Наконечник Лонгана

— А я такие часто держу, — рассмеялся я. — На почте бывает, что людям приходится выдавать наличные, если банкомат не работает. Но сам я тысячными никогда не расплачиваюсь. Да и вообще наличными пользуюсь редко. Обычно плачу дебетовой картой PostFinance.

Бетти улыбнулась, но почти сразу снова стала серьёзной.

— А как звали этого мужика?

— Агасфер.

Она замерла. Это было настолько неожиданно, что я перестал улыбаться.

— Агасфер?

— Да.

Бетти несколько секунд молчала, будто пыталась вспомнить что-то из давно забытого.

— Я знаю это имя.

Я удивлённо уставился на неё.

— Знаешь? Ты знаешь этого человека?

— Нет, не его. — Она покачала головой. — Я знаю историю про Агасфера. Она связана с Иисусом.

— С кем?

— С Иисусом Христом. Ты разве никогда не слышал?

Я пожал плечами.

— Нет. Я же атеист. В церковь не хожу.

— Да, это я знаю, — вздохнула Бетти. — Ладно, мне пора домой.

Я посмотрел на часы и почувствовал лёгкое разочарование.

— Ты у меня не останешься? — спросил я с надеждой.

Бетти наклонилась ко мне, чмокнула в губы и улыбнулась.

— Прости. У сестрёнки завтра экзамен по английскому. Я обещала ей помочь подготовиться. Завтра увидимся.

— Окей, — вздохнул я. — Пока.

Бетти поднялась и почти бегом направилась к выходу. Как раз в этот момент к остановке подъехал красный троллейбус номер два. Двери открылись, выпуская нескольких пассажиров, и Бетти вскочила внутрь. Автобус мягко тронулся и вскоре исчез за поворотом, унося её в другой конец города, туда, где находился её дом.

Я ещё несколько секунд смотрел вслед удалявшемуся троллейбусу, а потом поднялся. Вытер руки салфеткой, выбросил пустую бутылку из-под колы в урну и вышел на улицу.

Вечерний воздух оказался заметно прохладнее дневного. Он приятно коснулся лица и шеи, и после душного помещения я почувствовал себя бодрее. В воздухе пахло влажной землёй, молодой листвой и где-то совсем рядом — цветущими кустами. Город постепенно переходил из дневного состояния в ночное: окна домов одно за другим загорались, по дорогам проходили машины, а прохожие торопились по своим делам.

Я решил идти домой пешком. Торопиться было некуда. Через несколько минут сам собой вспомнился фильм, который мы вчера смотрели с Бетти. Я поймал себя на том, что насвистываю мелодию «Canción del Mariachi» из «Отчаянного» — ту самую, с характерным латиноамериканским ритмом, которая после фильма почему-то долго не выходила из головы. Я даже представил Антонио Бандераса с гитарой и усмехнулся. Музыка была совершенно не вяжущейся с моим сегодняшним настроением, но, возможно, именно поэтому и помогала отвлечься.

Над улицей что-то бесшумно пролетело. Я машинально поднял голову и успел заметить крупную птицу, скользнувшую между ветвями. На мгновение в свете фонаря блеснули её круглые глаза, после чего она скрылась в листве. Сова.

Я продолжил идти, не придав этому никакого значения. Мало ли птиц летает по ночному городу? Если бы тогда мне сказали, что совсем скоро я начну искать смысл в каждой случайности, я бы только рассмеялся.

Моя двухкомнатная квартира находилась на Бургштрассе. Я жил один и обустроил её соответственно своим привычкам: ничего лишнего, но и особого стремления к минимализму у меня не было. В гостиной стоял широкий диван, напротив него — телевизор, рядом небольшой столик, на котором постоянно скапливались журналы, пульт от телевизора и какие-нибудь мелочи, которые я обещал себе убрать вечером, но редко убирал. У стены находился книжный шкаф, постепенно заполнявшийся книгами. Большую часть занимала приключенческая литература — от старых романов до современных триллеров, а рядом стояли книги по восточным единоборствам, истории боевых искусств и несколько альбомов о японской культуре.

