Там, где наши не теряют своих. Книга вторая

Как он это делал — никто не знал. Пётр Сергеевич не объяснял. Только однажды, на общем собрании, когда все сидели в гараже и смотрели на него с надеждой и страхом, он сказал коротко, сухо, как врач, ставящий диагноз: «Они чувствуют. Как собаки. Только умнее». Пацаны тогда переглянулись, кто-то хмыкнул, кто-то побледнел, но спорить не стали. В конце концов, когда твой сосед — бывший человек, который сохранил разум и может разговаривать с тварями, ты не будешь задавать лишних вопросов. Ты просто приспособишься.

Пётр Сергеевич сам рассказал — однажды, за ужином, когда разливали по кружкам жидкий чай из сушёных листьев, — как «фатеевские» притащили на общий склад два тела военных. Откуда взяли — никто не знал. Да и не хотел знать. Тела были в форме, с оружием, с документами, которых никто не стал читать. Их сожгли за забором, пепел развеяли по полю. Ритуал. Чтобы не возвращались. Чтобы не оставляли следов, по которым могли бы прийти другие.

Их было в районе сотни на весь посёлок. Они прятались в лесу, в домах, в подвалах, в старых сараях. Да, страшно было первое время выходить из дома, когда ты понимаешь, что они на каждом шагу. Но через месяц этот страх ушёл. Пришло спокойствие. Странное, необъяснимое, но привычное. У нас с ними было правило: мы не заходим на их территорию, они — на нашу. Все соблюдали. И мы жили в мире. Странном, неудобном, но мире. Похожем на перемирие между двумя армиями, которые устали воевать.

Кросс до Евгения Петровича и обратно — километра три, не больше. Размяться, проветрить голову. И заодно проверить периметр. Они бежали молча — слышно было только дыхание, мерный стук кроссовок по утрамбованной земле и далёкий птичий гомон. Иногда — шорох в кустах. Но они уже знали: это свои. Проверяют. Смотрят.

Никитос первым нарушил тишину. Он бежал справа, чуть позади, но голос у него был громкий, басовитый, с лёгкой хрипотцой — сказывался недосып и возраст.

— Петрович, твой тесть сегодня ушёл уже?

— Он не тесть, — ответил Арсений, не сбавляя темпа. Голос ровный, спокойный. — И ушёл. Ещё затемно.

— И куда?

— Туда же. На разведку.

— Каждый день, — покачал головой Санёк, бежавший с правого фланга. Его лицо было сосредоточенным, но в голосе проскользнула лёгкая насмешка. — Не надоело ему? Всё ищет что-то. Или кого-то.

— Спроси у него сам. Когда он перестанет пахнуть формалином и страхом, — Арсений скосил взгляд на Санька. — Прямо сейчас. Как прибежим.

— Спрошу, — Санёк усмехнулся. — Как только он вылезет из своей лаборатории. Если вылезет.

Никитос хмыкнул — коротко, с присвистом.

— А ты, Санёк, стал разборчивый. Раньше тебя и мёртвая собака не смущала. Ты же первый в логово лез.

— Собака — другое, — ответил Санёк, чуть сбавляя шаг. — Собака не пыталась меня обследовать. А Сергеич — он же всё время пытается. Чуть что — «Открой рот», «Покажи язык», «Дыши глубже». Будто я не человек, а подопытный кролик.

— Ты и есть подопытный кролик, — сказала Алиса, которая бежала рядом с Арсением. Её голос был ровным, дыхание — спокойным, спортивная закалка давала о себе знать. — Ты же отравился прошлым месяцем. Помнишь? Тебя два дня выворачивало.

— Это не отравление было, — запротестовал Санёк. — Это просто несварение.

— Ты съел полведра консервированной говядины, которая простояла в подвале два года.

— Это была стратегическая проверка. Я тестировал запасы.

— Запас проверяют ложкой, а не ведром.

