- -
- 100%
- +
Самойлович в отличие от многих других успел жениться и родил сына. С родственниками общался только в редких письмах, доходивших до адресатов через полгода-год после их написания. Он и сына-то видел всего два-три раза, когда приезжал в столицу с докладами. Но гены своё дело сделали, и вся линия Самойловича, независимо от гендерной принадлежности, продолжила его дело.
Маргарите Иосифовне не пришлось мотыляться по степям и пустыням, как её предку Самойловичу. Она руководила отделом в Ленинградском НИИ вакцин и сывороток до своего семидесятого дня рождения. И даже покинув пост, она оставалась тем ещё трудоголиком. К ней довольно часто обращались за помощью и консультациями молодые учёные. Она никому не отказывала, принимала молодняк у себя в загородном доме, сытно кормила и только после этого, закрывшись в рабочем кабинете, совмещенном с библиотекой, вела продолжительные беседы с посетителями. Книги покидали свои места на полках одна за другой, пока не находился ответ на возникший вопрос. Её научная библиотека, собранная предками и пополненная ею самой, всегда была предметом зависти в НИИ. Маргарита Иосифовна не жалела времени на визитёров, она любила работу и считала её смыслом жизни. И если кто-то из молодых был увлечён наукой так же, как она, то заслуживал особого её расположения и уважения.
Маргарита Иосифовна Зальцман совершенно не была похожа на профессора в том смысле, который мы присваиваем этому слову. В общепринятом понимании профессор – это сухарь в очочках, который думает и говорит только о науке. Маргарита в этой странной компании ежемесячно собирающихся за круглым столом Виолетты, играющих в карты и выпивающих о науке говорила редко, понимая, что это кроме неё никого особо не интересует. Она была хорошо образована, начитана и на удивление не только прекрасно разбиралась в музыке, но и сама музицировала.
Старое фортепиано Виолетты, которое считалось семейной реликвией, казалось, стояло в углу гостиной нетронутым вечно, так как хозяйка проявляла к нему интерес исключительно в день генеральной уборки, чтобы проверить, нет ли на нём пыли. Правда, раз в год вызывали такого же, как и само фортепиано, старого настройщика, который делал профилактику и знал инструмент на ощупь. Старик Гердт всегда долго копошился, раскладывая необходимые причиндалы, оглаживал корпус и прислушивался к внутренним звукам. Обычно это занимало полдня. Вторую половину он проводил в беседах с Виолеттой, сопровождаемых обильным чревоугодием. Прощался поздно вечером и, не изменяя своей привычке, долго раскланивался и расшаркивался. Потом раскрывал старый зонт и шёл под ним, даже если не было дождя.
Старинный же инструмент времён начала девятнадцатого века, изобретённый самим Карлом Виртом, как утверждала Виолетта, а её словам верили все, всегда ждал рук Маргариты Зальцман. Её пальцы были удивительными. Если можно быть влюблённым в отдельные женские части тела, то это относилось как раз таки к рукам профессора-вирусолога. Старик «Вирт» был влюблён в Маргариту всеми струнами и клавишами, и это не вызывало никакого сомнения.
Длинные и суховатые пальцы её летали по клавишам точно так же изящно и легко, как они когда-то наносили почти невидимые штрихи тонкими прокалёнными в огне спиртовки петлями на питательные среды чашек Петри. Мелодия вырывалась из души старого «Вирта», и звучание его было наполнено какой-то неповторимой тайной, тоской и болью. Сидевшие в гостиной не могли отвести взгляда от рук Маргариты, забывая на время, где находятся. Музыка уносила в далёкое прошлое каждого из них и возвращала только тогда, когда последний аккорд надолго повисал в воздухе, вибрируя.
Маргарита Иосифовна была высокой и не по возрасту стройной. Она неизменно носила брюки, мужского стиля сорочку, вязаный жакет и кожаный потёртый рюкзак, куда складывала всё то, что женщины обычно носят в дамских сумочках. Короткая стрижка под мальчика, которая всегда украшала её аккуратную головку, давала возможность не утруждать себя по поводу внешнего вида, а тратить время с гораздо большей пользой, как ей казалось. Она не была яркой, но зелёные, почти изумрудные глаза выдавали живость ума и интерес к жизни. Любовь к музыке она унаследовала от тётки по материнской линии, которая когда-то преподавала в консерватории и долгое время занималась с Марго на дому. Музыкального образования у Маргариты не было, но это не помешало ей стать просто-таки виртуозом. Как совмещались в ней музыкант и учёный, оставалось загадкой для многих.
