Наконечник Лонгана

Что-то в нём настораживало. Он выглядел на пятьдесят, но ощущался старше — не физически, а… глубже. В его глазах не было обычной человеческой усталости. Там была мука, которая не связана ни с бизнесом, ни с болезнями, ни с потерями. Это была какая-то бесконечная тревога, словно человек слишком долго живёт с грузом, который давно должен был исчезнуть вместе с его носителем.

В руках он держал трость с набалдашником из слоновой кости. Набалдашник был выточен в форме львиной головы: тщательно прорисованная грива, приоткрытая пасть, тонкая работа мастера. Трость была не опорой — это было продолжение его воли.

— Добрый день. Я вас слушаю, — произнёс я привычной фразой.

И он ответил на латыни:

— Propositum tibi habeo, Marce. (У меня есть к тебе предложение, Марк.)

Я не успел удивиться. Ответ вырвался автоматически, будто из глубины памяти:

— Quid vis? Quod propositum est? (Чего вы хотите? Какое предложение?)

Только после того, как слова прозвучали, я осознал, что снова говорю на языке, который не использовал со времён университета.

Мужчина посмотрел мне прямо в глаза.

— Ahasverus mihi nomen est. Relíquam a te emere volo. Scio enim eam apud te esse. Quamlibet pecuniam dabo. (Меня зовут Агасфер. Я хочу купить у тебя реликвию. Я знаю, что она у тебя есть. Я дам любую сумму.)

Я потряс головой, словно стряхивая наваждение. В груди неприятно кольнуло. Всё происходящее начинало напоминать сон, из которого не получается проснуться.

— Извините, я не понимаю, о чём вы, — ответил я уже по-немецки, подчёркнуто спокойно.

Он понял намёк и перешёл на мой язык.

— Хорошо. Поясню. У тебя есть реликвия, которая передаётся в вашей семье из поколения в поколение. Она мне нужна. Я заплачу десять миллионов франков.

Он стукнул тростью по мраморному полу. Звук получился гулким, тяжёлым, словно удар колокола. Несколько клиентов обернулись. Коллеги настороженно посмотрели в нашу сторону.

— Из семейных реликвий у меня только дедушкины напольные часы весом килограммов пятьдесят, — усмехнулся я. — Хотел их выбросить, но вам продам за озвученную сумму.

Шутка повисла в воздухе. Мужчина не улыбнулся. Его глаза вспыхнули недобрым огнём — не яростью, а чем-то более холодным и опасным. В них мелькнуло раздражение, словно я посягнул на нечто священное своей легкомысленностью.

— Речь идёт не о часах. Мне нужно то, что для тебя — бесполезно. Для атеиста.

Я вздрогнул. Мои взгляды были делом личным. Я не афишировал их. Да, я не состоял в церковной общине, не платил церковный налог, не посещал службы. Но об этом знали лишь близкие.

— Вы знаете слишком много, герр Агасфер, — произнёс я холодно, чувствуя, как во мне включается защитная реакция.

— Потому что я прожил слишком много, Марк, — тихо ответил он. — Мне нужна реликвия всего на пару минут. Потом она снова будет твоей. И за эти несколько минут я заплачу тебе десять миллионов франков.

Не долларов, не евро, не фунтов стерлингов, а именно франков. Сумма прозвучала абсурдно. Нереально. Швейцария, конечно, богатая страна, но даже по местным меркам это слишком большая сумма. Как я поясню налоговой появление такой суммы на моем банковском счету? Что отдал какой-то предмет незнаколмому человеку?

— Отличное предложение, — кивнул я. — Но я по-прежнему не понимаю, о какой реликвии идёт речь.

Он наклонился чуть ближе.

— О том, что тебе передал отец. О том, что твой предок передал своему сыну, а тот — своему. Две тысячи лет.

Внутри у меня образовалась пустота. Отец не оставлял мне ничего подобного. Только старый дом — массивный, деревянный, с толстыми стенами, которому действительно было не меньше трёхсот лет. Я приезжал туда летом, но никогда не чувствовал себя там своим. В доме будто сохранялся чужой, тяжёлый воздух прошлого.

Я предпочитал свою двухкомнатную квартиру в Винтертуре — светлую, современную, с панорамными окнами. Да, я платил почти две тысячи франков в месяц, но это была цена за ощущение настоящего.