На стенах висели постеры и картины, связанные с моими любимыми фильмами. Особенно мне нравились фильмы с Брюсом Ли и Джеки Чаном. Я мог смотреть их снова и снова, прекрасно понимая, что некоторые сцены давно стали частью кинематографической истории и в реальной драке выглядели бы нелепо. Но разве мы любим кино только за реализм? Мне нравилась энергия этих фильмов, их ритм, характер героев, сама идея человека, который благодаря дисциплине и мастерству способен противостоять обстоятельствам.

Бетти этого не понимала. Когда она видела очередную сцену драки, то неизменно выпячивала губу и говорила, что всё это пропаганда хулиганства, после чего добавляла, что нормальному человеку гораздо полезнее посмотреть хорошую мелодраму. Я обычно спорил с ней ради удовольствия, прекрасно понимая, что ни один из нас не собирается менять мнение другого.

Я снял куртку, бросил ключи на полку и уже собирался пройти в комнату, когда взгляд случайно упал на комод. Там лежала Библия. Я остановился. Это была та самая книга, которую когда-то подарил мне отец. Я никогда не понимал, зачем он это сделал. Он прекрасно знал, что я атеист и религиозные книги меня практически не интересуют. В церковь я не ходил, Библию не читал, а все разговоры о вере воспринимал скорее как часть культурного наследия, чем как описание устройства мира.

И всё же выбросить или передарить книгу я не мог. Наверное, просто потому, что она принадлежала отцу. Я подошёл к комоду и взял её в руки. Книга была тяжёлой, в тёмной потёртой обложке. Углы давно истёрлись, поверхность кое-где покрылась мелкими царапинами. Страницы пожелтели, а от самой бумаги исходил тот особый сухой запах старых книг, который невозможно спутать ни с чем другим. Это была не новая Библия из магазина, а книга, которой действительно пользовались — или, во всяком случае, которую долго хранили.

Я раскрыл её. И снова увидел надпись отца. На первой странице, его почерком, было написано: «Kantonal Zürcher Bank, ячейка 2901, код 000033. Ты всё поймёшь, сын». Я несколько секунд просто смотрел на эти слова.

Они были написаны много лет назад. Я видел их раньше. Несколько раз открывал эту книгу, перелистывал первые страницы, но никогда не задавался вопросом, зачем отец оставил мне банковские реквизиты внутри Библии. Тогда это казалось очередной странностью пожилого человека, которая не имеет ко мне никакого отношения.

Теперь всё выглядело иначе. Я вспомнил Лилит. Потом Агасфера. Книгу про христианские артефакты. Две тысячи лет. Реликвию. Слова о моём отце. Я медленно сел на диван, продолжая держать Библию на коленях. В голове возникло неприятное ощущение, будто несколько совершенно независимых событий вдруг начали соединяться между собой, образуя цепочку, которую я раньше просто не замечал.

Почему отец написал это именно здесь? Почему он никогда не говорил мне о банковской ячейке? И почему именно сейчас, после разговора с Агасфером, я впервые подумал об этой записи всерьёз?

Я провёл пальцем по строчкам, затем снова открыл книгу. Мне неожиданно вспомнился вчерашний фильм. Те сцены, которые я смотрел ещё совсем недавно как зрелище, как историю двухтысячелетней давности, внезапно приобрели для меня какой-то иной смысл. Я начал перелистывать страницы, уже не особо понимая, что именно ищу. Мне хотелось найти то место, о котором говорилось в фильме, — описание последних часов жизни Иисуса.

Наконец я нашёл. И начал читать: «И, взяв Иисуса, повели. И, выйдя, они встретили одного Киринеянина, именем Симона; сего заставили нести крест Его. И когда пришли на место, называемое Голгофа, что значит: Лобное место, дали Ему пить уксуса, смешанного с желчью; и, вкусив, не хотел пить.

Распявшие же Его делили одежды Его, бросая жребий; и, сидя, стерегли Его там. И поставили над головою Его надпись, означающую вину Его: Сей есть Иисус, Царь Иудейский».

Я дочитал до конца абзаца и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Пальцы сами собой сжали переплёт. Я прижал ладонь ко лбу и несколько секунд сидел неподвижно. Меня действительно начало потряхивать — не от холода, а от ощущения, которое я никак не мог объяснить рационально. Перед глазами всплывали лица Лилит и Агасфера, их разговоры, странная книга, заказанная на моё имя, слова о реликвии и теперь — эта старая запись отца.

