Наконечник Лонгана

Из кофейной машины послышалось тихое шипение, затем аппарат загудел, внутри что-то зашуршало, и в комнате постепенно появился густой аромат свежемолотых и обжаренных кофейных зерен. Этот запах был совсем не похож на тот, который обычно стоял у меня дома после растворимого кофе: в нем чувствовались ореховые, слегка шоколадные и даже немного карамельные оттенки, а за ними — едва уловимая горечь свежей обжарки. Через несколько секунд из металлических носиков в чашки начала стекать темно-коричневая струя, покрытая сверху плотной золотисто-коричневой пенкой. Теплый аромат мгновенно заполнил кухню, смешиваясь с запахом дерева, книг и ночного воздуха, который проникал из приоткрытого окна.

Мартин поставил передо мной небольшую фарфоровую чашку. Я взял ее обеими руками, сделал осторожный глоток и на мгновение забыл, зачем вообще пришел к соседу посреди ночи. Кофе оказался густым, но не тяжелым, с мягкой горчинкой, которая быстро сменялась легкой сладостью, а во вкусе действительно чувствовались шоколад и жареные орехи. Он не был ни пережженным, ни кислым, и оставлял после себя длинное, теплое послевкусие. Я никогда не считал себя большим знатоком кофе, однако после первого глотка понял, что напиток, который я обычно пил на работе из автомата, находился от этого эспрессо примерно так же далеко, как дешевый складной нож от хорошего хирургического инструмента.

— Ну как? — спросил Мартин, заметив мое выражение лица.

— Теперь я понимаю, почему вы отдали за эту машину столько денег, — признался я. — Это действительно что-то невероятное.

Он удовлетворенно улыбнулся и сел напротив, поставив свою чашку рядом с рукописями.

— Хороший кофе иногда помогает думать, — сказал он. — Особенно ночью, когда организм считает, что его давно пора оставить в покое, а голова почему-то придерживается другого мнения.

Он некоторое время смотрел на меня поверх чашки, а затем спросил уже серьезнее:

— И что же вас беспокоит?

Я положил ладонь на Библию.

— Библия, — ответил я. — Жизнь и смерть Иисуса.

— Вот как? — Мартин откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня внимательнее. — И что именно?

Я немного помолчал, пытаясь подобрать слова. Мне было непросто сформулировать то, что я хотел узнать, потому что до сегодняшнего вечера я вообще не воспринимал эту историю как предмет, который можно рассматривать с точки зрения обычной человеческой физиологии. Для меня распятие всегда оставалось частью религиозного повествования, знаком, изображением на стенах церквей, страницей в Библии, а теперь я вдруг захотел представить себе не символ, а живого человека, который действительно находился на кресте и умирал.

— Как врач... как хирург, — наконец сказал я, — опишите мне, что испытывал Иисус на кресте. Не с точки зрения веры, а с точки зрения медицины. Что происходило с его телом? Что именно причиняло ему боль? Почему человек умирал от распятия? В Библии об этом почти ничего не говорится, но вы ведь хирург. Вы знаете, что происходит с организмом в подобных обстоятельствах.

Мартин не ожидал такого вопроса. Я заметил, как он на несколько секунд опустил взгляд на стол, словно мысленно перестраивал разговор из области религии в область медицины. Потом он поставил чашку и сцепил пальцы.

— М-да, — произнес он наконец. — Вы правы. Как хирург я могу объяснить, что происходило с организмом распятого человека, хотя сразу должен предупредить: точную причину смерти Иисуса установить невозможно. Мы не имеем медицинской документации, не можем исследовать тело и не знаем всех обстоятельств казни. Кроме того, описания Евангелий очень кратки. Поэтому врач может говорить только о том, что обычно происходило с человеком при римском распятии.

Он немного помолчал, а затем продолжил уже тем тоном, каким, вероятно, когда-то объяснял сложные вещи своим молодым коллегам.