А теперь передо мной стоял человек, утверждавший, что в моей семье хранится реликвия двухтысячелетней давности. Я посмотрел на него и впервые ощутил не просто тревогу — а лёгкое, почти физическое прикосновение к чему-то, что выходит за рамки разумного.

И самое страшное было в том, что в глубине сознания начала шевелиться мысль: а вдруг он не лжёт?

— Уточните, о чём идёт речь? — потребовал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и профессионально, без той внутренней дрожи, которая уже начинала проступать сквозь привычную выдержку.

Агасфер посмотрел на меня внимательно, почти с сожалением.

— К тебе уже приходила женщина? — неожиданно спросил он.

Он произнёс это не как вопрос, а как утверждение. В его интонации не было ни сомнения, ни поиска информации — только констатация факта. Так спрашивают люди, которые и так всё знают, но хотят услышать подтверждение из чужих уст.

— Какая женщина?

— Лилит.

Имя ударило меня, как холодная вода.

— Лилит? — я поперхнулся, вспомнив её взгляд, красный костюм, ледяное спокойствие. — Да… была три дня назад такая. Заказала книгу.

Я сказал это автоматически. И тут же понял, что нарушил правила. Мы не имеем права раскрывать информацию о клиентах третьим лицам. Это дисциплинарное нарушение. Я мог бы получить выговор, а то и штраф. Но почему-то в тот момент служебный регламент показался мне второстепенным по сравнению с происходящим.

Агасфер усмехнулся — не торжествующе, а устало.

— Ну, конечно. Она тоже ищет эту реликвию. И предложит тебе, возможно, большую сумму. Но ей она нужна не для благих целей. Я же верну её тебе сразу.

Во мне тихо начинало закипать раздражение. Оно поднималось постепенно, как вода в кастрюле — сначала незаметно, затем ощутимо. Странные люди, странные разговоры, латинский язык, реликвия, о которой я ничего не знаю. Лилит. Книга из Ватикана. Теперь этот человек, говорящий о древнем наследии и миллионах франков.

И ещё — это ощущение опасности, возникшее три дня назад и не покидающее меня до сих пор.

— Ты смертен, Марк. Поэтому будь осторожен, — произнёс он.

— Вы мне угрожаете? — нахмурился я.

Внутри вспыхнула другая мысль — приземлённая, практичная. Я давно не ходил на стрельбище. После службы в артиллерии я, как и большинство швейцарцев, оставил себе армейскую винтовку SIG Sauer SG 550 и служебный пистолет. До пятидесяти четырёх лет я обязан регулярно проходить стрелковую подготовку. Это часть системы — дисциплина, ответственность, готовность.

И вдруг мне стало неловко от того, что я подумал об оружии. Как будто сам факт такой мысли уже свидетельствовал о внутренней тревоге.

Агасфер покачал головой.

— Нет. У меня нет цели тебе угрожать. Я на твоей стороне. Но враг — не я. Враг человечества — тот, кого представляет Лилит. Ей нужна реликвия, чтобы свергнутый с Небес вернулся и победил.

— Не морочьте мне голову, герр Агасфер, — рассердился я. — Нет у меня никакой реликвии. Мой отец умер два года назад.

— От рака. Метастазы. Я знаю, — спокойно кивнул он. — Он прожил сто лет и мог бы прожить ещё столько же.

Я замер. Этот человек знал слишком много.

— Какого чёрта…

— Не упоминайте это имя, — резко перебил он, оглянувшись. — Его упоминание укрепляет Самаэля.

— Самаэля?

Он не стал объяснять. Только отвёл взгляд.

— Ваш отец мог излечиться, но не захотел. Он поступил мудро. Я ему завидую.

Во мне всё сжалось.

— Вы издеваетесь? — процедил я. — Рак — это болезнь. Он умирал у меня на глазах. Я был рядом до последней минуты.

И память накрыла меня так ясно, что я на мгновение перестал видеть зал. Белая палата кантональной клиники. Запах антисептика. Тихий писк мониторов. Отец лежал худой, почти прозрачный, кожа натянулась на скулах. Его руки — когда-то крепкие, уверенные — теперь казались детскими. Он смотрел на меня спокойно. Не с отчаянием, не с просьбой, а с каким-то странным принятием.

— Не держи меня, Марк, — прошептал он тогда. — Всё должно закончиться.

Я сжимал его ладонь и убеждал себя, что медицина сильнее. Что врачи что-нибудь придумают. Что чудо возможно.