Из леса, метрах в тридцати от тропы, мелькнула тень. Серая, быстрая, почти слившаяся с деревьями. Замерла на секунду — и все четверо заметили её одновременно. Поворот головы, блеск глаз в утреннем полумраке, едва уловимое движение. Потом тень развернулась и исчезла в чаще, как будто её и не было. Только ветка качнулась — на мгновение, на секунду. И снова тишина.

— Видели? — спросила Алиса. Она не сбавила шага, но голос стал настороженнее.

— Видели, — ответил Арсений. — Свои.

«Свои» — это улыбашка. Один из «фатеевских». Проверял. Смотрел. Убеждался, что всё идёт по правилам. Они делали так всегда: появлялись на границе видимости, давали себя заметить, и исчезали. Сигнал. Предупреждение. Иногда — просто напоминание: мы здесь. Мы следим. Мы помним. Правила работали. Пока.

Они добежали до хутора — старого двухэтажного дома с облупившейся краской и покосившимся забором, — развернулись на пятачке перед калиткой и потрусили обратно. Ноги уже привыкли, дыхание выровнялось. Сердце стучало ровно, размеренно, как часы. Солнце поднялось выше, воздух стал теплее. Утро окончательно вступало в свои права.

***

Они вернулись в дом. Живые, здоровые и потные — футболки прилипли к спинам, на лбу блестели капли пота, дыхание ещё не до конца восстановилось после кросса. Но в глазах — та самая бодрость, которая приходит только после хорошей физической нагрузки. Когда тело устало, а голова — ясная. Чистая, как утреннее небо за окном.

Сейчас Санёк проведёт быструю разминку и растяжку. Он уже стоял в центре гаража и похлопывал себя по бёдрам, разогревая мышцы. Потом — базовые упражнения: подтягивания на турнике, который он сам сварил из труб и закрепил в дверном проёме. Отжимания — три подхода по тридцать, без остановки. Прокачка пресса — до жжения в мышцах, до дрожи в ногах. Планка — минута, две, три, пока кто-то не сорвётся и не упадёт на пол с громким выдохом. Немного с гантелями — самодельными, из кусков арматуры и бетонных колец, обмотанных изолентой. И немного работы на выносливость — когда уже кажется, что сил нет, а ты продолжаешь, потому что знаешь: если остановишься сейчас, то остановишься и там, за забором. А там останавливаться нельзя.

Всё это он помнил ещё со старых времён. Из той жизни, когда ходил в спортзал каждый день, пил протеиновые коктейли, следил за питанием, спорил с тренерами о технике упражнений и мечтал, что когда-нибудь сам будет стоять по ту сторону зеркала — показывать, объяснять, вдохновлять. Санёк всегда мечтал и хотел стать тренером. Не просто инструктором, а настоящим наставником — тем, кто помогает людям становиться лучше, сильнее, увереннее. Получается, стал. Только в апокалипсис. Но главное, что стал. И пусть вместо профессионального зала — гараж, а вместо клиентов — его друзья и боевые товарищи. Они приходили. Занимались. Прогрессировали. И это было лучшим подтверждением того, что он всё делал правильно.

Тренировка была окончена. Все упражнения выполнены, все мышцы прокачаны. Кто-то лежал на полу, раскинув руки в стороны, и смотрел в потолок, пытаясь отдышаться. Кто-то сидел на корточках, уронив голову на колени. Кто-то просто стоял, согнувшись, и глубоко дышал — ртом, шумно, как после долгого бега. Но на лицах — улыбки. Уставшие, но довольные. Те самые, которые появляются, когда ты сделал больше, чем мог. Или когда кто-то помог тебе сделать это.

За это время, сколько Санёк взял на себя ответственность проводить зарядку, все неплохо прибавили в силе. У каждого появился объём в мышцах. Плечи стали гораздо шире, руки — больше, спина — прямее. Даже Никитос, который всегда был суховатым и жилистым, теперь выглядел внушительнее. А Санёк, глядя на них, чувствовал гордость. Не за себя — за них. За то, что они не сдались. За то, что продолжали вставать по утрам, даже когда хотелось просто лечь и забыться. За то, что они верили — ему, себе, этому безумному миру, который всё ещё держался на их плечах.

