Русская душа. Сборник современной поэзии и прозы

Начальник лесоучастка

Моим любимым дедушке и бабушке посвящается

Луке исполнилось тринадцать, когда война пришла на Урал. Хоть и далеко был фронт, но жизнь, и так нелёгкая, стала непомерно тяжёлой. Эхо войны добиралось до глухой деревни похоронками, раскатистым гулом моторов в небе и ставшим страшным словом «план», от которого у баб седели косы.

Деревня их — Гаревая — стояла среди соснового леса. Лесоучасток кормил всю округу. До войны здесь мужики покрикивали, спорили, кто больше свалит деревьев, а по праздникам ходили гармонь слушать на двор к Сухановым. Лука слух музыкальный имел хороший. Отец купил ему тульскую гармонь — дорогую, за сто рублей, покрытую чёрным лаком, и такую звучную, что ноги в пляс пускались. Лука сам научился играть, не зная нот, сам и песни подбирал на слух.

Хоть роста паренёк был небольшого, однако слыл первым парнем на деревне: работящий, с волнистым чубом и мастер на гармони играть.

В деревне была своя школа до четвёртого класса, которую Лука закончил одним из лучших учеников. А вот дальше надо было ехать в район учиться, да не по средствам это было семье. Отец Василий Андреевич умер в сороковом от заворота кишок в районной больнице — не успели довезти. Мать, Аксинья Ильинична, осталась одна с четырьмя ребятами. Лука был старший, вот и пошёл работать в двенадцать лет на обрубку сучьев и штабелёвку дров.

Война не спрашивает, сколько тебе лет. В строй встают все — и дети, и старики. К зиме сорок первого мужиков в деревне не осталось. Всех, кто годен, взяли. Провожали тихо, без слёз, чувства людские будто замёрзли, как вода в Каме, до дна. Всё легло на крепкие бабьи загривки.

Бабы рубили лес, пилили, грузили на подводы и отправляли по назначению. Часть — в Молотов, Свердловск, Нижний Тагил на заводы: из уральской сосны и берёзы строили самолёты, бараки для сотен тысяч эвакуированных рабочих, огромное количество леса уходило на производство шпал для новых железных дорог, по которым везли технику на фронт. Другую часть сплавляли вниз по течению Камы на деревообрабатывающие комбинаты и позже на заводы Поволжья, где строили укрепления и восстанавливали освобождённые города.

***

Бригадир Степан Фёдорович, старый калека, ещё с первой мировой без левой руки, посмотрел на Луку и спросил, затянувшись самокруткой:

— Грамотный?

— Ага, — сказал Лука и добавил, — четыре класса.

— Пиши, — сказал Степан и сунул ему грязную накладную на отправку брёвен. — Считать-то умеешь?

Лука быстро сосчитал в уме, не ошибся.

Бригадир тогда затянулся ещё раз и назначил его учётчиком.

Луке шёл четырнадцатый год. Так началась его война.

***

Зима сорок второго ударила с самого начала: в октябре уже мело, а потом стукнул мороз под сорок. Лошадей осталось чуть больше десятка, старых, еле волочащих ноги. А лес нужен был каждый день. План спускали сверху, и за невыполнение могли приехать из района с вопросом: кто враг, а кто саботажник. Бабы сами впрягались в сани и тащили их до штабелей.

Мать не выдержала той зимы. В январе сорок третьего, когда мороз стоял такой, что сосны лопались, она работала на делянке — вязала брёвна в клёпки. Рукавицы примерзали к сырой древесине, ветер продувал насквозь.

Вечером, когда Аксинья Ильинична возвращалась с делянки, Лука как раз выбегал во двор за дровами и увидел ещё издали, что мать шла медленно, припадая на левую ногу, и держалась рукой за грудь. Тулуп на ней был весь в ледяной корке, платок съехал набок, а лицо — белое, как береста.

— Мам! — крикнул Лука и побежал навстречу.

Аксинья Ильинична остановилась, оперлась о забор, долго кашляла — глухо, надсадно.