Маргарита овдовела пять лет назад, и опустевшее место за столом Виолетты занял непонятно откуда появившийся в посёлке странный кукольных дел мастер Иван Иванович, которого все за столом называли Ванечкой и никак не иначе. Вначале он снимал у кого-то комнату, а потом купил по дешёвке небольшой домик на окраине посёлка и поселился в нём навсегда.
Кто-то из жителей Сиверского однажды назвал его Кукольником, и это прозвище как-то незаметно закрепилось. Тем, кто видел Ивана Ивановича впервые, могло показаться, что это волшебник из сказки «Снежная королева» сошёл с экрана. У него была широкополая шляпа с кисточкой наверху, клетчатая курточка, застёгнутая на верхнюю пуговицу; из-под коротких штанов виднелись носки ярко-красного цвета в зелёную полоску. И сам он был похож на маленького морщинистого гнома. Не хватало только волшебной палочки. Но даже без неё было ясно, что стоит Кукольнику произнести заклинание: «Снип-снап-снурре, пурре-базелюрре!», как произойдёт волшебство.
Ванечка работал в знаменитом театре Сергея Образцова кукольником. Его приняли в штат, когда там было всего пять актёров, художница и концертмейстер.
Всех кукол для спектаклей придумал Ванечка. Это были его дети.
Он учил их двигаться, говорить, петь, танцевать и наделял качествами, которыми сам, к сожалению, не обладал, но тем не менее в каждой кукле оставлял маленькую частичку себя.
В годы войны труппа театра несколько раз выезжала на фронт, где солдаты под руководством мастера делали кукол из подручных материалов. Потом разыгрывались сатирические мини-спектакли, в которых принимали участие все желающие.
Знаменитую на весь мир куклу «Конферансье» Ванечка делал долго и относился к ней особенно придирчиво. Конферансье в корне отличался от других кукол и от него самого, но, вероятно, как раз таким Иван Иванович и мечтал быть: высоким, статным, уверенным в себе, в элегантном фраке и очень остроумным. На Ванечку, скорее, походил нескладный, импульсивный и не очень красивый дирижёр Николай Анисимович Крутых из кукольного спектакля «Необыкновенный концерт».
С возрастом некрасивость Ванечки исчезла, и он превратился в милого, добродушного старичка, который переехал на окраину Сиверского и там время от времени принимал гостей из Питера. Иногда приезжих было довольно много. Поговаривали, что он делал для них обереги, а также кукол вуду. Общее представление об этих странных безликих куклах, пронзённых иголками, как о носителях зла и смерти, портило Кукольнику репутацию, и поэтому жители посёлка относились к старику с опаской. При встрече с ним соседи старались побыстрее удалиться восвояси и в разговоры не вступать. Если же это не удавалось, то отделывались сухим приветствием и парой слов о здоровье. Иван Иванович же в отличие от несведущих соседей был общительным и добродушным и не понимал причин их отчуждения. Ведь его куклы, как и прежде, служили самым благим целям, вопреки распространённому мнению. Только иногда, и он этого не скрывал, исключительно для молодых девиц, как он их величал, устраивались приворотные или отворотные сеансы. Но ведь всё это ради любви! Значит, и они не могли считаться великим грехом, по его мнению.
В компании Виолетты Ванечка был всеобщим любимцем: он был весёлым, но при этом ненавязчивым, много шутил, мог вставить острое словцо или анекдот, которые всегда были к месту. Дамы взяли над ним шефство и следили, чтобы он был сыт, одет и обут. А мужская половина поддерживала в основном советами. Однажды его даже пытались сосватать к одной пышногрудой вдовушке – даме солидной и состоятельной. Но Ванечка наотрез отказался. «Я такую куклу сам себе могу сделать!» – сказал он как отрезал. С тех пор никто с ним о женитьбе не заговаривал, оставив в статусе закоренелого холостяка. О своих любовных романах Ванечка никому не рассказывал, поэтому так и осталось загадкой, были ли они у него вообще. Такой же тайной для всех оставалась прежняя жизнь Ивана Ивановича, и это ещё больше настораживало окружающих.