Алиса тоже занималась. Не для объёма — для тонуса. Чтобы бегать быстрее, стрелять точнее, не отставать. Она была частью отряда. И маленькой, очень личной частью жизни Арсения. Он смотрел на неё во время упражнений — как она сосредоточенно морщит лоб, когда держит планку, как покусывает губу, когда тянется к гантелям, как улыбается, когда справляется с очередным подходом. Она не просила поблажек. Не жаловалась. Просто делала — каждый день, без пропусков, без отговорок. И Арсений знал, что она сильнее многих мужчин здесь. Не потому, что у неё больше мышц. А потому, что у неё больше воли.

Поэтому никто даже не мог подумать Мужской закон. Работал безотказно. Тот самый, негласный, который никто не проговаривал вслух, но который чувствовали все. Есть вещи, которые не обсуждаются. Есть границы, которые не переступаются. Есть уважение, которое не требует слов. Арсений и Алиса были вместе — и это было очевидно, как то, что утром встаёт солнце. И никто, даже в шутку, не позволял себе лишнего взгляда, лишнего слова, лишнего жеста. Не потому, что боялись. А потому, что знали: есть вещи, которые дороже любого удовольствия. Дружба. Доверие. Товарищество. То, что держало их здесь, в этом маленьком доме среди мёртвого мира, живыми. Не просто физически — а по-настоящему. По-человечески.

Санёк хлопнул в ладоши, привлекая внимание.

— Всё, народ. Тренировка окончена. Вода — на столе. Через пятнадцать минут — завтрак. Кто не успел — тот опоздал.

Никитос, всё ещё лежа на полу, простонал что-то нечленораздельное. Арсений подошёл к Алисе, протянул руку, помогая встать. Она улыбнулась — той особенной улыбкой, которую он видел только по утрам. В доме запахло потом, старыми коврами и чем-то тёплым. Жизнью. Которая была здесь. И которая не собиралась уходить.

***

Все быстро приняли душ — холодный, колючий, из бочек, нагретых на солнце, — фыркая, отплёвываясь и перекрикиваясь сквозь шум воды. Кто-то успел сполоснуть голову, кто-то просто ополоснулся, стряхивая пот после тренировки. Пахло в предбаннике влажным деревом, дешёвым мылом и свежестью — той, которую даёт только чистая вода после тяжёлой работы. Затем двинулись на завтрак. Все вместе, гурьбой, толкаясь в дверях и переругиваясь с улыбками.

Завтрак был как всегда очень прост. Но уже с некоторыми изменениями. С появлением Евгения Петровича и наладкой с ним полностью дружеских, даже братских отношений, на столе стали появляться яйца. Не каждый день, но регулярно. Иногда — омлет, пышный, с румяной корочкой, который пах так, что слюнки текли ещё на подходе к столу. Редко — яичница, когда надо было быстро перекусить перед вылазкой. Появился хлеб — настоящий, печёный в печи, с хрустящей коркой и мягким, пористым мякишем. Колбаса — домашняя, копчёная, плотная, нарезанная тонкими кружочками. И каша стала не на воде, а на молоке — густая, сытная, с маслянистой плёнкой сверху, от которой на губах оставался жирный, тёплый след. Такую не стыдно было назвать завтраком. Такую хотелось есть медленно, смакуя, чувствуя, как тепло разливается по телу, наполняя силой на предстоящий день.

Все остальные жители в доме жили ровной, почти гладкой жизнью. Не как в осаждённой крепости, а как в маленькой деревне, где все знают друг друга и каждый занят своим делом. Детей учила и проводила школьные уроки Ирина — та самая амазонка, мать Кости и Вити. В прошлом она была учителем биологии, но научить детей банальным вещам могла: сложение, вычитание, умножение, деление, русская грамота и чтение. А с дедовской библиотекой — целых три стеллажа, собранных по заброшенным домам, — это было ещё и очень интересно. Дети слушали, открыв рты. Даже младший, тот, что вечно вертелся и задавал дурацкие вопросы, на уроках затихал и смотрел на картинки в старых книгах, будто видел их впервые.