Я вдруг увидел между ними тонкую нить. Пока ещё едва заметную, почти призрачную, но существующую. И впервые за всю жизнь мне стало по-настоящему интересно узнать, что именно мой отец хотел сказать мне этой книгой.

Глава 5. Смерть Христа

Я понял, что сегодня уже не смогу уснуть, если не выясню хотя бы одну вещь. Мне хотелось знать, существовал ли Иисус на самом деле. До сих пор я никогда всерьёз об этом не задумывался. Для меня он был скорее фигурой из далёкого прошлого, частью религиозной традиции, такой же, как библейские цари, пророки и прочие персонажи, о которых я когда-то слышал от родителей, но никогда не испытывал желания узнать о них больше. Однако теперь всё изменилось. После фильма, после разговора с Лилит, после появления Агасфера и особенно после странных слов моего отца мне вдруг стало необходимо понять, кем был тот человек, вокруг имени которого на протяжении двух тысяч лет вращалась огромная часть истории человечества.

Мне хотелось верить хотя бы в одно: что Библия говорит не о вымышленном герое, а о реальном человеке, который действительно ходил по земле, разговаривал с людьми, спорил, убеждал, страдал и умер. Не обязательно даже принимать его божественную природу — этого я пока не мог сделать. Но если он существовал, если действительно говорил то, что ему приписывают, то передо мной был человек, который сумел изменить представление миллионов людей о добре, милосердии, вине, прощении и самом предназначении человеческой жизни. Независимо от того, верил кто-нибудь в его божественное происхождение или нет, влияние этого человека на цивилизацию было совершенно очевидным.

Но кем он был на самом деле? Как выглядел? Я задумался и невольно посмотрел на Библию. Перед моими глазами сразу возникли многочисленные изображения Иисуса, которые я когда-либо видел: в церквях, на картинах, в книгах, на календарях, в фильмах. Почти всегда передо мной представал высокий мужчина с длинными каштановыми или тёмно-русыми волосами, светлой кожей, правильными европейскими чертами лица и большими выразительными глазами. Иногда его изображали почти скандинавом — с тонкими чертами, длинными волосами и совершенно европейским обликом. В других случаях он выглядел как идеализированный итальянец или испанец.

Я вдруг понял, насколько странно это выглядит. Художники изображали Иисуса таким, каким представляли себе человека совершенным они сами. В Средние века европейский живописец не мог написать человека, которого никогда не видел, опираясь на фотографию или антропологическую реконструкцию. Он создавал образ из собственного культурного опыта. И если художник жил в Италии, то лицо святого невольно приобретало итальянские черты; если в Германии — немецкие. Образ постепенно становился привычным, а привычное со временем начинало восприниматься как исторически достоверное.

Но ведь Иисус жил не в Европе. Я нахмурился.

— Но ведь Иисус жил в Израиле, — тихо произнёс я. — Это же не Европа. Там люди совсем другие.

Я вскочил с дивана и подошёл к книжному шкафу. Некоторое время перебирал корешки, пока не нашёл старую энциклопедию по антропологии, географии и этнографии. Книга была довольно тяжёлой, с потемневшими от времени страницами. Я положил её на стол, открыл оглавление и начал искать раздел о населении древней Палестины.

Наконец нашёл нужную страницу. Текст был написан старомодно. Некоторые термины сейчас уже почти не употреблялись, а часть классификаций, очевидно, относилась к антропологическим представлениям прошлых десятилетий. Я пробежал глазами несколько строк, а затем начал читать внимательнее.

В энциклопедии говорилось, что население Иудеи, Галилеи и соседних областей в начале первого века нашей эры относилось к древним народам Леванта и имело преимущественно ближневосточное происхождение. Основу населения составляли еврейские общины, говорившие на языках и диалектах семитской языковой группы. Внешность жителей региона определялась смешением древних популяций Восточного Средиземноморья и Ближнего Востока. Для мужчин были характерны тёмные волосы — от чёрных до тёмно-каштановых, карие или тёмные глаза, кожа от светло-оливковой до смуглой, выраженные скулы и носы различной формы, нередко с достаточно сильным выступанием переносицы. Рост в среднем был ниже, чем у современных североевропейских популяций, хотя, разумеется, встречались люди самых разных типов.