— Лука… — прошептала она. — Не дойду сама.

Он подхватил её под руку, почти понёс в избу. На крыльце мать споткнулась, упала на колени. Лука закричал в сени:

— Машка! Валька! Печь топите живо!

В избе было холодно — с утра не топили, берегли дрова. Маша, двенадцати лет, кинулась к печке, загремела заслонкой. Десятилетняя Валентина стояла посреди горницы с круглыми глазами и сжимала в руках тряпку.

— Чего расшоперилась? — рявкнул Лука. — Помогай!

Мать усадили на лавку. Она всё кашляла, сгибаясь пополам, и никак не могла отдышаться. Четырёхлетний Евстигней, белый, как одуванчик, спал на полатях, но проснулся от шума и заплакал тоненько, потирая ручонками красноватые глаза.

— Тихо ты, — сказала Маша и сунула брату тряпичную куклу.

Аксинья Ильинична подняла мутные глаза, посмотрела на Луку:

— Спину… спину разотри. Как колом всю скрутило.

Лука стянул с неё тулуп, потом фуфайку. Рубаха на спине была мокрая и твёрдая, как ледяная кора. Валентина принесла пузырь с самогонкой, Лука начал растирать матери спину.

— Ой, не трожь, — простонала Аксинья. — Всё нутро горит…

— Терпи, мам, — сказал Лука, а у самого губы тряслись. — Терпи, мы сейчас…

Печь разгорелась. В избе стало теплее. Маша поставила в печь чугунок с водой — травы заварить. Валентина укутала мать в старую шаль, помогла ей забраться на печь — пусть греется.

Аксинья Ильинична закрыла глаза, дышала тяжело, с хрипом.

— Не надо бы мне сегодня на ту делянку ходить, — прошептала она. — Ветрище там… Сосны гнулись. А план, план… Степан сказал: не сдадите — в районе спросят.

— Ничего, мам, — ответил Лука. — Отлежишься день-два, и пройдёт.

Но мысли в голове бродили совсем невесёлые.

Наутро Аксинья Ильинична не встала. Лежала на печи, укрытая двумя тулупами, и всё кашляла. Иногда кашель стихал, тогда она лежала тихо, только грудь ходила ходуном.

— Лука, — позвала она слабо. — Лука, подь сюды.

Лука влез на печь, сел рядом.

— Ты теперь старший, — сказала мать, не открывая глаз. — Машка хоть хлопотливая, да мала ещё. Валя… за той глаз да глаз нужен. А Евстигней, сам видишь — полуслепой, да и не такой, как все… кому он нужен. Ты гляди за ними. И себя не запускай.

— Мам, ты чего? — сказал Лука. — Ты встанешь.

— Встану, — согласилась мать и закашлялась опять, на этот раз дольше, страшнее.

На второй день из горла от кашля пошла кровь. Маша, что осталась в доме за старшую, сбегала в соседнюю деревню, привела тётку Нюру, фельдшерицу. Та пощупала лоб Аксиньи, послушала грудь, покачала головой.

— Воспаление лёгких, да сильное. Лекарств у меня нет, из района давно не привозили.

— Так что же делать? — спросила девчушка.

— Поить горячим, горчичники ставить. И Богу молиться, — сказала тётка Нюра, вздохнула виновато и ушла.

Маша вскипятила воду, поставила горчичники, заварила траву: мать-и-мачеху, ромашку и душицу, поила мать отваром каждые два часа. Несколько раз растёрла спину самогоном. Мать стонала, но терпела. Валентина занималась Евстигнеем: играла с ним в тряпичные куклы, рассказывала сказки.

На третий день утром мать сказала Луке:

— Позови попа из Фок, там церковь осталась. Скажи — причастить.

— Мам, не выдумывай, поживёшь ещё, — Лука сжал зубы. — да и туда пешком далеко, а мне на работу нужно.

— Тогда ты… — она взяла его за руку. — Ты сам. Ты же грамотный, прочитай.