Витя и Костя стали местными разведчиками. Они часто выбирались в город вдвоём — на стареньком мотоцикле, который когда-то нашёл в гараже за посёлком, — и разведывали ближайшие улицы. Их главная задача была — искать ещё каких-то выживших. Но при этом — не рисковать шкурой. Ни геройства, ни лишнего шума. Увидел — доложи. Не уверен — уходи. За это время они так никого и не нашли. Даже не видели. Пустота. Город вымер. Или затаился. Или то, что осталось от живых, уже давно сидело по норам и не высовывалось, боясь каждого шороха. Они возвращались каждый раз с одним и тем же докладом: «Никого. Пусто. Только ветер». И складывали оружие в угол, садились за стол и ели, глядя в тарелки и не говоря ни слова.

Мужики занимались своими мужскими делами. Охота и строительство. Денис и Владимир, бывшие коллеги, частенько приносили мясо какой-то дичи — то кабана, то косулю, то просто крупного зайца. И однажды, у них получилось отловить пару зайцев и притащить их на содержание к Евгению Петровичу. А тот грамотно их разводил и делился ещё и крольчатиной. Мясо стало не редкостью, а привычкой. Хорошей привычкой. Когда на столе есть белок, ты знаешь, что проживёшь ещё один день. И следующий. И ещё один после.

Женщины, пока не было снега, занимались огородом и делами по дому: мытьё, стирка в тазах с горячей водой из котла, прополка грядок, сбор урожая. Руки их были с мозолями и потрескавшейся кожей. Но они не жаловались. Работа монотонная, тяжёлая, но без неё — никак. Грядки кормили всех. Каждая морковка, каждый помидор, каждый огурец были на вес золота. И они знали это. Поэтому копались в земле до седьмого пота, собирали урожай, сушили, солили, мариновали — чтобы зима не застала их врасплох.

А пацаны Пацаны были боевым составом всей этой системы. Трое — Арсений, Санёк и Никитос. Они выдвигались на любую информацию от Кости и Вити. И либо её убирали, либо приводили в дом. Но всегда — всё это было зря. Найти никого не получалось. А если и получалось, то это были уже давно заражённые. Улыбашки. Без надежды, без речи, без будущего. Их не брали в плен. Их не допрашивали. Их убивали. Быстро. Тихо. Без жестокости. Как больное животное — из милосердия. Или из усталости. Кто разберёт.

Жизнь продолжалась. И она была налажена идеально. Странно. Непривычно. Но идеально. Дед на крыше — глаза и уши всего посёлка. Пётр Сергеевич в доме напротив — негласный хранитель, который держал баланс между миром живых и миром улыбашек. Евгений Петрович со своими скотом — кормилец. Дети за партой — будущее, которое всё ещё имело право на существование. Женщины у грядок — основа, на которой держался быт. Мужчины в лесу — добытчики, которые не давали голоду переступить порог. Пацаны — наготове. Всегда наготове. Система, которая работала. Вопрос только: как долго.

Во время завтрака в дом зашёл Пётр Сергеевич. В чистом белом халате — накрахмаленном, отглаженном, без единого пятна. Это была его вещь — почти единственная, что осталась от прошлой жизни. Он почти не снимал его, стирал сам, гладил сам, как будто халат был его броней. Его пропуском в мир, где он всё ещё был человеком, а не чем-то иным.

— Привет, пап, — первой заметила его Алиса. Голос — тёплый, дочерний, тот самый, который не меняется даже в конце света. — Кушать будешь? Тут каша и по пол-яйца каждому.