Я задержал взгляд на последней фразе. Энциклопедия отдельно предупреждала, что подобные характеристики описывают лишь статистические особенности населения и не позволяют определить внешность конкретного человека.

— Семиты... — пробормотал я.

Я ещё раз перечитал несколько строк. В старой книге встречались и другие классификационные термины, которые сегодня выглядели странно и уже не соответствовали современной науке. Я понимал, что антропология давно отказалась от попыток разделить человечество на несколько чётких «расовых типов»: история миграций была гораздо сложнее, а внешность человека никогда не определялась одной простой схемой.

Но для моего вопроса это уже не имело большого значения. Я смотрел на страницу и постепенно представлял себе человека, жившего две тысячи лет назад.

— Значит, Иисус был евреем, — сказал я вслух. — Жителем Иудеи. Значит, он выглядел не так, как его обычно рисуют на европейских иконах.

Эта мысль почему-то произвела на меня сильное впечатление. Я взял карандаш и лист бумаги. Сначала просто поставил несколько линий, не понимая, что именно собираюсь нарисовать. Потом начал постепенно складывать лицо из тех немногих сведений, которые у меня были.

Тёмные, густые волосы. Скорее всего, не идеально уложенные и не падающие длинными аккуратными прядями, как на церковных картинах, а естественные, слегка волнистые, доходящие примерно до шеи. Тёмные глаза — карие, внимательные. Кожа не белая, как на большинстве европейских изображений, а с тёплым оливковым оттенком, который мог становиться темнее под палящим ближневосточным солнцем. Лицо худощавое, несколько вытянутое, с выраженными скулами. Нос крупнее и заметнее, чем у привычного мне церковного образа. Борода — короткая, естественная, такая, какую мог носить мужчина того времени.

Я сделал паузу. Почему-то мне не хотелось рисовать его красивым в обычном смысле слова. Не хотелось делать идеальное лицо с симметричными чертами и загадочной улыбкой. Если это действительно был человек, живший в Иудее первого века, то он должен был выглядеть как человек своей эпохи, а не как модель из европейского журнала.

Я продолжил рисовать. Получился мужчина лет тридцати с небольшим. Худой, жилистый, с телом человека, привыкшего много ходить пешком. В нём не было ничего от придворного аристократа или кабинетного учёного. Скорее, лицо странника — человека, который долго находится под открытым небом, много разговаривает, спорит, убеждает и привык смотреть прямо на собеседника.

Я отложил карандаш и посмотрел на рисунок. Получилось совсем не то лицо, которое я привык видеть на иконах. И всё же оно почему-то казалось мне более правдоподобным.

Я ещё долго смотрел на него, пытаясь представить, каким был этот человек в действительности. Как звучал его голос? Как он смеялся? Как смотрел на людей, когда они спорили с ним? Каким становилось его лицо, когда он сердился? Как он ходил по пыльным дорогам Галилеи? Что чувствовал, когда вокруг него собиралась толпа?

И вдруг я поймал себя на странной мысли. Мне казалось, что я не просто рисую историческую реконструкцию. Я словно пытался увидеть лицо человека, которого уже однажды видел.

Я вздохнул и провел ладонью по волосам, пытаясь привести мысли в какой-то порядок, хотя понимал, что в эту ночь порядок в моей голове уже вряд ли был возможен. Потом машинально взглянул на часы и увидел, что стрелки показывают три часа утра. В нормальных обстоятельствах я давно должен был спать, поскольку утром мне предстоял обычный рабочий день на почте, но сон почему-то совершенно не приходил, а мысли, напротив, становились все более настойчивыми и не позволяли даже попытаться отвлечься. Я уже собирался отложить Библию и все эти странные вопросы до следующего дня, когда вдруг вспомнил о своем соседе, старике Мартине Флюккигере, бывшем хирурге Кантонального госпиталя Винтертура, известного всем как KSW, который вышел на пенсию еще десять лет назад, но, насколько я знал, окончательно отойти от медицины так и не смог.