Лука не знал, что говорить. Он достал из сундука запрятанный на самое дно молитвослов, прочитал несколько молитв, потом взял оттуда же старую бабушкину иконку и поднёс к материнским губам. Она поцеловала, перекрестилась слабой рукой, потом откинула голову и закрыла глаза.

— Смотрите тут за мамкой, — зыркнул Лука на сестёр и ушёл на делянку.

Вечером на пороге его криком встретила Маша:

— Лукашка! Мама, не кашляет!

Лука, не раздеваясь, подскочил к печи. Мать лежала навзничь — лицо серое, губы синие. Глаза открыты, но ничего не видят.

Он схватил мать за плечи, потряс. Потом приложил ухо к груди — нет, не стучит. Не стучит.

— Воды, — сказал он. — Дайте воды!

Машка подала ковш. Лука попытался влить матери в рот — вода побежала по подбородку.

— Ма-а-а! — завыла Валентина, и этот вой был тонкий, страшный, как у зверька в капкане.

Евстигней заорал благим матом, испуганный, голодный. Лука выпрямился, посмотрел на сестёр. У него самого тряслись руки, но он сказал твёрдо:

— Хватит выть. Маша, грей воду, будем обмывать. Валя, перестань, слышишь? Иди Евстигнея возьми на руки, пусть успокоится.

Он провёл ладонью по материным векам. Они не закрывались сразу, пришлось провести второй раз.

Потом он вышел на улицу. Ночь была морозная, звёздная. Лука сел на крыльцо, обхватил голову руками и заплакал молча, чтобы никто не слышал. Через минуту вышла Маша, села рядом, прижалась плечом.

— Лукашка, — сказала она шёпотом, — а мы теперь как?

— Теперь я за старшего, — ответил Лука и вытер лицо рукавом. — Как мать велела. Сбегай к соседям, скажи, что мамка… — голос его сорвался.

— Я счас, я быстро, оденусь только. — Маша юркнула в дом, через минуту выскочила обратно и по тропинке побежала к соседям.

Когда вернулась, они посидели ещё немного и пошли в избу — обмывать мать, готовить к похоронам, да и покойников нельзя оставлять до утра неодетыми.

***

Земля промёрзла так, что кайло отскакивало. Лука с двумя соседскими бабами долбили могилу на погосте с самого утра. Бабы причитали в голос, а Лука молча поднимал кайло, бил, откидывал мёрзлые комья. Ни разу не охнул, не попросил передышки.

— Ишь, железный, — сказала одна из баб, тётка Марфа, и перекрестилась. — Мать хоронит, а сам ни слезинки.

— А слёзы-то в копейку нынче, — ответил Лука и снова ударил.

Гроб сколотили из сосновых грубых досок, какие нашлись. Аксинью Ильиничну уложили в белой холщовой рубахе, что была ею приготовлена к смерти заранее.

Степан Фёдорович тоже пришёл на похороны, вздохнул, снял шапку-ушанку, сказал коротко:

— Царствие небесное Аксинье Ильиничне. Баба была работящая. Помянуть, конечно, нечем, но вы, ребята, держитесь, — он по очереди посмотрел на всех ребятишек. — Война — она всех под одну гребёнку.

Бабы завыли тонко, по-волчьи, причитая, как принято в деревнях. Маша стояла белая, губы закусила, не плакала, только вздрагивала плечами. Валентина захлёбывалась, уткнувшись в тулуп тётки Марфы. Евстигней, не понимая, что происходит, мёрз и жался к старшей сестре. Лука взял горсть промёрзлой земли — колючей, с крупинками льда — и бросил на гроб.

Могилу закидали мёрзлой землёй, воткнули деревянный, наспех сколоченный крест, на котором чернильным карандашом была накарябана фамилия и годы жизни.

— Прощай, мама, — сказал Лука. — Я постараюсь… Пусть земля тебе будет пухом.

Повернулся, ушёл, не оглядываясь. За ним, цепляясь за полу его тулупа, потянулась Валя. Маша волокла за руку Евстигнея — тот шлёпал валеночками по насту и недоумённо моргал подслеповатыми глазами.