— Нет, спасибо, солнышко, — улыбнулся Пётр Сергеевич дочери. Улыбка выходила кривой — шрамы стягивали кожу, не давали растянуться как надо. Один глубокий — от скулы до подбородка. Второй — через всю щёку, рассекающий губу. Но Алиса привыкла. Не замечала уже. Для неё он всё равно был отцом. Тем, кто когда-то учил её кататься на велосипеде, читал на ночь сказки и держал за руку, когда было страшно.

— Алексей, — Пётр Сергеевич повернулся к деду. Голос стал деловым, ровным. — У нас банный день сегодня.

— Помню, Петь, — ответил дед, жуя яйцо. Прожевал, кивнул, вытер усы тыльной стороной ладони. — Всё по плану?

— По плану. Забираю всю стаю, веду за город. На карьер. Он в десяти километрах. Они грязные. Если их не мыть — начинают болеть. Или тупеют. Не знаю. Но тогда они перестают слушаться. А нам это не нужно.

Дед крякнул. Согласие. Никаких лишних вопросов. Он знал, что Пётр Сергеевич знает, что делает. Иначе бы их всех уже не было в живых.

— Всё правильно, Петь. Веди. Мы тут без тебя справимся, не переживай. Рация есть?

— Да, есть.

— Если что — на связи. С богом.

Дед принялся дальше есть кашу, ложка за ложкой, методично, сосредоточенно. Разговор был окончен. Всё по делу, без лишних сантиментов. Пётр Сергеевич кивнул и вышел из дома, притворив за собой дверь — тихо, почти беззвучно.

Арсений зачем-то выглянул в окно. Не потому, что хотел проверить. Просто привычка. Знать, что происходит за порогом. Около калитки уже стояло человек тридцать. Молча. Неподвижно. Как статуи. Как солдаты на параде. Как он это делает? Как созывает всех в одну точку за считанные минуты? Никто не знал. Пётр Сергеевич никогда не объяснял. Может, это было то, что осталось от его человеческой сущности. Может, это был дар. Может — проклятие.

Все улыбашки были грязные. Кровавые. Вонючие. Их одежда — лохмотья, когда-то бывшие куртками и штанами, — висела на них мокрыми тряпками, пропитанными засохшей кровью, грязью и чем-то сладковато-кислым, от чего тошнило даже на расстоянии. Тела — бледные, с синеватыми прожилками, с рубцами и свежими ранами, которые они не чувствовали. Глаза — пустые, остекленевшие, но смотрящие. Смотрящие на Петра Сергеевича с чем-то, что можно было принять за преданность. Или за инстинкт.

Пётр Сергеевич каждую неделю водил их на карьер за городом. Старый карьер, заброшенный ещё в восьмидесятых, заросший кустарником и деревьями. Выходов воды нет — как и входов. Он не боялся за заражение местной воды: из карьера она не убежит. Застоявшаяся, тёмная, холодная — идеальное место для купальни. Он мыл их там, нагишом, как детей, смывая с них грязь и кровь. Пётр Сергеевич делал это молча, сосредоточенно, будто мыл не стаю монстров, а просто... больных. Которых нужно было вылечить. Или хотя бы поддерживать в чистоте.

— Банный день, — тихо сказал Арсений, глядя, как Пётр Сергеевич открывает калитку и выходит к стае.

Улыбашки не двинулись. Ждали. Пётр Сергеевич что-то сказал — не крикнул, а скорее издал горловой, щёлкающий звук, похожий на тот, которым подзывают собак. И стая пошла. Молча. Нога в ногу. Как солдаты. Тридцать фигур в лохмотьях двинулись за ним в сторону леса, к старому карьеру. Шаги были почти неслышными — только шорох травы под ногами. Они растворялись в утренней дымке, исчезали за деревьями, один за другим, как тени. Арсений смотрел им вслед, пока последняя фигура не скрылась из виду. Где-то далеко, за лесом, начал просыпаться ветер. Он шевелил кроны, и они шумели — тихо, тревожно, как будто предупреждая о чём-то.