Мартин относился к тем пожилым людям, чей распорядок жизни постепенно перестраивается совершенно иначе, чем у молодых. Он спал немного, часто просыпался среди ночи, мог часами читать, просматривать старые медицинские журналы, делать записи или работать за компьютером. Иногда я встречал его утром, когда сам только собирался на работу, а он возвращался с прогулки или уже успевал сходить в магазин. Поэтому я почти не сомневался, что и сейчас он бодрствует и, скорее всего, сидит у себя за письменным столом. Взяв Библию с собой, я вышел из квартиры, поднялся на пятый этаж и позвонил в его дверь.

Ждать долго не пришлось. Примерно через полминуты за дверью послышались неторопливые шаги, после чего замок повернулся и дверь открылась. На пороге стоял Мартин Флюккигер — высокий, худощавый старик лет семидесяти пяти, хотя выглядел он несколько моложе своего возраста. Его седые волосы были коротко подстрижены и слегка растрепаны, словно он действительно только что оторвался от книги или письменного стола. Лицо у него было вытянутое, с высоким лбом, глубокими морщинами вокруг глаз и тонкими губами, которые почти всегда складывались в выражение спокойной, немного ироничной улыбки. Несмотря на возраст, взгляд у него оставался удивительно ясным и внимательным, а привычка хирурга внимательно смотреть на собеседника никуда не исчезла: казалось, он не просто видел человека перед собой, а автоматически замечал его состояние, выражение лица, движения и даже то, насколько тот устал.

На нем были темно-синие домашние брюки из мягкой ткани и светло-серая хлопчатобумажная рубашка с расстегнутой верхней пуговицей, поверх которой он накинул тонкий бордовый кардиган. На ногах были шерстяные носки и мягкие домашние тапочки. Никакого халата, никаких признаков той больничной среды, в которой прошла большая часть его профессиональной жизни, однако даже в домашней одежде Мартин сохранял какую-то старомодную аккуратность, свойственную людям его поколения.

Увидев меня, он почему-то совершенно не удивился, хотя визит соседа в три часа ночи, пожалуй, мог бы насторожить любого нормального человека.

— Не спится, Марк? — спросил он с легкой, почти веселой улыбкой. — На почте столько дел, что даже дома не получается перестать заниматься работой?

— Эх, герр Флюккигер, если бы так, — вздохнул я. — Я тут занялся религиозными аспектами.

Он чуть приподнял брови, посмотрел на Библию у меня в руке и тихо усмехнулся.

— Так это не ко мне, это вам к падре. Но падре живет в другом доме, — сказал он с совершенно серьезным выражением лица, хотя в глазах его уже появился смех. — Впрочем, заходите. Буду рад пообщаться даже на религиозные темы. Мне все равно, как старику, не спится. Да и сплю я мало — часов пять максимум. У нас теперь совсем другой режим жизни.

— Да, понимаю, — кивнул я, хотя прекрасно знал, что до такого режима мне еще жить и жить. Старость пока казалась мне чем-то настолько далеким, что я практически не задумывался о ней, а Мартин, стоявший передо мной в дверях, был первым человеком моего окружения, на примере которого я действительно мог увидеть, насколько иначе человек начинает воспринимать время, когда большая часть жизни уже осталась позади.

Герр Флюккигер сделал шаг в сторону, освобождая мне дорогу, и я вошел в квартиру. Это было просторное пятикомнатное жилище с очень удачной планировкой, высокими потолками и большими окнами, которые днем, наверное, наполняли комнаты естественным светом. Мартин за свою профессиональную жизнь заработал достаточно, чтобы позволить себе не экономить на комфорте, причем слово «достаточно» в его случае было слишком скромным и совершенно не отражало реального уровня его достатка. Я знал, что даже после выхода на пенсию он иногда соглашался консультировать коллег или приезжал в госпиталь, если требовалась его помощь во время особенно сложной операции. Он говорил об этом совершенно спокойно, без хвастовства, словно для него хирургия давно перестала быть просто профессией и превратилась в часть собственной личности, от которой невозможно отказаться одним решением об уходе на пенсию.