Глава 2
Сиверский сильно изменился за последние годы. Появились новостройки. Многоэтажки портили представление о прошлом посёлка, поэтому Элла не любила этот район. Она даже ни разу не взглянула в окно. Но вот вдалеке показались ели-великаны, и это означало, что начиналась старая часть Сиверского. Неяркие февральские лучи, пробиваясь сквозь густую хвойную крону, запрыгали весёлыми зайчатами, и на душе сразу стало теплее.
На въезде дежурил Петрович, который знал Эллу в лицо. Поэтому шлагбаум поднялся без промедления. Такси остановилось прямо у ворот с резной деревянной вывеской «Садовая 9», и Элла долго стояла перед ними, не решаясь открыть. Заскрипели заржавелые петли, и в ту же секунду в памяти возникли образы Феликса, четы Одинцовых, Кукольника, Марго и Виолетты.
Двухэтажный дом посмотрел на долгожданную хозяйку пустыми, почти мёртвыми глазницами и вздохнул. Дыхание дома Элла часто слышала, когда, будучи маленькой девочкой, а позже подростком, оставалась в библиотеке или в потайной коморке на чердаке. Оно никогда не пугало её, наоборот, интриговало и завораживало. Элла умела слышать и понимала старый дом, как никто другой. Она даже разговаривала с ним, когда никого не было поблизости.
На участке было ещё довольно много снега, хотя конец февраля всегда считали началом весны. Солнце уже растопило большую часть снежных наносов и освободило дорожки, но под деревьями наст оставался не по-весеннему чистым и плотным. Элла вдохнула влажный прохладно-бодрящий воздух, хрустнула тонкой проталиной и неспешно ступила в свои владения. Ступеньки приветливо скрипнули под ногами хозяйки, и она по детской привычке пересчитала: «…три, четыре, пять…», как будто их могло стать меньше.
Внутри было темно и зябко. Элла ощущала холод даже через пуховик. Она рефлекторно потянулась к выключателю, но вспомнила, что нужно спуститься в подвал, где размещался общий электрощиток.
«Сейчас будет и светло, и тепло, – ей пришлось идти в темноте, почти на ощупь, так как где лежит фонарик, она не вспомнила и поэтому вслух подбадривала себя. – Скорее всего, батарейки сели за год. Но ничего страшного, я помню, где электрики установили щиток после того, как сгорел старый». Она щёлкнула несколькими выключателями и благополучно выбралась наверх.
Люстра осветила гостиную. С большого портрета над камином на Эллу с укоризной смотрела Виолетта. «Явилась, блудная дочь?! Надолго ли в этот раз? Или снова упорхнёшь, как птичка? – спросила бабушка. – Ох, Элеонора!» – тяжело вздохнула она.
Стянутая вязаная шапка легла на один из чемоданов, и тёмно-каштановые кудряшки беспорядочно рассыпались по плечам. Элла никогда не могла отрастить волосы. Они были мягкими и непослушными и росли только до определённой длины. Волнистые волосы в их семье были только у неё.
«Попробую остаться, ба…» – она дотронулась до позолоченной рамы пальцами. Эту раму для бабушкиного портрета заказал Феликс. А Виолетту писал известный художник, который увидел её на одной из творческих встреч и так воодушевился, что решил запечатлеть на полотне молодой. Он, кажется, был даже народным художником СССР. Портрет был готов в аккурат к юбилею Виолетты. К какому юбилею, говорить было неприлично, а потому не принято. С тех пор портрет висел в гостиной на самом видном месте. Позолота на раме, как и само изображение, не потускнели с годами, что говорило о качестве советских красок.
Это была одна из любимых ролей Виолетты. Фильм был снят её родной киностудией «Ленфильм» по оперетте венгерского композитора.
«Какая же ты всё-таки красивая! – Элла снова обратилась к портрету. – Смотрю на тебя, ба, и вижу, как я на тебя похожа. И в то же время не похожа. Твои серёжки я берегу и иногда надеваю. Сегодня не в моде александриты, а я считаю, что красивее нет камня. Он меняет цвет в зависимости от погоды и настроения».
На Виолетте были эти самые серёжки-капельки. Камни ярко-изумрудного цвета. Такими же были и её глаза: они смеялись и лучились, слегка отливая зеленью. Обворожительная улыбка открывала исключительной белизны и формы зубы. Таких Элеонора больше ни у кого никогда в жизни не встречала. У Виолетты, по мнению Эллы, всё было исключительным: и тонкие брови, и длинная шея, и прямой, но не узкий нос, и белая кожа, и рыжеватые, почти золотистые волосы.