— Странный у нас быт, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

Никто не ответил. Дед доедал кашу. За окном шевелился лес. Солнце поднималось выше, и новый день вступал в свои права. Там, за лесом, Пётр Сергеевич вёл свою стаю на купальню. А здесь, в доме, всё шло своим чередом. Как будто так и надо. Как будто это было нормально.

***

Вся семья, кроме Петра Сергеевича, сидела за столом и доедала завтрак. Кто-то уже успел дважды налить себе чаю, кто-то дожёвывал корку хлеба, макая её в остатки каши. За окном уже вовсю разгорался день — солнце поднялось выше, заливая комнату жёлтым, тёплым светом, в котором танцевали пылинки. В доме было тихо, уютно и почти по-домашнему — если бы не пистолеты и рации, разложенные на подоконнике. Настоящая мирная жизнь была где-то далеко, но здесь, в этом доме, научились создавать её подобие из того, что осталось.

Дед отодвинул пустую тарелку, промокнул усы салфеткой — бумажной, самодельной, из старой газеты, — и обвёл взглядом сидящих. Глаза у него были цепкие, зоркие, несмотря на возраст. Он никогда не повышал голос, но его слушались. Его уважали. Его боялись. И любили — по-своему без лишних слов.

— Так, пацаны, — начал он негромко, но так, что все за столом притихли. — У вас смена у Евгения Петровича. Делаете муку сегодня. Он уже старый, силы не те. Отбираете зерно и мелете. Всё, что есть — в дело. Нужно запасаться на зиму.

— А как мелете-то? — подал голос Никитос, который как раз дожёвывал последний кусок хлеба. Он откусил, прожевал и, не дожёвывая до конца, спросил: — Мельницы у нас нет. Только лампочка в подвале и старый мотор от стиральной машины, который сдох в прошлом месяце.

— Ручная жернова, — ответил дед спокойно. — Евгений Петрович покажет. Две каменные плиты, нижняя неподвижная, верхняя крутится. Зерно между ними — и в муку. Тяжело, медленно, зато надёжно. Всю жизнь так муку делали, пока электричество не придумали. Век назад, может, и дольше. И ничего, люди жили. И мы будем.

— А долго? — спросил Санёк, уже мысленно прикидывая, сколько сил уйдёт на эту работу.

— Пока не смелете, — дед усмехнулся в усы. — Мешок зерна — часа четыре, если не филонить. Если будете лениться — все шесть. Так что беритесь дружно, не отвлекайтесь, работайте с толком. Всем понятно?

— Так точно! — ответили трое хором. Даже голоса прозвучали почти как строевая команда — привычка, от которой никто не пытался избавиться. Она держала их, не давала развалиться.

— Женщины, — дед повернулся к женской части, которая сидела с краю стола. Бабушка Лариса уже успела допить чай и убрать за собой посуду. — Окучиваем картошку сегодня. И убираем сорняки. Сорняки — в компост. Ничего сложного — руками выдёргиваете, складываете в кучу, потом перекопаете с навозом. Земля скажет спасибо.

— Поняли, — кивнула бабушка Лариса и поправила платок на голове. — Сделаем, Алёш. Ты не переживай.

— Наши охотники, — дед перевёл взгляд на Дениса и Владимира, которые сидели в углу у камина, чистили ножи и переговаривались вполголоса. — Лес сегодня в вашем распоряжении. Денис, Владимир — без добычи не возвращаться. Вчера ходили — принесли зайца. На один зуб. Сегодня нужно больше. Скоро холода, мясо зимой — основа. Если найдёте кабана — считайте, месяц у нас в кармане.

— Постараемся, — усмехнулся Денис, поглаживая лезвие ножа. У него было спокойное, обветренное лицо охотника, который знал лес как свои пять пальцев. — Вчера следы видели, но ушли глубоко. Сегодня проверим ту же тропу.

— Не «постараемся», а сделаем, — поправил дед, и голос его стал твёрже. — За работу, господа. День не резиновый.

