Там, где наши не теряют своих. Книга вторая

— Петренко, осмотри гараж. Я — в дом. Если что — крикни.

— Понял, товарищ капитан.

Петренко кивнул и двинулся к гаражу, бесшумно, как тень. Автомат на груди, стволом в пол, но пальцы на цевье — готов. Прохор шагнул к крыльцу. Дед смотрел ему в спину. И вдруг заговорил — хрипло, с бульканьем, но отчётливо. Кровь из носа затекала в горло, он сплёвывал её на землю, но говорил. Не молчал.

— Капитан значит, — сказал он. — Я повыше твоего буду. В майорах ходил. А ты вот так с прикладом по старикам. Учили тебя, учили. Зря, видно, Арсений с тобой возился. Ты же с ним в одной секции занимался. Он тебя другом называл. Помнишь?

Он посмотрел на Прохора. Не со злобой. Не с вызовом. С усталостью. И с чем-то ещё — старым, забытым, что лежало в душе много лет. Может, с обидой. Может, с разочарованием. Прохор остановился. Обернулся. И впервые за всё время — замешкался.

— Алексей Александрович, да вроде? — он сощурился, приглядываясь. — Дед Петровича. Где внук?

— Умер внук, — ответил дед. Спокойно. Слишком спокойно. — Нет его больше. Доволен?

И он плюнул кровью под ноги Прохору. Красное на серый бетон. Тёмное, густое. Прохор посмотрел на пятно. Потом на деда. Ничего не сказал. Удар прилетел снова. Короткий. Тяжёлый. Не прикладом — кулаком. В челюсть. Слева, с разворота — профессионально, с переносом веса. Прохор бить умел. Дед не успел сгруппироваться. Тело обмякло, глаза закатились — и он осел на колени, потом на бок. Голова ударилась о бетон. Глухо, как падает мешок.

Белов наклонился, проверил пульс — приложил пальцы к шее, подождал секунду, другую.

— Живой, товарищ капитан. Пульс есть. Сильный.

— Вяжи, — бросил Прохор, не оборачиваясь. — В гараж. К стене. Чтоб не шевелился.

— Есть.

Белов начал доставать верёвку — серую, капроновую, намотанную на катушку. Дед лежал на бетоне, дыхание было хриплым, но ровным. Сознание не вернулось. Прохор стоял над ним, смотрел на его седую, залитую кровью голову. Лицо у Прохора было каменное. Но пальцы на автомате чуть дрогнули — сжались, разжались. Он отвернулся.

— Петренко, доложи обстановку.

— Чисто, товарищ капитан, — голос Петренко раздался из гаража. — Гараж пустой. Инструмент, канистры, старые сети. Людей нет. И следов, что кто-то жил, тоже нет. Только это.

— Осмотри дом. Быстро. И без шума.

— Есть.

Петренко вышел из гаража и направился к дому. Прохор остался стоять во дворе. В ушах звенело от тишины. От крови на бетоне. От слов старого майора. «Арсений с тобой возился. Ты же его другом называл». Прохор сжал зубы. И шагнул к крыльцу.

***

Пацаны подошли к трёхэтажке рядом с их крепостью. Здание стояло на отшибе, полуразрушенное, с выбитыми окнами и облупившимся фасадом, но это был лучший наблюдательный пункт во всей округе. С его крыши просматривался весь посёлок — каждый двор, каждая калитка, каждая тропинка. Они забежали внутрь через пролом в стене, перепрыгивая через груды битого кирпича и ржавую арматуру. Внутри пахло сыростью, плесенью и старой, забытой жизнью.

— Никитос, на крышу. Минута тебе на осмотр территории, — скомандовал Арсений, не сбавляя шага. Голос был ровным, но в нём прорезалась сталь — та самая, которая появляется, когда уже нечего терять.

— Есть, — коротко ответил Никитос и рванул к лестнице. Ступени скрипели под его ногами, но он не думал о тишине — только о скорости. Взлетел наверх, выскочил на крышу, упал на живот, вытащил бинокль. Секунда — чтобы сфокусироваться. Вторая — чтобы найти нужный сектор. Третья — чтобы увидеть.