«Я тоже люблю шляпы, как и ты, ба! – Элеонора помнила эту величественную шляпу чёрного велюра с седоватыми вставками меха и крупными жемчужными бусинами. Она долго хранилась у Виолетты в шляпной коробке наверху платяного шкафа, и Элла тайком примеряла её. – Кружевную накидку и твою любимую нитку жемчуга я тоже храню. Думаю, что всё это заняло бы достойное место в музее моды Александра Васильева, но я ни за что их не отдам, ба, не беспокойся».
Тёплые полы, которые были залиты вместе с заменой электропроводки и щитка, оживили воздух в гостиной, и Элла наконец сняла пуховик. Она нарочно надела тёплый флисовый костюм, зная, что придётся приводить дом в порядок. Однако решила сделать это завтра. Она стянула с дивана и кресел чехлы, которыми по старой традиции укрывали мягкую мебель, и разожгла камин, чтобы прогреть и второй этаж. Дрова и щепа всегда были в запасе и лежали в специально придуманной Виолеттой кованой дровнице, которая была изготовлена по эскизу Феликса.
Камин забурчал по-стариковски, несколько раз чихнул, а потом успокоился и мерно загудел. Стены деревянного дома хрустнули старыми суставами, отогреваясь. Элла подвинула кресло ближе к огню, сняла молодёжного вида ботинки с толстой рифлёной подошвой и, вытянув ноги, погрузилась в состояние нирваны.
– Ба, можно я тебе пожалуюсь! Если честно, мне не с кем больше поговорить… Представляешь, какая я одинокая? Даже с Лёлькой теперь не поговорить: она на другой стороне…
Мне пятьдесят пять. Почти шестьдесят, ба, как тебе тогда, когда я знала тебя. Страшно произносить эту цифру, не находишь?! Хотя ты всегда была оптимисткой и сейчас бы сказала: «Что это за годы?!! Жизнь только начинается!»
Кажется, в этом возрасте положено подводить некоторые итоги?! А я ещё даже не анализировала свою жизнь, чтобы сделать какие-либо выводы. Кажется, я даже не жила…
И вот чувствую, ба, что именно сейчас придётся попробовать.
Когда-то много лет назад, помнишь, ты говорила мне, что в молодости мы живём, не задумываясь, как будто пишем жизнь на черновик. А ведь чистовика-то не предвидится. Так и получилось. Но молодости свойственно не задумываться.
Какая она, моя жизнь? Может, это бег с препятствиями? Но бег предполагает лёгкость, ведь так? Не зря его относят к лёгкой атлетике. Это, по моему мнению, должно выглядеть примерно вот как: встретился лицом к лицу с препятствием, подсобрался и вспорхнул, перелетая. А после помчался дальше.
Но это точно не про меня, ба!
Атлетика у меня явно тяжёлая. Я по жизни волокусь. Как будто у меня на ногах по пудовой гире привязано. Где уж тут порхать?!
И вот что я подумала, ба! Моя жизнь, скорее всего, – это преодоление. Тащу гири и думаю, надолго ли мне хватит сил на это. А когда удаётся дотащить тяжести до какого-нибудь рубежа, я говорю себе: «Я это сделала».
И, знаешь, ба, не кричу: «Е-е-е-с! Е-е-е-с! Я это сделала!» Не подпрыгиваю радостно, а обречённо говорю: «Сделала», чтобы нацепить новые гири и потащить их дальше.
Что удивительно, любое препятствие, которое другие люди и препятствием-то не считают, я преодолеваю тяжело.
Ну, вот что такое, к примеру, переехать в другой город или сменить работу? Для других это увлекательное приключение, которое приносит радость. Для меня это целая катастрофа. Я боюсь любых перемен. Боюсь, что будет сложно. Ноги с каждым разом становятся всё тяжелее и тяжелее. Поэтому и к тебе я так долго собиралась.
А ещё я не умею радоваться. А чему радоваться, когда ты тащишь груз на ногах. Я даже голову поднять не могу, чтобы увидеть то, от чего можно испытать это радостное чувство. Вот только теперь решила начать голову поднимать, а то всё под ноги смотрела – крепко ли гири держатся. Всё важное мимо меня проходило. Мало что смогла я заметить. Поэтому и в памяти мало что задержалось. Так, отдельные обрывки.