— Прежде всего нужно понимать, что распятие было не просто способом удержать человека на деревянной конструкции. Оно сочетало сразу несколько факторов, каждый из которых сам по себе мог быть смертельно опасным. Перед казнью человека могли жестоко избить, а после этого его заставляли нести или тащить часть креста. Если речь идет об Иисусе, то евангельские тексты прямо говорят о бичевании. Значит, еще до того, как его прибили к кресту, организм уже находился в состоянии тяжелого физического истощения, испытывал сильнейшую боль и терял кровь.

Мартин взял ручку со стола и задумчиво покрутил ее между пальцами.

— Затем наступала сама фаза распятия. При повреждении кистей или области запястий, а также стоп возникает не просто поверхностная боль. Там находятся нервы, сухожилия, сосуды, поэтому любое движение тела на кресте становится крайне болезненным. Человек пытается изменить положение, чтобы облегчить дыхание или уменьшить нагрузку на поврежденные участки, но практически любое такое движение вызывает новую волну боли.

— А дыхание? — спросил я.

— Вот это особенно важно, — ответил Мартин. — Популярное объяснение состоит в том, что человек на кресте просто задыхается из-за положения тела, но современная медицина относится к этому сложнее. При распятии грудная клетка и мышцы плечевого пояса оказываются в крайне неудобном положении. Чтобы сделать полноценный вдох, человеку приходится прилагать дополнительные усилия, а при ослаблении организма дыхание постепенно становится все менее эффективным. Если человек пытается приподняться на ногах или опереться на поврежденные конечности, чтобы изменить положение тела, он испытывает сильнейшую боль. Но если он перестает это делать из-за истощения, дыхание также может становиться тяжелее.

Мартин говорил спокойно, без театральности, и именно это делало его рассказ особенно тяжелым. Передо мной сидел не проповедник и не историк, который пытался вызвать у меня религиозные чувства, а человек, проведший десятилетия в операционной и привыкший смотреть на человеческое тело без всякой мистики.

— Кроме того, — продолжил он, — нельзя забывать о кровопотере, обезвоживании, высокой температуре, физическом истощении и травматическом шоке. Если до распятия действительно было тяжелое бичевание, то состояние человека уже могло быть крайне тяжелым. Организм начинает испытывать недостаток жидкости, сердце вынуждено работать с большей нагрузкой, кровяное давление падает, ткани получают меньше кислорода. При дальнейшем ухудшении могут нарушаться функции почек, мозга, сердца и других органов.

— То есть человек все это время оставался в сознании?

— Не обязательно все время, — ответил Мартин. — Сознание могло постепенно нарушаться. Сильная боль, потеря крови, обезвоживание, недостаток кислорода, шок и общее истощение могли приводить к спутанности сознания, слабости, периодам почти полной потери сил. Но человек мог оставаться в сознании значительно дольше, чем хотелось бы представить. Именно поэтому распятие и считалось столь мучительной казнью: смерть могла наступать не сразу.

Он поднял глаза на меня.

— И здесь важно еще одно. Нельзя сказать: «Иисус умер именно от удушья» или «он умер именно от потери крови». Такое утверждение было бы слишком категоричным. Скорее всего, речь шла о совокупности тяжелых физиологических нарушений. Сердечно-сосудистая недостаточность, шок, нарушение дыхания, обезвоживание, травмы и общее истощение могли действовать одновременно. В какой-то момент организм просто переставал справляться.

Я молча смотрел на него, и почему-то именно последнее объяснение показалось мне самым страшным. Не один конкретный удар, не одна рана и не один момент, который можно было бы назвать единственной причиной смерти, а постепенное разрушение всех систем организма, когда человек еще жив, но тело уже почти не способно поддерживать собственную жизнь.

— А сколько времени он мог умирать? — спросил я.

Мартин задумался, затем посмотрел на Библию, лежавшую между нами.

— Если исходить именно из Евангелия от Марка, получается около шести часов, — сказал он. — Но я бы не стал воспринимать эту цифру как универсальный медицинский срок. Продолжительность распятия могла сильно различаться в зависимости от состояния человека, характера предварительных травм, способа распятия и других обстоятельств. В случае Иисуса шесть часов вполне укладываются в описанную последовательность событий, особенно если учитывать предварительное бичевание и физическое истощение.

Он протянул руку к моей Библии.

— Давайте посмотрим, что именно написано.