Прошла минута. Никитос уже был рядом с Арсением и Саньком. Он спустился так же быстро, как и поднялся, но теперь его дыхание было тяжёлым — не от бега, а от того, что он увидел. Лицо побелело, глаза стали колючими, на лбу выступил пот, хотя в тени было прохладно.

— Там пиздец, — начал Никитос, и голос его сорвался. Он сглотнул, заставил себя говорить чётко, но слова выходили с трудом, будто их выдавливали через силу. — Один вояка на улице. Дед связанный на бетоне лежит. Рядом — кровь. Много. Он не двигается. Я не знаю, жив ли он. На улице стоит один. На втором этаже заметил ещё одного — ходил по комнатам, что-то искал, переворачивал мебель. Третий, кажется, в доме — я его не видел.

Он перевёл дыхание, сжал кулаки, чтобы унять дрожь в пальцах.

— Что будем делать? — задал он вопрос Арсению. Голос прозвучал глухо, почти шёпотом. Он смотрел на командира и ждал. Знал, что скажет тот. Но хотел услышать это вслух.

Арсений посмотрел на него. Потом на Санька. Лицо у него было спокойное. Слишком спокойное. Таким оно бывает перед тем, как человек перестаёт сдерживать то, что внутри. В глазах — холодный, ровный огонь, который не гаснет, даже когда вокруг всё рушится.

— Мстить, — ответил он. Одно слово. Без лишних объяснений.

Все прекрасно знали, что значили эти слова за последнее время. Да, живым людям они ещё не мстили. Не приходилось. Только улыбашкам. Только тем, кто уже не был человеком. А тут — живые. В форме. С оружием. С бронежилетами. С приказами. Но с дедом — связанным, в крови, лежащим на бетоне — это перечеркивало всё. Стирало любые правила. Пришло время. Они не искали этого. Они не хотели этого. Но теперь выбора не было.

У них был отработан план. Отработанный на улыбашках, на десятках вылазок, на ночных патрулях, когда каждая секунда могла стоить жизни. Арсений выходит первым. Отвлекает жертву. Санёк крадётся сзади или играется с метательными ножами на поясе, выбирая дистанцию. Никитос держит спину, следит, чтобы никто не подошёл сзади или с фланга. Всё легко и просто. На улыбашках получалось всегда. Пришло время проверить на людях.

Арсений снял пистолет с предохранителя. Движение было бесшумным, привычным. Он проверил магазин — полный. Щелчок — и он вернул его на место. Потом поправил нож на поясе, проверил кобуру. Всё на месте. Санёк уже держал в руке первый метательный нож — не тот, что в разгрузке, а тот, что всегда был на поясе, с чёрной рукояткой и идеальным балансом. Пальцы сжимали его привычно, по-свойски. Никитос стоял чуть позади, бинокль уже висел на шее, в руках — пистолет, готовый к работе.

— Я первый, — сказал Арсений. — Санёк — за мной, метраж — пять шагов. Никитос — замыкаешь, смотришь по сторонам. Если кто-то выйдет — молчи, не стреляй. Только если без вариантов.

— Понял, — ответил Санёк. Голос его был ровным, но внутри всё дрожало. Он не боялся умереть. Он боялся не успеть.

— Принял, — кивнул Никитос. — Работаем.

Арсений посмотрел на них обоих. Взглядом — не командира, а брата. Потом перевёл взгляд на трёхэтажку, за которой начинался их дом, их двор, их жизнь. И шагнул вперёд. Тени троих скользнули вдоль стены, растворяясь в утреннем свете. Впереди была калитка. Кровь на бетоне. Связанный дед. И трое чужаков, которые должны были заплатить.