Он встал из-за стола, одёрнул рубаху, поправил ремень. Сегодня он не хотел сидеть на чердаке и смотреть в эти окна. Ему сегодня хотелось активности. Земли под ногами. Работы, которая бы выбивала пот и наполняла каждую клетку тела усталостью — здоровой, настоящей. Поэтому он пошёл с женщинами на грядки. Взял лопату, потрогал черенок — знакомый, тёплый от солнца. Вдохнул запах земли, травы и пыли. Хорошо. Правильно. А на крышу вместо себя отправил Сергея и Илью. Они сменяли друг друга, смотрели в бинокль, докладывали по рации.

Дед вышел во двор, прищурился от солнца. Женщины уже направлялись к грядкам — с граблями, с вёдрами, с тряпками на головах от жары. Бабушка Лариса шла впереди, по-командирски, как и положено главной на огороде. Дед догнал её, взял вторую лопату, и они пошли рядом — старые, седые, но ещё полные сил. За ними тянулась пыльная дорожка, и утро пахло травой, землёй и начинающейся работой. Всё было как всегда. Как вчера. Как позавчера. Как будто так должно быть. Может, так и было правильно.

***

Работа закипела сразу. Пацаны ещё не успели уйти с участка, а на картофельном поле уже раздались первые звуки — лопаты с глухим, влажным стуком входили в землю, женщины переговаривались негромко, перебрасываясь короткими фразами, дед командовал — спокойно, без крика, но каждое его слово было слышно, и каждое выполнялось. Земля пахла сыростью, свежей зеленью и потом — тем самым, настоящим, который появляется только от настоящего труда. Солнце поднималось выше, припекало, но никто не жаловался. Все знали: урожай — это жизнь. И они не имели права её упускать.

Пацаны надели своё боевое снаряжение. Это был уже не просто ритуал — это была необходимость. Дед сказал: периметр у нас пуст. У наших охранников — банный день. Быть в полной боевой готовности. На всякий случай. Потому что в этом мире «на всякий случай» значило «наверняка». Так что они были готовы. Именные пистолеты на поясе — привычная тяжесть, которую уже не замечаешь, как не замечаешь собственных рук или ног. Кожаный ремень, протёртый до блеска на сгибах, кобура, притёртая к бедру за время носки. Ножи в ножнах — рукоятки потёртые, отполированные до гладкости ладонями, лезвия точили до бритвенной остроты каждую неделю. Фляги на ремне — вода, на всякий случай. И погоны со звёздами. Никитос — лейтенант. Санёк — капитан. Арсений — майор. Звёзд не прибавилось. Сколько бы подвигов они ни сделали, сколько бы вылазок ни пережили — дед не спешил с повышениями. Не заслужили ещё. Или просто дед считал, что рано. Или не хотел раздавать звания, как конфеты, обесценивая их. Или знал что-то, чего они ещё не понимали. Они не спрашивали. Доверяли.

Главное различие в снаряжении было у каждого. Не столько по званию, сколько по роли, которую они играли в этой маленькой, но слаженной системе.

У Санька — метательные ножи. Пять штук. Тяжёлые, сбалансированные, с удобной рукояткой, обмотанной чёрной изолентой, чтобы не скользили в потной ладони. Он их метал в полёте, как птиц — легко, почти не глядя, чувствуя каждый грамм веса, каждое движение воздуха. Почти никогда не промахивался. Только однажды, когда рука дрогнула от усталости. Но тот случай он запомнил надолго. И с тех пор метал только уверенно — или не метал вообще.

У Никитоса — бинокль и карта. Бинокль — немецкий, ещё из трофеев Евгения Петровича, с чёткими линзами и регулировкой, которую он настроил под себя и больше не трогал. Карта — самодельная, с пометками, где свои, где чужие, где опасно. Аккуратным каллиграфическим почерком, каким он выводил в школе на уроках чистописания, он наносил каждую новую точку, каждый замеченный след, каждое место, где лучше не появляться. Его карта была точнее любой топографической — потому что на ней была живая реальность, а не линии на бумаге.