Я передал ему книгу. Мартин открыл Евангелие от Марка, перелистал несколько страниц и остановился на пятнадцатой главе.

— Вот, — сказал он, проводя пальцем по тексту. — Здесь говорится, что Иисус был распят в третий час.

Он прочитал короткую строку: «Был час третий, и распяли Его». Мартин перелистнул несколько страниц дальше по тому же отрывку, а затем продолжил:

— А смерть описана ближе к девятому часу. Получается промежуток примерно с девяти часов утра до трех часов дня, если использовать тогдашний способ отсчета времени.

Он снова посмотрел на меня.

— Поэтому в рамках этого евангельского рассказа получается около шести часов. Причем последние минуты описаны очень коротко: Иисус громко воззвал и затем умер.

Я почувствовал, как по спине прошел холод, хотя в квартире было тепло. До этого момента я читал эти строки как текст, как часть древней книги, которую когда-то оставил мне отец. Теперь же передо мной лежала та же самая страница, но за словами вдруг возникло человеческое тело, измученное, обезвоженное, истощенное и постепенно теряющее способность сопротивляться смерти.

И впервые я подумал, что, возможно, именно поэтому эта история пережила две тысячи лет. За религиозным смыслом, за догматами, спорами и тысячами изображений оставалось то, о чем я прежде почти никогда не задумывался: когда-то очень давно на кресте действительно мог находиться живой человек, который чувствовал боль, страх, слабость, жажду и приближение смерти, как чувствовал бы их любой другой человек.

— А что вы скажете о... воскрешении? — спросил я после некоторого молчания.

В глазах пенсионера вспыхнули веселые искорки, и на его лице появилась та самая добродушная улыбка, которую я уже не раз замечал, когда Мартин слышал от меня что-нибудь наивное или неожиданное.

— Марк, — произнес он, слегка покачав головой, — я шестьдесят лет в медицине, и за все эти годы ни один человек, которого медицина признала действительно умершим, не ожил у меня на глазах. Медицина пока не научилась возвращать человека из состояния необратимой смерти. Но здесь есть важное различие, которое необходимо понимать: существует клиническая смерть и существует биологическая смерть, и между этими понятиями проходит очень существенная граница.

— Что это такое?

Мартин откинулся в кресле и, немного подумав, заговорил уже совершенно по-учительски, но без малейшей назидательности.

— Клиническая смерть — это состояние, при котором человек перестает подавать очевидные признаки жизни: прекращается нормальное дыхание, останавливается кровообращение, сердце перестает эффективно перекачивать кровь. С точки зрения обычного наблюдателя человек выглядит мертвым, однако в организме еще некоторое время сохраняются процессы, которые теоретически можно восстановить. Именно поэтому в такой ситуации врачи начинают реанимацию: непрямой массаж сердца, искусственную вентиляцию легких, дефибрилляцию, если она показана, лекарственную терапию и другие мероприятия. Пока клетки мозга и других органов не получили необратимых повреждений, существует возможность вернуть человека к жизни.

— А биологическая смерть?

— Это уже другое, — ответил Мартин. — При биологической смерти повреждения становятся необратимыми. Клетки мозга погибают, затем необратимые изменения происходят и в других тканях. Сердце можно заставить сокращаться искусственно, кровь можно циркулировать с помощью аппарата, отдельные органы можно поддерживать, но вернуть человека как целостную живую систему медицина уже не может. Именно поэтому врачам так важно начинать реанимацию как можно раньше. Каждая минута без нормального кровоснабжения мозга уменьшает вероятность благоприятного исхода.

Он на секунду замолчал, а затем добавил:

— Правда, и здесь нет абсолютно простой границы. Состояние организма зависит от температуры, причины остановки сердца, возраста человека, наличия заболеваний и множества других факторов. При глубоком переохлаждении, например, обмен веществ настолько замедляется, что мозг может дольше переносить недостаток кислорода. Поэтому в медицине существует довольно важное правило: человека с тяжелой гипотермией нельзя преждевременно считать погибшим только потому, что у него не определяется обычный пульс. Иногда сначала необходимо согреть его, а уже потом делать вывод о необратимости состояния.