***

Все трое подошли тихо к калитке. Бесшумно, как тени, как те, кто уже давно научился не оставлять следов. Разошлись в разные стороны, каждый знал своё место, каждый знал свой манёвр. Арсений заходил с главного входа — прямо, открыто, как будто он здесь хозяин. Санёк — сзади, через забор, перемахнул через него одним движением, даже не зацепившись за ржавые прутья. Никитос — на подстраховке, чуть поодаль, занял позицию у угла соседнего дома, откуда просматривался весь двор и оба входа. Он лёг на землю, прижал бинокль к глазам и замер, сливаясь с травой и тенями.

Арсений зашёл во двор. Сердце колотилось где-то у горла, но шаг был ровным, руки не дрожали. Он сразу увидел деда. Связанный, лежал на бетоне у стены гаража, руки за спиной, ноги стянуты верёвкой. Голова в крови — засохшей и свежей одновременно, тёмные разводы на седых волосах, на щеке, на воротнике рубашки. Глаза закрыты. Но грудь поднималась — дышал. Живой. Арсений выдохнул — коротко, беззвучно. Ещё не всё потеряно.

Рядом с дедом стоял молодой солдат. Автомат на груди, но рука на рукояти — не на спуске, а просто лежит, готовая в любой момент сжаться. Смотрел по сторонам, крутил головой, проверял каждый куст, каждое окно, каждый звук. Напряжённый. Ждал чего-то. Или кого-то.

— Рядовой, — сказал Арсений, выходя на открытое место. Голос спокойный, даже ленивый — как будто он зашёл к себе домой и увидел незваного гостя. — А что здесь происходит?

Белов вздрогнул. Повернулся резко, машинально вскинул автомат, но, увидев погоны, опустил ствол.

— Товарищ майор — он вытянулся, но не до конца — настороженность осталась, въевшаяся в кожу за месяцы войны. Глаза бегали по лицу Арсения, по его куртке, по погонам, по тому, как он держится. — Мы не знали, что вы здесь. Разведка не докладывала.

— Бывает, — Арсений пожал плечами, делая шаг вперёд, медленно, не угрожающе. — А вы кто? Часть какая?

— Разведка, товарищ майор. Ищем одного человека. Врача. Хирурга. Петра Сергеевича. — Белов говорил чётко, но в голосе слышалась неуверенность. — Вы не видели его?

— Понятно. А где ваш командир?

— В доме, товарищ майор, осматривает помещения, — Белов кивнул в сторону дома, но глаз с Арсения не сводил. — Вы, извините, а где ваши нашивки на рукавах? И удостоверение? У нас приказ проверять всех.

— Ты про эти безделушки? — Арсений усмехнулся уголком губ, продолжая двигаться вперёд, сокращая дистанцию. — Так в стирку отдал. Надо же иногда стирать, рядовой. Война войной, а гигиена — святое.

Белов не расслабился. Его рука начала медленно, почти незаметно, подниматься к автомату. Не угрожающе — проверяюще. Глаза сузились, пальцы сжались на рукояти.

— Можно ваше удостоверение? — попросил он, и голос его стал жёстче. — Для порядка.

Арсений заметил за спиной Белова движение. Тень у забора. Санёк успел. Зашёл с тыла, бесшумно, как призрак. Метательный нож уже был в руке — на весу, готовый к броску, чёрная рукоятка плотно сидела в ладони.

— Да, конечно, — Арсений полез в карман, делая вид, что ищет удостоверение. Медленно, расслабленно, чтобы Белов не заметил, что его отвлекают.

Но не успел он даже сделать вид, что что-то достаёт. По затылку Белова прилетел метательный нож. Удар был точным — в основание черепа, туда, где тонкая кость и нервные окончания. Профессионально. Почти беззвучно. Тело сразу обмякло. Автомат выпал из рук — стукнулся о бетон с глухим, металлическим лязгом. Белов рухнул лицом вниз, даже не дёрнулся. Ни звука, ни крика, ни предсмертного хрипа. Только глухой удар тела о бетон и эхо от падения автомата, ушедшее в тишину.

Санёк стоял над телом. Его лицо было каменным — ни радости, ни сожаления. Только сосредоточенность. Наклонился, выдернул нож из затылка — рывком, без брезгливости, одним привычным движением. Кровь брызнула тонкой струйкой, но он уже вытирал лезвие о куртку убитого, не глядя.