Но когда его дыхание стало редким, а потом остановилось, в палате наступила тишина, в которой не было трагедии — только завершённость. И это было самое страшное.

— Потому что он знал, куда уходит, — тихо произнёс Агасфер. — И не хотел оставаться дольше. А я хочу уйти. Моё желание — завершить своё бесконечное пребывание на Земле. Тебе, Марк, не понять, что такое бессмертие.

Я почувствовал, что больше не могу продолжать этот разговор.

— Господин Агасфер, наш разговор закончен. Если у вас нет дел по почтовой службе, уступите место другим клиентам.

Я указал на очередь. Он кивнул и поднялся.

— Да, конечно, Марк.

И затем, уже на латыни, произнёс:

— Immortalitas non est donum, sed supplicium. Duobus milibus annorum ante damnatus sum. Volo culpam meam expiare. Ad hoc mihi relíqua opus est. (Бессмертие — не дар, а наказание. Две тысячи лет назад я был осуждён. Я хочу искупить свою вину. Для этого мне нужна реликвия.)

Он развернулся и вышел из помещения. Я смотрел ему вслед. В груди медленно разрасталась тревога. Она больше не была абстрактной. Она стала направленной, почти осязаемой, как холодный ветер, проникающий сквозь закрытые окна.

Мир вокруг продолжал жить своей обычной жизнью: клиенты подходили к стойке, коллеги переговаривались, сканеры издавали короткие сигналы.

Но для меня реальность уже сместилась. И я впервые по-настоящему испугался того, что, возможно, действительно не знаю всей истории своей семьи.

Глава 4. После тренировки

Вечером у меня была тренировка. Айкидо стало для меня не столько спортом, сколько способом привести мысли в порядок. Когда тело работает, разум перестаёт метаться. По крайней мере, так было раньше. В тот день я особенно рассчитывал на это.

Тренировки проходили в спортзале местной школы — обычный зал с высоким потолком, светлыми панелями на стенах и запахом лака и татами. Маты лежали ровными прямоугольниками, словно поле, на котором разыгрывалась своя, особая партия — без злости, но с полной концентрацией.

Наш мастер — Эрика Вагнер — стояла в центре зала. Ей было тридцать девять. Чёрный пояс, второй дан. Невысокая, подтянутая, с собранными в аккуратный пучок светлыми волосами и прямой осанкой, которая выдавала годы дисциплины. Лицо её было спокойным, но в глазах — внимательность, почти хищная точность наблюдения. Она прожила пятнадцать лет в Японии, тренировалась в додзё в Осаке и Киото, изучала язык, традиции, философию.

С нами она чаще говорила по-японски, чем по-немецки. И странным образом мы её понимали. Не потому, что все свободно владели языком, а потому что её слова сопровождались жестами, движением, интонацией.

— Shisei! — коротко произносила она, поправляя нашу стойку.

— Maai! — напоминала о дистанции.

— Zanshin… — о внутренней готовности.

В зале занималось около двадцати человек. Самым младшим был шестнадцатилетний Джон Магобути — худощавый парень из Кении с удивительно быстрой реакцией и застенчивой улыбкой. Самым старшим — шестидесятишестилетний Вольдемар Штайн, бухгалтер из городской аварийно-технической службы Stadwerk. Он двигался медленнее нас, но с такой аккуратностью и уважением к технике, что иногда его приёмы выглядели чище наших.

Эрика начала с демонстрации базовых захватов. Она подозвала Романа — крепкого автомеханика с широкими плечами и мощными руками.

— Katate-dori, — сказала она и позволила ему схватить её за запястье.

В следующую секунду её корпус мягко повернулся, линия атаки изменилась, и Роман оказался на татами, даже не поняв, в какой момент потерял равновесие. Это был irimi-nage — вход с броском через центр, без грубой силы, только работа угла и перенаправление импульса.

— Не боритесь с силой, — пояснила она. — Примите её. И направьте.

Затем она продемонстрировала kote-gaeshi — болевой на кисть с выворачиванием. Давид, сотрудник охраны «Протектас», высокий, жилистый, с короткой стрижкой и привычкой держать руки чуть напряжёнными, атаковал более резко. Но Эрика, едва коснувшись его запястья, развернула кисть так, что он мгновенно опустился на колено, вынужденный подчиниться боли.

— Блокировка — это не остановка, — сказала она. — Это переход.