***

В конце февраля Луку вызвал в контору лесоучастка бригадир Степан Фёдорович.

— Садись, начальник, — сказал бригадир, кивнув на табурет. — Кури, — протянул сигаретку Луке, дал прикурить.

Лука сел. Оба затянулись самокрутками, выпустили дым в потолок. Степан Фёдорович достал из стола бумагу с печатью.

— Читай, тут распоряжение пришло из района.

Лука прочитал. В бумаге было написано, что в связи с отсутствием грамотных мужчин в возрасте от восемнадцати до шестидесяти лет Суханов Л. В. назначается начальником лесоучастка в деревне Гаревая со всеми правами и обязанностями.

— Мне пятнадцать только в декабре исполнилось, — испуганно сказал Лука.

— А мне на фронте руку оторвало, — огрызнулся Степан. — Война, Лука, не до возрастов. Ты грамотный, ты с бумагами управляться можешь. А бабы… у кого два класса, у кого ни одного. Бабы лес валить умеют, а план сдавать — нет. Район требует отчётности. Понял?

— Понял, — мрачно сказал Лука и взял бумагу.

***

Степан Фёдорович ввёл его в должность за один вечер. Ткнул пальцем в потемневшую карту лесосек, объяснил, где сосна для авиации, где берёза на шпалы, где осина для лыж.

— Верхнюю делянку ссыльные рубят. Ты к ним построже, но без зверства — они тоже люди, работают за паёк. Там у них Гришка Егоров бригадиром поставлен, злой мужик, смотрит за ними в оба — не сбежал бы кто, не саботировал. За побег отвечаешь ты, ежели чего. Но они не побегут — детям жрать нечего будет. Ты с ними по-человечески, но строго. План есть план. И не трави, не тронь. Война всех перемешала.

Ссыльные жили среди деревенских как соседи. Изба, где на птичьих правах обитали латыши, стояла по соседству с его домом. Летом сорок первого туда подселили семью — Яниса Витолса, его жену Велту и дочку Даце. Выслали их сразу, как началась война. Сначала Лука косился — всё-таки враги. Но Янис оказался мужиком спокойным, работящим, только говорил с запинкой по-русски да не всегда складно.

Другие ссыльные — семнадцать семей немцев из Поволжья, несколько казанских и крымских татар, прибалты — жили в таких же обычных избах, вросших в землю по самые окна. В Гаревой не было ни колючей проволоки, ни вышек с охраной. Бежать из глухой уральской тайги, когда по ночам волки воют, а до ближайшего города полтораста вёрст, никому и в голову не приходило. Да и куда бежать?

Лука молча кивнул. Ему самому было не до вражды, когда живот от голода подводило.

— Теперь второе, — Степан достал замасленную тетрадь. — Продовольствие. На каждого работника — норма: хлеба двести граммов в день, крупы — ложка. Лошадям — овёс, не больше двух горстей. За расходом гляди в оба. Обвесят в районе — сам виноват. Просрёшь план — трибунал.

— А ружьё положено? — спросил Лука.

— Ружья тебе не положено. Тебе положена голова на плечах. Ссыльные поднимаются в пять утра. Бабы — в шесть. Сейчас зима, темно, так что к девяти на делянке все должны быть и до темноты работать. Начнёт светать — раньше на место. Всё. Завтра на делянку.

Степан вышел, оставив Луку одного с бумагами, печатями и стопкой пустых накладных.

На следующее утро, ещё затемно, Лука был на верхней делянке. Янис глянул на мальчишку, хотел было огрызнуться — какой, мол, из тебя начальник, — но передумал. Кто он теперь? Ссыльный работник. А этот парень, соседский Лукашка, на работе — его хозяин. За ослушание пайку урежут, а Даце, дочка, и так тощая, как спичка.

На делянке Лука раздал топоры и пилы, показал, где валить авиационную сосну. Тут не удержался Гришка Егоров:

— Мальчик, а сам-то валил когда?

