. Он сам не верил в эту скорую вакцину. Он верил только в то, что видел: базу на карантине, испуганный голос тренера.

– Бред, – Санёк сплюнул. – Пока её сделают, пока раскатают… Мы тут все переболеем. Или…

Он не договорил. Все и так поняли «или». Тишина повисла тяжёлым одеялом. Шутки про зомби-апокалипсис больше не казались смешными. Они казались пророческими.

– И что будем делать? – тихо спросил Никитос, впервые за всё время глядя на них не как на старших товарищей, а как на равных. На таких же потерянных.

– Ждать, – Арсений пожал плечами, чувствуя беспомощность этого слова. – Тренироваться… как-то. Держать форму.

– А если соревнования вообще все отменят? Навсегда? – Никитос посмотрел на Арсения, и в его глазах был немой вопрос: «А ради чего тогда все эти девять лет?»

Арсений не нашёл, что ответить. Он посмотрел на небо – ясное, холодное, безучастное. На гаражи, на знакомые с детства граффити. На обычных людей, идущих по своим обычным делам. И вдруг с предельной ясностью понял: это – затишье. Последний день старого мира. А что будет завтра – не знает никто. Ни его родители, ни дед.

– Давайте просто погуляем, – наконец сказал он, отталкиваясь от ворот. – Пока можно.

Они пошли вдоль гаражей, не зная куда. Без цели. Впервые за много лет у них не было плана ни на сегодня, ни на завтра. И в этой пустоте было страшнее, чем в самом жёстком спуске на «Жуковке». Там хотя бы знал, где поворот.

А здесь – не знал никто.

Прогулка продлилась до вечера. Она была обыкновенной – как сотни таких же до неё. Они слонялись по району, зашли в круглосуточный магазин, купили пачку чипсов «со вкусом краба» и по банке дешёвого энергетика, который жёг горло, но давал иллюзию бодрости. Они смеялись над тупыми видео в телефоне у Никитоса, спорили о том, чья игра круче, и почти – совсем почти – забыли про карантин, закрытую базу и странный вирус из новостей. Это был последний, хрустальный день нормальности, и они неосознанно выжимали из него всё.

Расстались у подъезда Санька. Арсений побрёл домой, ощущая приятную усталость в ногах и пустоту от съеденных чипсов под языком.

Во дворе его дома, на лавочке у детской песочницы, сидел мужчина. Он сидел ссутулившись, опустив голову так низко, что лица не было видно, только тёмный капюшон. Одна рука бессильно свисала между колен. Он не шевелился. На снегу рядом с лавкой валялась пустая пластиковая бутылка.

Арсений замедлил шаг. Что-то было не так. Мужчина казался неестественно неподвижным. Не так спят. Не так отдыхают. Прошла секунда, другая. Мужчина не пошевелился. «Пьяный», – резко и почти с облегчением решил Арсений. Просто пьяный, каких зимой полно. Он отвёл взгляд, ускорил шаг и почти пробежал в подъезд, щёлкнув дверью за собой. Сердце почему-то колотилось.

Дома пахло ужином. Отец дорабатывал что-то за ноутбуком, мама укладывала сестрёнку. Всё было на своих местах. Записка на столе лежала нетронутой.

– Ну как, погулял? – спросила мать, выходя из детской.

– Нормально, – буркнул Арсений, снимая куртку. Он не стал говорить про мужчину. Сам не знал почему.

Он принял долгий, горячий душ, смывая с себя холод дня и липкое, необъяснимое чувство тревоги, которое прицепилось к нему у лавочки. Пар запотевал зеркало, вода шумела в ушах – это были знакомые, успокаивающие звуки дома.

Лёг в кровать. В комнате было тихо и темно. Он лежал, глядя в потолок, где от уличного фонаря плясали знакомые тени. Сегодня ничего страшного не случилось. Тренировку отменили – бывало и не такое. Прогулялся с друзьями – как всегда. Видел какого-то бомжа у подъезда – дело житейское.

Он перевернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку, и силой воли стал гнать от себя образ того неподвижного, ссутулившегося силуэта на лавочке. «Пьяный. Просто пьяный. Завтра встану, и всё будет как обычно». Сознание медленно поплыло, унося его в сон. Последней мыслью, проскользнувшей перед отключкой, было: «А что, если не пьяный?..» Но мысль эта растворилась, не успев оформиться. Ночь накрыла город – пока ещё тихий, спящий, не подозревающий, что его последний обыкновенный вечер только что закончился.