Потом был shihō-nage — «бросок четырёх направлений». Патрик, учитель истории, высокий, слегка сутулый, с интеллигентным лицом и очками, попытался атаковать медленно, анализируя движение. Но Эрика вошла в его пространство, развернула руку по дуге, и он мягко перекатился через плечо.

Всё выглядело как танец, где партнёры не соревнуются, а подчиняются ритму.

После серии демонстраций она остановилась и оглядела нас.

— Четверо. Добровольцы. Атакуйте одновременно. Я буду защищаться только этими приёмами.

В зале повисло напряжённое молчание. Игорь Шмидке, мой старый одноклассник, стоявший рядом, неожиданно толкнул меня в спину.

— Давай, герой, — прошептал он с ухмылкой.

Я не успел возразить, как Эрика кивнула:

— Отлично, Марк. Я знала, что вы проявите инициативу.

Игорь тихо хихикнул. Я бросил на него косой взгляд и вышел на центр татами. Ко мне присоединились Роман, Давид и Патрик. Мы встали полукругом.

— Hajime! — скомандовала Вагнер.

Мы рванули вперёд. Я попытался зайти с правого фланга, рассчитывая, что она сосредоточится на более массивном Романе. Но она словно чувствовала направление атаки ещё до того, как мы делали шаг.

Роман первым оказался в контакте. Его захват — и тут же irimi-tenkan, поворот корпуса, и он пролетел мимо, потеряв баланс. Давид попытался схватить её за плечо — kote-gaeshi, резкий поворот, и он уже перекатывался по мату.

Я приблизился в момент, когда она завершала движение. Попытался удержать её за рукав, но она вошла под мою линию атаки, сместила центр тяжести, и я ощутил, как земля уходит из-под ног. Это был shihō-nage, исполненный без напряжения. Я перекатился, стараясь смягчить падение, но удар татами всё равно отозвался в плечах.

Патрик, оставшийся последним, атаковал осторожно. Но осторожность в айкидо — не преимущество, если она исходит из сомнения. Эрика сместилась, вошла в его пространство и завершила всё мягким sankyō — контролем на кисть, который заставил его остановиться и признать поражение.

Всё заняло меньше минуты. Мы лежали или поднимались с татами, переводя дыхание. Она стояла в центре — спокойная, ровная, словно ничего особенного не произошло.

— Айкидо — это не победа, — произнесла Эрика тихо. — Это гармония с атакой. Если вы боретесь — вы уже проиграли.

Я сидел на мате, ощущая, как пульс стучит в висках. Странно, но в тот вечер даже тренировка не принесла обычного облегчения. В движениях я был точен, тело работало привычно, но мысли не отпускали. Слова Агасфера о бессмертии, о наказании, о реликвии — они словно ждали момента тишины, чтобы снова всплыть. И вдруг подумал: если человек действительно прожил сотни лет… то какие приёмы защиты ему нужны, чтобы выжить так долго?

Я тряхнул головой, отгоняя нелепые мысли. Мне совершенно не хотелось снова замыкаться на этих странных людях, их загадочных разговорах и непонятных намерениях. Моя жизнь до недавнего времени текла спокойно и вполне предсказуемо, и меня это устраивало. Я никогда не стремился к приключениям ради самих приключений и не испытывал потребности постоянно искать за привычными вещами какой-то скрытый смысл. Наверное, со стороны меня можно было назвать человеком довольно простым, хотя я не считал это недостатком. Я был уравновешенным, терпеливым и скорее склонным уступить, чем вступить в бессмысленный спор. Не любил повышенных голосов, скандалов и выяснения отношений, предпочитал сначала выслушать человека, а уже потом отвечать. Если возникала проблема, я старался решить её спокойно и без лишних эмоций. На работе не участвовал в интригах, с соседями поддерживал доброжелательные отношения, не интересовался чужой жизнью и никогда не пытался вмешиваться туда, где меня не просили. Благодаря этому у меня почти не было врагов, а вместе с ними не было и большинства тех проблем, которые люди порой создают себе сами.

Когда тренировка закончилась, я вышел из спортивного зала, чувствуя приятную тяжесть во всём теле. В коридоре на длинной деревянной скамье сидела Бетти и, совершенно забыв обо всём вокруг, смотрела что-то на смартфоне. Судя по доносившимся звукам, это был очередной ролик из TikTok — короткое видео с какой-то нелепой сценкой, которую современный интернет почему-то счёл настолько смешной, что её посмотрели уже, наверное, несколько миллионов человек. Из телефона доносились обрывки музыки, женский смех, затем какой-то нарочито комичный голос, и Бетти, стараясь не рассмеяться слишком громко, прикрывала рот ладонью.