Лука молча взял топор, подошёл к сосне, примерился. Ударил раз, другой, третий — щепки брызнули. Подрубил, упёрся плечом. Сосна рухнула точно в просвет между берёзами, даже сучья не зацепили соседние стволы. Всё быстро, без лишних движений.

— Понял? — исподлобья взглянув на Гришку, спросил Лука. — Теперь работаем. К вечеру с этой делянки норму сдать. Не дадите — пайки урежу, сам знаешь.

Гришка больше не насмешничал. Зло закричал на ссыльных:

— Ну чего встали, враги народа! Вас Советская власть кормит не просто так. А ну, пошли работать!

А вечером, когда Лука возвращался домой, Янис подозвал его у своих ворот:

— Лука, заходи. Велта кипятку заварила, погреешься с мороза.

Лука зашёл. Пили кипяток из жестяных кружек, грызли сухари из припасённых с лета. Даце, девчушка лет девяти, сидела на печи, глядела большими глазами. Велта подала Луке лепёшку из жмыха — не хлеб, но еда. Лука сунул её в карман — девчонкам дома отдаст.

— Ты, Лука, — сказал Янис, косясь на заиндевевшее окно, — не смотри, что мы латыши. Мы тоже люди. И работать умеем. А этот… Гришка Егоров — он зверь, не человек. Меня не трогал пока, а вот других… увезли нескольких татар из-за него. Слышал?

— Слышал, — ответил Лука. — Но мы тут своё горюем, своё и делаем. А чтобы саботировать и фронту вредить — не позволю.

С тех пор они стали кем-то вроде соседей-товарищей. Днём Лука командовал, вечером они сидели на завалинке, курили махорку, молчали — оба усталые, голодные. Общего горя хватало на всех.

***

В конторе бабы поначалу посмеивались:

— Гляньте, Сухановский Лукашка — начальник! Молоко на губах не обсохло, а он нам наряды давать будет!

Лука не обижался. Он приходил на делянку раньше всех — затемно, проверял инструмент, сам размечал лес. Брался за валочную пилу, когда у баб не хватало сил. Наряды заполнял честно, по трудодням — никому не приписывал, никого не обделял.

— И чёрт его знает, — говорила тётка Марфа через неделю, — а начальник из него вышел толковый. И бумаги в порядке, и лес считает — не обманет. И Гришку, лешего этого, приструнил. А вечером с Янисом на завалинке сидят рядком, махорку смолят. Соседи, прости господи.

— Война, Марфа, всех сроднила, — вздыхала другая баба.

Степан Фёдорович поначалу помогал — учил, как отчёты писать, как делянки на участки делить, как планировать вырубку. Через месяц сказал:

— Всё, Лука, дальше сам. Меня на вывозку отправляют, так что замену мне назначь. И крутись давай шибче. В прошлом году в соседнем участке начальника расстреляли за срыв поставок. Там бревно не того сорта отправили. А фронту, понимаешь, годные шпалы нужны.

Лука сглотнул. Расстрела он боялся — кому нужны будут его сёстры и брат? И работал ещё больше, лишь бы бабы да ссыльные не подвели, а уж он выдюжит.

***

Первый припадок случился к концу марта. Лука сидел в конторе над накладной — считал кубометры для апрельского плана. Цифры заплясали, голова закружилась. Он потёр лоб, хотел встать за водой — и вдруг мир перевернулся. Карандаш выпал из пальцев, тело забилось в судорогах, голова ударилась об угол стола.

На перерыв прибежала погреться Маша — её тоже мобилизовали на работы: рубила сучки с другими подростками. Увидела брата на полу. Его глаза закатились, изо рта шла пена. Заорала, но быстро опомнилась, сунула ему в зубы деревянную ложку.

Припадок отпустил минут через пять. Лука сел, вытер лицо рукавом, поглядел на неё мутно.

— Сбегай за тёткой Нюрой, — прошептал. — И никому ни слова, Машка. Поняла?