На часах было 9:23. Арсений встал с кровати и побрёл в туалет, мочевой пузырь давал о себе знать. Сделав свои дела, он направился на кухню и поставил чайник. Все так же были дома – отец, мать и его сестра. Они ещё спали. Чайник начал кипеть, и Арсений машинально выглянул в окно.И увидел того же мужика. Он так же сидел на лавочке. В той же позе. Как будто не двигался всю ночь. Холодная дрожь пробежала по спине Арсения. Его пальцы, только что тянувшиеся к кружке, застыли в воздухе. Чайник выключился, издав глухой щелчок, но он его не слышал. За стеклом, в морозной дымке утра, разворачивалась немая, нелепая пантомима, в которую его мозг отказывался верить.

Незнакомый мужчина в пуховике шёл мимо, уткнувшись в телефон. Мужик на лавочке… дёрнулся. Голова, до этого бессильно свисавшая, резко взлетела. Лица не было видно – только чёрная дыра капюшона, обращённая на прохожего. На секунду всё замерло. Два силуэта в зимнем дворе.

А потом человек с лавочки сорвался с места.

Движение было неестественно резким, порывистым, как у марионетки с оборванными нитями. Он не побежал – он рванул, короткими, какими-то скрюченными шагами. И в следующее мгновение вцепился в прохожего.

Арсений не разобрал – упали они или нет. Он увидел только одно: тёмный капюшон прижался к шее другого человека. И держался там. Не как в драке. Как… присосавшийся клещ. Ярко-алая кровь проступила на белом снегу, растекаясь быстрым, чудовищным пятном. В ушах у Арсения зазвенела абсолютная, оглушающая тишина. Звон перекрыл всё: шум холодильника, тиканье часов, собственное дыхание. Он стоял, вцепившись пальцами в холодный подоконник, и не мог оторвать взгляда от двух слипшихся фигур.

Он ждал крика. Удара. Чего угодно. Но было тихо.

Потом мужчина в капюшоне оторвался. Он поднялся, не глядя на свою жертву, которая теперь лежала лицом в снегу, дергаясь в тихом, страшном припадке. Человек в капюшоне обернулся. И посмотрел прямо на окно. Прямо на Арсения. Лица по-прежнему не было видно. Только тёмный провал. Но Арсений почувствовал на себе этот взгляд. Пустой. Ненастоящий. Нечеловеческий. Человек в капюшоне сделал шаг в сторону подъезда. Потом ещё один. Щелчок. Арсений инстинктивно отпрянул от окна, спрятавшись за стену. Сердце колотилось так, что давило на рёбра изнутри. Он прислушался. С улицы не доносилось ничего. Ни криков, ни сирен. Только его собственное прерывистое дыхание. Он осторожно, одним глазом, выглянул снова. Двор был пуст. На снегу возле лавочки лежало только одно тело. И алое пятно, которое становилось всё больше.

Человек в капюшоне исчез.

Арсений отшатнулся, спина ударилась о край стола. Он стоял посреди кухни, в тишине спящей квартиры, и понимал, что больше не может убежать от правды.

Вчерашний вечер не был последним обыкновенным днём. Обыкновенные дни закончились прямо сейчас. Они кончились тихо, под его окном, пока его семья спала, а вода в чайнике остывала. Его мир, с его графиком тренировок, соревнованиями, ссорами с мамой и вчерашней победой – не треснул. Он разбился вдребезги.

И теперь ему предстояло жить среди осколков.

Глава 3. Дед

«Повторяем, в связи с экстраординарной ситуацией… просим сохранять спокойствие… сборные эвакуационные пункты…»

Голос из телевизора резал тишину, как ножом. На экране мелькали кадры, от которых кровь стыла в жилах: люди в скафандрах, чёрные мешки, перевёрнутые машины. Мама, бледная как мел, прижимала к себе сестрёнку. Отец стоял у окна, сжав кулаки, и смотрел на автобусы, которые уже подъезжали к их подъезду. Именно в этот миг завыл телефон. Вибрация разорвала тяжёлый воздух. На экране – одно слово: «Дед».