Я ведь даже на детских фотографиях всегда серьёзная. Помнишь, как ты меня Царевной Несмеяной называла или Букой. Сейчас, конечно, научилась улыбаться. Искусственно. Я всегда твоей искренней улыбке завидовала, ба. Она просто с ума могла свести. Вот и научилась улыбаться, как ты. Но это вовсе не означает, что мне хорошо. Другой сидит с кислой рожей и наслаждается внутри себя, а я толку что улыбаюсь – радости-то не испытываю.
И «летящей походкой» это тоже не про меня. Я и иду, как будто волоку тяжести. Окружающие думают, что я вечно всем вокруг недовольна. А я просто радоваться не умею.
Кто-то сидит и чувствует себя вполне счастливым, глядя в окно, – вот солнышко светит, травка проклёвывается, птички щебечут. Так и просидят весь день, испытывая удовольствие.
Я же начинаю выискивать себе проблемы, чтобы с самого утра навесить на ноги «гирьки». Это окно, за которым птички поют и через которое солнечные лучики светят, не очень чистое – надо бы его помыть, а на земле, где травка пробивается, за зиму кучу окурков набросали – надо бы убрать… Потому что если не помыть и не убрать, я даже смотреть не стану.
А тот, другой, через грязное стекло эти лучики видит и через окурки травкой любуется. Почему так, ба?
Это я так, к примеру, про окно и окурки сказала… Но у меня так во всём и всегда – и в большом, и в малом. И, несмотря на то, что препятствия мне тяжело даются, я всё равно их сама себе нахожу. А может, не я сама, а кто-то мне специально их устанавливает.
Так и слышится: «Учись преодолевать легко!» Легко им говорить!
Вот скажи мне, ба, только честно, кто захочет жить с таким безрадостным существом, как я?! Ни один мужчина не согласится. Ведь я снова потерпела фиаско. Не складывается моя личная жизнь. То я от них ухожу, то они куда-то пропадают. Не пойму, ба, почему? Всё, на первый взгляд, хорошо. Но что-то всё время не так!
Чувствую, что и сейчас для меня где-то там, высоко, установили новое препятствие – научиться радоваться через не могу. Поэтому я к тебе и вернулась, ба!
Чтобы научиться радоваться, как ты!
В камине потрескивали берёзовые поленца, стало уютно, и Элла решила, что на второй этаж сегодня забираться не стоит. Есть не хотелось. Да и продуктов в доме не было. Она заварила чай, быстро выпила и, не раздеваясь, укуталась в плед. Так на диване и заснула, свернувшись в позе зародыша. Сквозь сон ей слышалось, как Виолетта то ли напевает, то ли говорит нараспев: «Спи, моя хорошая! Спи!» Бабушкин голос баюкал её, как в детстве, и она потеряла счёт времени, не понимая, кто она и где.
Элла ясно видела себя сидящей на деревянной лестнице, ведущей на второй этаж, но не маленькой девочкой, а взрослой женщиной.
В гостиной за круглым столом под старинным абажуром собралась на сеанс спиритизма вся компания Виолетты. В доме царил полумрак, и только две каминные свечи освещали пространство. В центре стола тоже стоял подсвечник, но свеча не горела. Феликс Константинович провозгласил своё привычное:
– Ну-с, господа, приступим, если вы не против!
Андрей Романович Одинцов почему-то был без коляски. В остальном же всё было, как обычно. Его жена с крашеными волосами и ярким, несоответствующим возрасту макияжем. Феликс в безупречном костюме цвета индиго с галстуком-бабочкой. Марго в просторном вязаном кардигане с брошью-трилистником в виде украшения. Ванечка в короткой клетчатой курточке, но без шляпы гнома. Одинцов согласно кивнул и взял Наталью Степановну за руку.
Маргарита Иосифовна внимательно посмотрела на присутствующих через очки, перевела взгляд на Эллу и произнесла со знанием дела, как истинный профессор:
– Вижу, что все вы, слава Богу, в полном здравии. Ведь я всегда предупреждала, что вмешиваться в дикую природу, не познав её до конца, очень опасно. Вот видите, что получилось! Теперь эти умники сами не знают, что им делать с проклятым коронавирусом. Расследование о его происхождении скоро прекратится, я думаю. Но я безмерно рада, что он миновал вас, дорогие мои!
Она подала руку Ивану Ивановичу, и тот, легко коснувшись её губами, тихо проговорил:
– Да, господа! Слава Богу, мы живы и снова все вместе! Сегодня опять бомбили… Так много жертв… Земля содрогнётся снова… Она стонет…
«Господи, откуда они всё это знают? – думала Элла. – Ведь их давно нет. Как же нет?! – Она тут же одёрнула себя. – Вот же сидит моя Виолетта, я даже могу дотронуться до неё рукой».