— Я всё, — сказал я, подходя к ней.

После тренировки от меня, наверное, действительно исходил довольно сильный запах пота. Я сам его почти не замечал, потому что давно привык к запаху собственного тела после физических нагрузок, но Бетти почему-то относилась к этому совершенно спокойно. Более того, ей даже нравилось, когда от меня пахло тренировкой. Она как-то сказала, что в этом есть что-то настоящее, не похожее на дорогие мужские духи, которыми некоторые мужчины пытаются скрыть отсутствие всякой физической активности. Возможно, она чувствовала в таком запахе что-то связанное с силой, здоровьем, движением, с обычной мужской работой тела. Наверное, именно такие естественные признаки когда-то и помогали людям выбирать друг друга задолго до появления парфюмерных магазинов, рекламы и фотографий в социальных сетях.

Я невольно подумал об Адаме и Еве, а затем сам же усмехнулся собственной мысли. Интересно, что чувствовала Ева, впервые увидев Адама? Хотя какой вообще у неё был выбор? Если верить библейской истории, в Раю их было всего двое. Впрочем, тогда я ещё не знал, насколько странным образом эта древняя история однажды войдёт в мою собственную жизнь.

— Я тебя подожду, — улыбнулась Бетти.

— Хорошо. Я только в душ и переоденусь.

Я направился в раздевалку, бросил рюкзак на скамью и прошёл в душевую. Тёплая вода ударила по плечам, стекла по спине и постепенно смыла с кожи пот, а вместе с ним словно начала уходить и накопившаяся за последние дни усталость. Я стоял под струями, закрыв глаза, и впервые за долгое время позволил себе ни о чём не думать. Не было ни Лилит в её красном костюме, ни Агасфера с его странной тростью, ни реликвии, существование которой я до сих пор считал полной нелепостью. Не было ни бессмертия, ни Самаэля, ни разговоров на латыни.

Была только вода.

Я почувствовал, как расслабляются мышцы шеи, как исчезает напряжение в плечах, а дыхание становится спокойным и ровным. Иногда человеку достаточно совсем малого, чтобы вернуться к самому себе. Горячий душ, знакомый запах шампуня, тишина закрытой душевой — и вот уже кажется, что всё происходившее за последние дни можно оставить за дверью вместе с мокрым полотенцем.

Я насухо вытерся, сложил в рюкзак кимоно, сменную одежду, полотенце и шампунь, затем переоделся и вышел обратно в коридор.

Бетти всё ещё сидела на прежнем месте и с таким вниманием смотрела в экран, будто от происходящего там зависела судьба человечества. Теперь героиня ролика, судя по всему, попала в какую-то очередную нелепую ситуацию: девушка что-то эмоционально рассказывала на камеру, за её спиной появился парень в костюме динозавра, а затем раздался взрыв смеха зрителей за кадром. Бетти тоже засмеялась, покачала головой и тут же пролистнула видео, переходя к следующей истории.

— Куда? — спросила она, наконец подняв глаза.

— Пойдём. Я хочу дёнер-кебаб, — сказал я. Только теперь, когда напряжение ушло, я почувствовал, насколько сильно проголодался. Тренировка забрала немало сил, и желудок настойчиво напоминал, что никакая сила воли не способна отменить простой закон природы: потраченные калории нужно восполнять.

Кебабница находилась на Линденплатц, недалеко от троллейбусной остановки. Мы зашли внутрь, и нас сразу окутал плотный, тёплый запах жареного мяса, свежего хлеба, чеснока, паприки и восточных специй. После улицы помещение показалось особенно уютным. Над стойкой висело ярко освещённое меню, на стенах были фотографии различных вариантов дёнера, а из кухни доносилось шипение раскалённого масла и негромкие голоса работников.

За прилавком трудились трое мужчин, по всей видимости турецкого происхождения. Один длинным ножом срезал тонкие румяные полоски мяса с вращавшегося вертикального вертела, и они с мягким шорохом падали в металлическую ёмкость. Другой быстро нарезал помидоры, салат и лук, время от времени добавляя соусы в небольшие контейнеры. Третий занимался картофелем: порции золотистых палочек одна за другой отправлялись в раскалённое масло и почти сразу начинали потрескивать, наполняя помещение ещё более аппетитным запахом.