Арсений рванул к аппарату, предчувствуя, что это последняя ниточка к нормальности.

– Дед! – выдохнул он в трубку.

На том конце не было привычного спокойного баса. Был хриплый, сдавленный от напряжения голос, который Арсений слышал разве что в детстве, когда дед ругался по работе.

– Сын… Ой, блядь, Арсений, – дед выругался, и это прозвучало страшнее любой сирены. Он никогда не матерился при внуке. Никогда. – Слушай сюда и не перебивай. В зону эту, на «Юность», не смей идти и ехать. Слышишь? Скажи своим родителям. Не смейте.

– Почему, дед? – голос у Арсения задрожал. – Там же… они говорят, безопасно. Могут силой забрать…

– Не могут они нихера! – рявкнул дед так, что Арсений инстинктивно отодвинул телефон от уха. – Это не эвакуация, Сень. Это сортировка. Контейнер. Мои дежурные спасатели только что доложили – там уже творится ад. Людей с признаками – в один ангар, якобы на изоляцию. Здоровых – в другой. И ждут. Ждут, пока первые передохнут или перестанут представлять угрозу. Оттуда, – голос деда стал ледяным и абсолютно точным, – живым, я чувствую, не выбраться. Это мышеловка, внук. Понимаешь? Мышеловка.

Ледяная волна прокатилась по спине Арсения. Слова деда ложились поверх ужаса, который он видел в окно, и картина становилась чудовищно ясной. Не спасение. Сортировка. Как больных овец.

– Понял, – выдавил он, и собственный голос показался ему тонким, как струна. – Собираемся.

– Быстро, – отрезал дед. – Уже своим обычным, командным тоном. – Буди родителей. Минимум вещей. Только документы, лекарства, тёплую одежду, еду, что есть под рукой. Вода у меня есть. Генератор есть. Дом крепкий. Отсидимся первое время, пока эта вакханалия не уляжется. Ехать только ко мне. Понял? Это приказ.

– Так точно, – автоматически ответил Арсений, как на тренировке.

Он бросил телефон на диван и развернулся к родителям. Их лица были масками ужаса и непонимания.

– Это дед, – сказал Арсений, и его голос впервые за этот кошмарный день звучал не как голос ребёнка, а как голос того, кто принимает решение. – Мы не едем на стадион. Мы едем к нему. Сейчас.

Арсений высыпал содержимое своей огромной горнолыжной сумки на пол. Перчатки, шлем – всё это было теперь хламом, реликвиями мёртвого мира. Он швырнул пустую сумку в коридор.

– На сумку! – крикнул он, и его голос прозвучал так же командующе, как у деда в трубке. – Туда всё: лекарства, крупы, консервы! Мам, мороженое мясо из морозилки бери!

Мать, кивнув, бросилась на кухню, её движения стали резкими, отточенными страхом.

Пока она грузила сумку, Арсений, одной рукой набивая рюкзак тёплыми вещами и водой, другой набирал друзьям. Пальцы дрожали. Первым ответил Санёк.

– Сань, не смей ехать на эту эвакуацию! Не смей, брат! – Арсений почти кричал в трубку, перекрывая шум из телевизора.

– Почему? Мы уже чемоданы к дверям тащим…

– Там пиздец, брат! – выдохнул Арсений, вжимаясь в стену, будто мог передать ужас через связь. – Дед сказал – едешь туда, верная смерть. Всех в один контейнер и ждут, пока друг друга не перебьют или не сдохнут! Едь к моему деду, помнишь, где мы в Новый год тусовались?

На той стороне повисла тяжёлая пауза. Потом голос Санька, сдавленный спором с кем-то на заднем плане:

– Но батя говорит, надо властям верить…

– Саня, блядь! – Арсений вложил в крик всю ярость и страх. – Хочешь сдохнуть – езжай! Хочешь шанс – разворачивай всех и ко мне, к деду! Решай, сейчас!

Ещё секунда молчания. Потом короткое, как выстрел:

– Хорошо. Едем к вам.

Связь прервалась. Один.

Следующим, на удивление быстро, ответил Никитос. В трубке слышались всхлипы его матери.