— Чисто, — сказал он.

Арсений кивнул, быстро оценивая обстановку.

— Никитос, — позвал он шёпотом, — что там второй?

— На втором этаже, — голос Никитоса звучал приглушённо, но чётко. — В спальне. Обыскивает шкафы, переворачивает вещи. Не слышал ничего. Движется медленно, но целенаправленно. Ищет что-то.

— Сиди на месте. Докладывай, если двинется вниз.

— Есть.

Арсений перевёл взгляд на деда. Тот лежал с открытыми глазами. Смотрел на них. В глазах — не боль, не страх. Злость. И какое-то дикое, почти детское облегчение, которое боролось с болью и усталостью.

— Живой? — спросил Арсений, приседая рядом. Голос дрогнул — впервые за этот день.

— Живой, — прохрипел дед. Губа разбита, слова выходили с трудом, с бульканьем — кровь затекала в горло. — Там второй. В доме. И главный во дворе был. Ушёл куда-то. Сказал, что осмотрит сарай.

— Ушёл, — подтвердил Арсений. — Значит, осталось двое. Никитос за одним следит. Второго найдём.

Он начал распутывать верёвки на руках деда — тугие узлы, въевшиеся в запястья, оставившие глубокие красные полосы. Ножом перерезал — быстро, аккуратно.

— Вставай, товарищ майор. Нам ещё работать.

— Сам вставай, — буркнул дед, поднимаясь, опираясь на стену гаража. Пошатнулся, схватился за стену, устоял. Голова кружилась, кровь всё ещё сочилась из разбитого носа, но он стоял. — Я ещё повоюю, майор. Не дождётесь.

Санёк уже обыскивал тело Белова. Забрал автомат, вытащил магазин — проверил, полный, сунул в рюкзак. Пистолет, нож, две гранаты на поясе. Бронежилет снимать не стал — времени нет, и неудобно. Сунул трофеи в рюкзак, поднялся, вытер руки о штаны.

— Боец? — спросил дед, глядя на распластанное тело.

— Был, — ответил Санёк, даже не взглянув на труп. — Теперь нет.

Дед промолчал. Только сплюнул кровью на бетон — туда же, где уже лежало красное пятно от его собственного плевка.

— В дом, — сказал он. — Пошли. Заберём второго. И покончим с этим.

— Санёк, через гараж, — приказал Арсений. — Заходишь с чёрного хода, занимаешь позицию на лестнице. Мы — через парадное. Работаем по сигналу.

Санёк ничего не ответил. Просто двинул в гараж — тише травы, быстрее ветра. Скрипнула дверь — и затихла. Только тень мелькнула у проёма, и всё.

Арсений с дедом пошли через главный вход. Аккуратно зашли через дверь, прижались к стене, замерли. Прислушались. Тишина — тягучая, звенящая. И вдруг голос. На первом этаже стоял третий — высокий, сильный, тот самый главный. Рядом, на диване, сидели женщины и двое мужчин. Все связанные. Руки за спиной, ноги стянуты верёвкой. Глаза — широко открытые, но молчали. Им приказали — и они молчали.

Прохор стоял перед ними, о чём-то говорил — тихо, без угрозы. Спрашивал. Кто здесь живёт, кто главный, откуда еда, где остальные. Никто не отвечал.

Вдруг дверь из гаража скрипнула. Прохор мгновенно среагировал — вскинул автомат, направил ствол в сторону звука. Хватка железная, палец на спуске. Но ничего сделать не успел. Арсений вылетел из-за угла — бесшумно, но быстро, как пружина, разжавшаяся в нужный момент. Удар пришёлся в затылок. Со всей силы. Не так, чтобы убить, — а так, чтобы отключить. Точно — туда, куда их учил дед. Основание черепа. Тело Прохора обмякло. Автомат выпал из рук, звякнул об пол. Сам он рухнул на колени, потом на бок. Дыхание осталось. Пульс — ровный.