Я посмотрел на него и вспомнил слова из Библии, которые прочитал совсем недавно.

— Но Иисус оживлял мертвых. Так написано в Библии.

Я раскрыл книгу, перелистал несколько страниц и нашел нужное место.

— Вот, например, Лазарь. Евангелие от Иоанна, — сказал я и прочитал: «Иисус же, возведя очи к небу, сказал: Отче! благодарю Тебя, что Ты услышал Меня. Я и знал, что Ты всегда услышишь Меня; но сказал сие для народа, здесь стоящего, чтобы поверили, что Ты послал Меня. Сказав сие, Он воззвал громким голосом: Лазарь! иди вон. И вышел умерший».

Я поднял глаза на Мартина.

— Получается, человек был уже мертв, а потом ожил.

Мартин некоторое время молчал, глядя на страницу Библии. В его лице не было ни раздражения, ни желания посмеяться над моими словами. Напротив, он выглядел задумчивым, словно прекрасно понимал, что сейчас перед ним находится не медицинская задача, которую можно решить привычными методами, а вопрос, лежащий совсем в другой области.

— Я не буду спорить с религиозными догматами, — мягко сказал он наконец. — Религия и наука — это разные способы осмысления мира и человеческой жизни, и порой они действительно находятся очень далеко друг от друга. Если человек верит в чудо, медицина не может провести лабораторный эксперимент и доказать ему, что чуда быть не могло. Но как врач я могу говорить только о тех явлениях, которые мы способны наблюдать, измерять и воспроизводить.

Он взял чашку кофе, сделал небольшой глоток и продолжил:

— При этом медицина действительно знает случаи, которые еще сто лет назад могли бы показаться настоящим чудом. Особенно интересны случаи тяжелого переохлаждения. Например, была такая пациентка — Анна Багенхольм, шведская врач. В 1999 году она во время катания на лыжах провалилась в ледяную воду, оказалась подо льдом и провела там около восьмидесяти минут, прежде чем спасатели смогли ее извлечь. Когда ее доставили в больницу, температура тела была настолько низкой, что речь шла о глубочайшей гипотермии. Сердце остановилось, а кровообращение поддерживалось уже медицинскими методами, включая экстракорпоральное кровообращение и согревание организма.

Мартин поставил чашку на стол.

— Ее состояние было настолько тяжелым, что обычный человек, не знакомый с медициной, наверняка сказал бы: «Она умерла». Но врачи продолжали реанимационные мероприятия. Организм оказался способен пережить то, что при нормальной температуре почти наверняка привело бы к необратимой гибели мозга. После согревания сердечная деятельность восстановилась. Она выжила и впоследствии смогла вернуться к нормальной жизни, хотя восстановление заняло много времени.

Я нахмурился.

— То есть она была мертва?

Мартин покачал головой.

— Вот здесь и заключается самое важное. Мы не можем автоматически назвать ее биологически мертвой только потому, что сердце остановилось. У нее было крайне тяжелое состояние, фактически остановка кровообращения, но глубокое переохлаждение одновременно замедлило обмен веществ и защитило ткани от быстрого разрушения. Именно поэтому такие случаи не опровергают медицинское понимание смерти, а, наоборот, показывают, насколько сложен сам процесс перехода от жизни к необратимой смерти.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Представьте себе человека, у которого остановилось сердце. Если начать реанимацию через несколько секунд или минут, шансы могут быть весьма высокими. Если пройдет слишком много времени, вероятность необратимого поражения мозга резко возрастает. А если организм сильно охлажден, этот процесс может замедляться. Поэтому иногда человек, который кажется совершенно безжизненным, все еще может быть спасен. Но это не воскресение в религиозном смысле. Это возвращение организма из состояния, которое еще не стало необратимым.

— Но ведь сердце можно запустить снова даже после довольно долгого времени?

— Иногда, да. И именно поэтому врачи не должны слишком рано опускать руки, — ответил Мартин. — Но восстановить работу сердца — еще не значит вернуть человека к полноценной жизни. Нам важно добиться восстановления кровообращения, дыхания, а главное — сохранить функцию мозга. Можно заставить сердце снова сокращаться, но если мозг получил необратимое повреждение, это уже совсем другая ситуация.