Народу было довольно много. За несколькими столиками сидели студенты, неподалёку разговаривали двое рабочих в спецовках, а у стойки несколько человек терпеливо ждали своих заказов. Мы с Бетти нашли свободный столик у окна и сели.

Я почувствовал, как голод становится почти нетерпеливым. Когда нам наконец принесли дёнер, я понял, что заказал именно то, что нужно после тренировки. Тёплая лепёшка была плотно наполнена сочным мясом, хрустящим салатом, свежими помидорами, луком и соусом. От неё шёл такой аромат, что даже разговоры вокруг на несколько секунд перестали меня интересовать. Бетти взяла свой дёнер обеими руками, осторожно откусила и довольно зажмурилась.

— Вкусно, мням-мням, — сказала она, улыбнувшись.

— Ага, — согласился я. — Люблю восточную кухню, особенно когда поострее.

Я откусил ещё кусок. Мясо оказалось горячим и сочным, соус смешался с пряностями и острым перцем, а тёплый сок и жир слегка обожгли губы. Я вытер рот салфеткой и только после этого понял, что Бетти смотрит на меня с улыбкой.

— Что?

— Ничего, — ответила она и снова принялась за свой дёнер.

Мы ели и улыбались друг другу, постепенно возвращаясь к самым обычным разговорам. На несколько минут мне даже удалось забыть обо всём, что произошло за последние дни. За окном проходили люди, у остановки подъезжал троллейбус, звенел сигнал светофора, а внутри пахло жареным мясом и свежим хлебом. Мир снова казался простым и понятным, каким я привык его видеть. И, пожалуй, именно этого мне тогда и хотелось больше всего.

За окном уже начинался закат. Солнце опускалось за городские крыши, и последние его лучи ложились на стекла домов длинными золотистыми полосами, постепенно становившимися медными, а затем багровыми. Небо над Винтертуром очистилось после дневного тепла, и в нём ещё долго сохранялось то мягкое свечение, которое бывает только в конце хорошего весеннего дня. Деревья на улицах казались почти чёрными на фоне светлого горизонта, а молодая листва мерцала в последних лучах. Один за другим зажигались уличные фонари. Вокруг их жёлтого света уже кружились первые ночные бабочки, то приближаясь к стеклу, то снова исчезая в темноте. Где-то в кронах деревьев мелькнула белка, торопливо перебравшаяся с ветки на ветку, а издалека донёсся глухой, протяжный крик совы.

Я сидел напротив Бетти, доедал свой дёнер и почти физически ощущал, как усталость после тренировки постепенно уступает место приятной сытости. Мне было хорошо, спокойно, и на несколько минут я действительно забыл обо всём, что произошло за последние дни.

— Ты чего сегодня такой озабоченный? — вдруг спросила Бетти. — Ты как сам не свой.

Я поднял глаза и только тогда понял, что всё это время, наверное, действительно сидел перед ней с отсутствующим видом. Я словно ненадолго поднялся на облака — не от счастья, конечно, а от простой человеческой способности забыть о неприятностях, когда рядом находится близкий человек, когда перед тобой горячая еда, за окном красивый вечер, а впереди нет ничего, кроме дороги домой и обычного завтрашнего дня. Но вопрос Бетти вернул меня на землю. Заботы никуда не исчезли. Они просто на несколько минут отступили, дожидаясь, когда я снова о них вспомню.

— У меня были два странных клиента, — сказал я, запивая еду колой. — Одна женщина заказала мне энциклопедию всяких древностей. А потом был мужик, который требовал от меня какую-то реликвию.

— Какую реликвию?

— А чёрт его знает! У меня нет никаких реликвий, — раздражённо ответил я. — Я же не музей. Этот тип вообще заявил, что заплатит за какую-то вещь, которая якобы находится у меня, десять миллионов франков!

Бетти даже перестала жевать. Глаза у неё округлились.

— Ух ты! Ты серьёзно?

— Нет, шучу, — огрызнулся я, хотя никакого желания шутить у меня не было. — Не знаю, может, он просто издевался надо мной. Я в глаза никогда не видел таких денег.

— Я тоже, — призналась Бетти. — Самая большая купюра, которая когда-либо была у меня в руках, — тысяча франков.