— Товарищ капитан, что за шум? — крикнули со второго этажа.

Топот. Быстрые, тяжёлые шаги. Петренко спустился вниз, перепрыгивая через ступеньки, не думая о тишине. Замер на полпути. Увидел Арсения, стоящего над телом Прохора. Увидел деда, прислонившегося к стене с окровавленным лицом, но с пистолетом в руке.

— Так, майор, — Петренко поднял автомат, направил ствол в грудь Арсению. Голос ровный, но в глазах — паника, бегающие зрачки. — Я не знаю, кто ты. Оружие на пол. Медленно.

— Да не паникуй, лейтенант, — сказал Арсений. Голос спокойный, как на тренировке. — Всё будет. Сейчас разберёмся. Сделаем так, как надо.

Он аккуратно, медленно, чтобы не спровоцировать, начал открывать кобуру. Палец — на ремне, а не на спуске. Сделал движение, будто достаёт пистолет — стволом вниз, не угрожая. Петренко следил за рукой. Взгляд прикован к кобуре, к каждому движению пальцев. Сзади, из двери гаража, бесшумно вынырнул Санёк. Ни звука. Ни шороха. Одним движением руки он уложил Петренко на пол. Метательный нож вошёл в шею — сбоку, под челюсть, туда, где бронежилет не защищает. Петренко даже не вскрикнул. Только хрипнул, схватился за горло, повалился на колени, потом на бок. Автомат выстрелил в потолок — короткая, бессмысленная очередь, предсмертный конвульсивный спазм. Пули ушли в бетон, осыпав всех пылью и крошкой. И всё стихло.

Санёк стоял над телом, вытирал нож о форму убитого. Лицо — ни эмоции. Работа.

— Чисто, — сказал он.

Арсений опустил руку. Пистолет так и не достал. Не понадобился. Он посмотрел на связанных. На мать — она смотрела на него, слёзы текли по щекам, но молчала. На бабушку Ларису — та сидела с закрытыми глазами, шевелила губами, как будто молилась. На деда — тот кивнул, едва заметно.

— Развязывайте, — сказал Арсений. — Быстро. У нас нет времени.

Он подошёл к Прохору, наклонился, проверил пульс. Живой. Дышал ровно. Арсений посмотрел на его лицо — то самое, мальчишеское, которое он помнил по тренировкам, по смеху, по слову «друг». А потом перевёл взгляд на кровь деда на бетоне. И на трупы.

— Связать, — сказал он тихо. — Придёт в себя — поговорим.

***

Санёк уже резал верёвки. Лезвие скользило по тугим узлам — быстро, привычно. Одну руку — раз, вторую — два. Он работал молча, сосредоточенно, будто разминировал поле. Женщины освобождались, поднимались, растирали затёкшие запястья, но никто не говорил ни слова. Только дыхание — тяжелое, прерывистое — нарушало тишину. Никитос спустился со второго этажа. Автомат на груди, стволом вниз, лицо бледное.

— Там чисто, — доложил он, остановившись на последней ступеньке. — Никого больше. Ни на втором, ни на чердаке. Обыскал всё.

Арсений смотрел на связанных. Искал Алису. Нашёл. Губа у неё была разбита — нижняя, распухшая, с запёкшейся кровью, потекшей к подбородку. На скуле — синяк, свежий, только начинал синеть, с багровым отливом. Глаза — мокрые, но не плакала. Держалась. Плечи прямые, даже когда руки были связаны. Она смотрела на него, и в этом взгляде было всё — и облегчение, и тревога, и вопрос, который она пока не решалась задать.

Он быстро подбежал и стал развязывать. Пальцы дрожали — верёвки тугие, узлы затянуты намертво, смоченные кровью и потом. Прохор знал своё дело. Арсений тянул, дёргал, ругался сквозь зубы — и наконец почувствовал, как верёвка ослабла.

— Кто из троих? — спросил Арсений.