Он задумался, а затем добавил:

— В случае Лазаря из Евангелия ситуация описана совершенно иначе. Там утверждается, что человек находился в гробнице уже несколько дней. С медицинской точки зрения после такого срока говорить о клинической смерти и успешной реанимации уже невозможно. Если принимать евангельский рассказ буквально, то медицина не имеет для этого объяснения.

Я смотрел на него, ожидая, что он сейчас скажет что-нибудь насмешливое или окончательно поставит точку в разговоре, однако Мартин лишь спокойно пожал плечами.

— Поэтому я, как врач, не могу вам сказать, что произошло с Лазарем. Я могу сказать только, что если события происходили именно так, как они описаны в Евангелии, то это не случай клинической смерти в том медицинском смысле, о котором мы говорили. Это уже утверждение о чуде, а чудо невозможно исследовать теми же методами, которыми мы исследуем остановку сердца или гипотермию.

Он развел руками, словно признавая границу собственных знаний.

— Такие случаи, как с Багенхольм, чрезвычайно интересны, но они объясняются сочетанием физиологических факторов. Глубокое переохлаждение, своевременная помощь, современные методы реанимации, особенности организма — все это вместе может привести к исходу, который кажется невероятным. Но это редкие случаи, Марк, просто удивительное стечение различных обстоятельств. Они не доказывают воскресение и не опровергают его. Они лишь показывают нам, что даже в рамках обычной биологии жизнь иногда оказывается гораздо устойчивее, чем мы привыкли думать.

Я медленно закрыл Библию, но руку с ее обложки не убрал. Слова Мартина почему-то не успокоили меня, хотя я пришел к нему именно за рациональным объяснением. Напротив, после этого разговора граница между тем, что я считал невозможным, и тем, что медицина действительно могла объяснить, стала для меня гораздо менее четкой. И впервые за эту ночь я поймал себя на мысли, что вопрос о воскресении Иисуса тревожил меня уже не только как религиозная история из древней книги.

Глава 6. Банковская ячейка

Вернувшись от пенсионера-хирурга, я лег спать и, к своему удивлению, довольно быстро уснул. Возможно, подействовал кофе, а может быть, организм наконец решил взять свое после нескольких бессонных ночей и непрерывного потока мыслей, которые в последнее время не давали мне спокойно отдохнуть. Однако спал я недолго. Около восьми часов утра я уже открыл глаза и несколько секунд лежал, глядя в потолок и пытаясь понять, почему проснулся так рано.

На смартфоне оказалось сообщение от Бетти: «У меня всё хорошо. Люблю. Целую».

От этих нескольких слов мне стало тепло на душе. Я перечитал сообщение еще раз, улыбнулся и некоторое время просто лежал, держа телефон в руке. В последнее время вокруг меня происходило слишком много странного, и от этого короткого сообщения вдруг появилось ощущение чего-то совершенно обычного и надежного. Бетти была частью моей нормальной жизни, той самой жизни, которая еще совсем недавно казалась мне простой и понятной: работа, спорт, встречи с друзьями, поездки, книги, кино и вечера вдвоем.

Сегодня я отдыхал, поэтому на работу можно было не идти. Возник естественный вопрос: как провести день? Можно было отправиться в лес, погулять несколько часов, подышать свежим воздухом и просто побыть наедине с природой. Можно было поехать в бассейн и поплавать, что после последних напряженных дней тоже казалось неплохой идеей. А еще я подумал, что можно позвонить Бетти и предложить ей выбраться вместе: например, сесть на корабль и отправиться по Цюрихскому озеру до Рапперсвиля, провести несколько часов на воде, погулять по старому городу и вечером вернуться обратно.

Я уже почти решил написать Бетти, когда мой взгляд случайно упал на Библию, лежавшую на столе. Настроение изменилось почти мгновенно. Перед глазами снова возник ночной разговор с Мартином, его спокойный голос, рассуждения о смерти, клиническом состоянии, необратимости, а затем — слова о Лазаре и воскресении. Я почувствовал неприятную тяжесть внутри, словно какая-то мысль, которую я пока не мог сформулировать, настойчиво требовала моего внимания.