Бабушка сосредоточенна и молчалива в своём любимом кресле стиля прованс. Только изредка поглядывает на Эллу, словно успокаивая её. «Всё будет хорошо, милая! – говорят её глаза. Она совершенно такая же, как помнит её внучка. Платье свободного кроя из мягкого кашемира горчичного цвета скрывает слегка располневшую фигуру. На шее неизменное ожерелье. В этот раз из тёмного янтаря. И серебряный перстень на указательном пальце правой руки с застывшей смолой. Ногти коротко подстрижены и покрыты бесцветным лаком. Бабушка никогда не любила длинные: они ей мешали. Седые волосы, которые Виолетта в последнее время перестала красить, собраны в несложную причёску. Справа пепельница из малахита со светлыми прожилками, привезённая давным-давно одним из поклонников с Урала. Дым от сигареты змейкой уползает куда-то вверх, оставляя мятный шлейф.
Феликс взял руку Виолетты в свою, и круг замкнулся.
– Господа! Моей внучке нужна наша помощь. Вы не против? – Голос Виолетты был, как всегда, властным, но не громким, а каким-то приглушённым, как, впрочем, и голоса всех присутствующих.
– Мы готовы! – Андрей Романович ответил за себя и за супругу. Она лишь с нежностью посмотрела на него.
– Что за вопрос? – Маргарита удивлённо пожала плечами и даже подмигнула Элеоноре. Или это ей только показалось.
– Ну что ж, тогда приступим, помолясь! – Феликс всегда произносил это так пафосно, что можно было подумать о каком-то специальном заклинании.
Элла поймала себя на мысли, что «помолясь» как-то не увязывается с тем, что сейчас произойдёт, но тут же закрыла глаза вместе со всеми. Так всегда начинался спиритический сеанс.
– Вызываем дух Фёдора Шаляпина. Фёдор Иванович, если вы слышите меня, подайте знак. – Это был бабушкин голос.
Через секунду что-то ухнуло наверху, и Элла от неожиданности открыла глаза. Свеча на столе загорелась ярким пламенем и затрещала, растапливая воск.
– Вернись в детство и начни сначала! Начни сначала!!! – Кукольник Ванечка встал и почему-то пропел эти слова шаляпинским басом. Он смотрел сквозь Эллу невидящим взглядом, отчего у той по телу пробежал холодок. Она даже на секунду зажмурилась и потрясла головой.
Сидящие за столом резко расцепили руки, и в ту же секунду все свечи разом потухли. Дом погрузился во мрак и тишину. Элла резко подскочила на диване, не понимая, сон это или явь. За окнами брезжил рассвет.
«Вернись в детство и начни сначала!» Что бы это значило? Смысл слов был непонятен для неё. Но она наверняка знала, что всё откроется само собой.
Элла почувствовала, что очень голодна, ведь со вчерашнего дня она ничего не ела. Она заказала доставку продуктов по мобильному телефону, благо в Сиверском понастроили супермаркетов почти на каждой улице. Доставку обещали в течение часа, и Элла, как всегда, устроила для себя час тишины. Она вошла в Интернет, чтобы почитать некоторые городские новости. Новостной же канал по телевизору она принципиально не смотрела уже давно. Отвыкать от новостей она начала ещё в период самоизоляции, когда говорили только о пандемии, количестве заболевших, умерших, выздоровевших и вакцинированных. Всё это настолько опротивело, что Элла включала телевизор только для того, чтобы посмотреть советские фильмы из «Золотой коллекции Мосфильма». Они её успокаивали и стабилизировали настроение.
Новости Интернета рассказывали о последствиях землетрясения в Турции, о количестве жертв и спасённых под руинами. О потерпевшем крушение боинге. О переговорах президентов и о том, кто что у кого просит в этот раз. Вооружение, газ, нефть, хлеб, удобрения… О трансгендерах с их вечными жалобами на притеснения и непонимание и желанием скрыться от мобилизации в других странах. Всё, как всегда. Погода обещала быть солнечной и довольно тёплой, и это радовало. Одна из публикаций привлекла внимание Эллы, и она прочитала её внимательно. «За время пандемии от коронавируса и его осложнений умерло почти семь миллионов человек, переболело около миллиарда. Расследование о происхождении вируса приостановлено».