Голос ровный. Слишком ровный. Алиса знала этот тон — когда внутри всё кипит, а снаружи ни звука. Когда он сдерживает себя из последних сил. Он вытер кровь с её губы носовым платком — аккуратно, почти нежно. Платком, который всегда носил во внутреннем кармане. С тех пор, как она сказала: «Мало ли, пригодится». И вот — пригодилось.

Алиса ничего не говорила. Смотрела на него. Ждала, пока он закончит. Потом, когда верёвки упали на пол, она сильно обняла его — вцепилась пальцами в куртку, уткнулась лицом в плечо. На секунду. Всего на секунду. И шепнула на ухо. Тихо. Так, чтобы только он слышал.

— Который сзади тебя.

Арсений замер. Потом медленно, очень медленно, перевёл взгляд с её лица на тело на полу. Кровь. Разбитая губа. Связанные женщины и мужчины. Дед у стены, вытирающий лицо. И он. Высокий. Сильный. С автоматом, который теперь валялся в стороне. Тот самый «зубастик» из Верхней Салды. Соперник на трассе. Тот, кто смотрел на него свысока на каждой тренировке. Тот, чью улыбку — ослепительную и чуть высокомерную — он запомнил навсегда. Сейчас он лежал на боку, связанный, без сознания. Губа разбита — не Алисина, его. Но Арсений не помнил, чтобы бил в лицо. Значит, кто-то другой.

— Прохор, — сказал Арсений тихо. Как будто пробуя имя на вкус. — Вот ты где.

Алиса отпустила его. Отошла на шаг. Смотрела на Прохора — без ненависти. С усталостью.

— Он меня не бил, — сказала она, будто прочитав его мысли. — Это другой. Которого Санёк

Она не договорила. Арсений кивнул.

— Понял.

Он повернулся к деду.

— Живой?

— Живой, — ответил дед. Голос хриплый, но твёрдый. Он стоял у стены, держась за косяк, но глаза уже были ясными — старый волк брал себя в руки. — А этот, — он кивнул на Прохора, — чего с ним?

— Посмотрим, — сказал Арсений. — Сначала отойдите все. Илья, Сергей — охрану на крышу. Женщины — детей собрать. Проверьте, чтобы никто не пострадал.

— А ты? — спросила Алиса.

— Я пока тут побуду. С гостем.

Он смотрел на Прохора. Тот не шевелился.

Все разошлись по дому. Труп Петренко убрали сразу — слишком много крови. Вынесли на улицу, бросили в багажник УАЗа, рядом с телом Белова. Два тела в одной машине. Тесно. Но им уже всё равно. Дверь багажника захлопнулась с глухим металлическим стуком, и двор снова погрузился в тишину.

В большой комнате остались пятеро. Дед. Арсений. Никитос. Санёк. И Прохор. Он всё ещё был без сознания. Лежал на боку, связанный, лицом к стене. Дышал ровно. Иногда моргал — но не просыпался.

В комнату зашла Алиса. В руках — кружка воды. Холодной, из-под крана, с мелкими пузырьками воздуха на стенках. Она посмотрела на Прохора. Потом на Арсения. Тот кивнул. Она плеснула воду ему в лицо. Прохор дёрнулся. Закашлялся, замотал головой, как пёс, стряхивая капли. Открыл глаза — мутные, не сфокусированные. Заморгал. Повёл головой — и замер. Увидел Арсения.

— Какого — сказал Прохор. Голос хриплый, с просыпа. Всё ещё не верил. — Петрович? Ты живой?

— Ну привет, друг мой старый, — сказал Арсений. Он стоял перед ним, руки в карманах, лицо спокойное. — Живой, как видишь. А вот ты, я смотрю, совсем с ума сошёл. С дедом так нельзя было. С женщинами. С моей женщиной.

Прохор смотрел на него снизу вверх. В глазах — узнавание, боль, стыд. И что-то ещё — то, что он пытался спрятать за маской профессионала.

— Я не знал, — сказал Прохор. — Правда не знал. Если бы знал

— Что бы изменилось?

Прохор поднял на него глаза. И Арсений увидел ответ.