Я встал, подошел к столу и взял Библию в руки. Некоторое время просто держал ее, а потом открыл на первой странице, где была сделана отцовская запись: «Kantonal Zürcher Bank, ячейка 2901, код 000033. Ты всё поймёшь, сын».

Я перечитал ее несколько раз.

— О чем писал папа? — тихо спросил я сам себя. — Что он оставил там для меня?

Еще совсем недавно эта запись казалась мне бессмысленной странностью, которую отец почему-то решил оставить после себя. Теперь же она воспринималась совершенно иначе. В памяти одна за другой всплывали встречи последних дней: холодные глаза Лилит, ее странный интерес к книге о христианских реликвиях, появление Агасфера, его рассказ о двухтысячелетнем наказании, разговор о какой-то реликвии, которую мой отец якобы хранил или, по крайней мере, знал, где она находится. Затем была Библия, которую отец оставил мне, и теперь эта запись о банковской ячейке.

Все эти события по отдельности можно было попытаться объяснить случайностью, совпадением или даже моей собственной склонностью связывать между собой вещи, которые на самом деле никак не связаны. Но вместе они складывались в такую последовательность, что игнорировать ее становилось все труднее.

Я никогда не был клиентом Kantonal Zürcher Bank и вообще почти не имел с этим учреждением никаких дел. Свои деньги я хранил в PostFinance, что было для меня вполне естественно: я работал в почтовой системе и хорошо знал эту структуру, поэтому никогда не испытывал необходимости искать какой-то другой банк. У отца, насколько мне было известно, действительно могли быть свои финансовые дела, но о какой-либо банковской ячейке он никогда со мной не говорил.

Я снова посмотрел на цифры. Слишком конкретно для случайной записи.

— Надо проверить, что там, — решил я.

После этого долго размышлять уже не стал. Я быстро прошел на кухню, поставил на плиту сковороду и разбил два яйца. Завтрак получился самым простым из возможных: яичница с немного поджаренными краями и стакан холодного томатного сока. Обычно я мог спокойно готовить себе еду, не торопясь, но сегодня мысли настолько занимали голову, что через несколько минут тарелка уже стояла на столе. Я почти механически съел завтрак, допил сок, убрал посуду в мойку и отправился одеваться.

Через четверть часа я уже был готов. Надел джинсы, светлую рубашку, легкую куртку и удобные туфли, сунул бумажник и смартфон в карманы, еще раз проверил документы, после чего взял ключи от машины.

На улице меня встретил свежий утренний воздух. Ночь окончательно отступила, и Винтертур постепенно возвращался к своему обычному дневному ритму. Над крышами домов висело чистое светлое небо, солнце еще не поднялось достаточно высоко, чтобы сделать воздух теплым, поэтому утро ощущалось прохладным и бодрящим. На дорогах уже появилось достаточно машин, велосипедисты спешили по своим делам, возле остановок собирались люди, а из открывающихся кафе и пекарен на улицу доносились запахи свежего хлеба и кофе.

Я спустился к месту, где был припаркован мой Volkswagen Golf, открыл машину и сел за руль. Двигатель завелся почти сразу. Несколько минут спустя я уже ехал по улицам Винтертура, наблюдая за тем, как город окончательно просыпается. Утренняя суета казалась совершенно обычной, и именно поэтому мне было немного странно осознавать, что я еду в банк не для того, чтобы решить какой-нибудь повседневный финансовый вопрос, а чтобы открыть тайник, который мой отец оставил мне с загадочной фразой: «Ты всё поймёшь, сын».

Вскоре я подъехал к отделению Kantonal Zürcher Bank. Здание выглядело солидно и внушительно, хотя в нем не было ничего вызывающе роскошного. Современный фасад из стекла, камня и металла сочетался с более старой частью здания, а широкие окна отражали утреннее небо. Над входом находилась эмблема банка, а перед стеклянными дверями постоянно проходили люди. Кто-то торопливо заходил внутрь, прижимая к себе папку с документами, кто-то выходил с задумчивым выражением лица, а несколько человек стояли у банкоматов.