Квартира Мартинa больше всего напоминала одновременно библиотеку, частную галерею и музей, созданный человеком исключительно для себя. Почти каждая свободная стена была занята картинами, гравюрами или фотографиями, среди которых встречались как современные работы, так и старинные пейзажи в тяжелых деревянных рамах. Вдоль стен стояли высокие книжные шкафы из темного дерева, заполненные книгами до самого верха, причем рядом с медицинскими справочниками, анатомическими атласами и монографиями по хирургии находились философские труды, исторические исследования, книги по искусству, религиоведению и античной истории. На небольших постаментах и специальных полках размещались различные предметы искусства: бронзовые фигурки, керамика, небольшие скульптуры, странные на вид современные инсталляции, смысл которых я порой совершенно не понимал. Некоторые вещи Мартин привез из поездок, другие, насколько я знал, покупал у коллекционеров и на аукционах.

Все это создавало странное, но удивительно гармоничное ощущение. В квартире не было показной роскоши, которую человек выставляет напоказ, желая продемонстрировать окружающим свое богатство. Скорее, казалось, что Мартин просто много лет собирал вокруг себя вещи, которые были ему интересны, и постепенно его жилище превратилось в отражение всей его жизни: медицины, искусства, истории, путешествий, книг и тех знаний, которым он посвятил десятилетия.

За большими окнами тускло светила луна, частично скрытая тонкой полосой облаков. Ее свет едва проникал в комнату сквозь стекло, ложась бледными серебристыми пятнами на подоконник и темный деревянный пол. Где-то далеко мерцали отдельные окна домов, а редкие фонари освещали пустые улицы. Винтертур в этот час казался совсем другим городом — непривычно тихим, почти неподвижным, словно вся его дневная жизнь на несколько часов исчезла и оставила после себя только редкие огни, тени зданий и едва различимый шум машин на отдаленной дороге.

В одной из комнат горела настольная лампа с широким абажуром, создавая вокруг письменного стола теплый круг света. На столе стоял компьютер, рядом лежала стопка исписанных листов, несколько медицинских журналов, открытая книга и толстая тетрадь, испещренная мелким аккуратным почерком. По тому, как были разложены бумаги, становилось понятно, что Мартин действительно работал, а не просто проводил время за чтением.

— Я тут по профессии пишу, — сказал он, заметив мой взгляд, и улыбнулся. — Хочу передать свои знания и опыт молодежи. Все-таки десять лет в отставке — это еще не означает, что голова должна перестать работать.

— Хорошее занятие, — поддержал я, разглядывая лежавшие на столе страницы.

— Думаю, молодым хирургам иногда полезно узнать, какие ошибки совершали мы, прежде чем они начнут совершать свои собственные, — ответил он с легкой усмешкой. — Впрочем, мои ошибки уже достаточно старые, чтобы я мог рассказывать о них спокойно.

Он прошел в сторону кухни, а потом обернулся ко мне.

— Может, кофе? — предложил вдруг пенсионер. — Раз уж вы пришли ко мне в три часа ночи с Библией, подозреваю, разговор у нас будет не на пять минут.

— Не откажусь, — ответил я и присел за стол.

Мартин прошел на кухню и включил кофейную машину. Я слышал, как он что-то переставляет, открывает контейнер с зернами, после чего внутри аппарата раздалось низкое, почти механическое урчание. Когда я подошел ближе, то невольно остановился, рассматривая его кофейную машину. Это был явно не тот бытовой агрегат за сто или двести франков, который можно встретить на обычной кухне. Передо мной стояла настоящая профессиональная машина, больше похожая на небольшой промышленный аппарат, чем на кофеварку для домашнего использования.

На металлическом корпусе блестели хромированные детали, два круглых манометра показывали давление, рядом находились массивные ручки подачи воды и пара, а на передней панели располагались кнопки и небольшие индикаторы. На боковой части красовалась эмблема итальянского производителя La Marzocco, а ниже была указана модель. Мартин как-то рассказывал мне, что купил ее несколько лет назад и заплатил около пяти тысяч франков, причем отдельно потратился на кофемолку, которая тоже выглядела так, словно предназначалась для небольшого кафе.

Я тихо присвистнул, когда увидел цифру на ценнике в старой наклейке, сохранившейся на упаковке, и подумал, что мой сосед действительно умел превращать даже самые обычные вещи в маленькие предметы роскоши. Для меня кофе оставался напитком, который можно было приготовить за пару минут практически в любой машине, а для Мартина, судя по всему, это было уже почти отдельное ремесло со своими правилами, температурой, давлением, степенью помола и, вероятно, еще десятком параметров, о которых я даже не подозревал.