Очки прокурора

Веселее было во дворе. Там сторожевой пес Матлюб, крупный, жилистый кобель с густой рыже-серой шерстью, порванным левым ухом и тяжелым железным ошейником, обходил свои владения с видом единственного хранителя порядка. Его цепкий взгляд замечал каждое движение, а низкий хриплый лай звучал так, будто он ежеминутно предотвращал государственный переворот. Он без устали облаивал гусей и куриц:

— Нечего галдеть без толку! Марш в птичник! Яйца сами себя не нанесут!

Гуси недовольно гоготали в ответ, куры возмущенно кудахтали, но все же торопливо разбегались.

Лишь гордые индюки демонстративно игнорировали Матлюба. Надув важные грудки, распустив веером хвосты и вышагивая с таким достоинством, будто являлись потомственными аристократами птичьего мира, они неспешно прогуливались по двору. Впрочем, даже они никогда не переступали границу ограды: каждый прекрасно понимал, что без особой «выездной визы» покидать пределы хозяйства не дозволялось.

Зато за цыплятами носился котяра Иноятка — долговязый полосатый разбойник с облезлым ухом, янтарными глазами и вечно ехидной мордой. Он крался удивительно бесшумно, затем неожиданно бросался в самую гущу желтых комочков, заставляя их в панике разбегаться во все стороны. После этого Иноятка лениво переворачивался на спину, делая вид, что всего лишь играет. Но по тому, как он облизывался и внимательно следил за самыми упитанными цыплятами, никто так и не мог понять: действительно ли это безобидная забава или же он просто выжидает удобный момент, чтобы кем-нибудь полакомиться.

Короче говоря, утро в хлеву начиналось как всегда — шумно, суетливо и вполне привычно для каждого обитателя этого большого, странного скотного двора.

И тут во двор важно вышел петух Гулом-бачча. Ростом он был невелик, зато держался так, словно каждый восход солнца происходил исключительно по его личному распоряжению. Хвост у него был куцый, будто жизнь не раз ощипывала его за чрезмерное усердие, зато гребешок красовался огромный, ярко-красный, раздутый от собственной значимости. Маленькие глазки непрерывно бегали по сторонам, выискивая, кто что сказал, кто слишком громко вздохнул и кто, не дай бог, задумался о чем-нибудь самостоятельно. Под крылом он всегда носил потрепанную тетрадь, величая ее «социологическим исследованием общественного мнения».

Сам же Гулом-бачча именовал себя не иначе как «социологом-патриотом, специализирующимся в области духовности». Его главной обязанностью было выяснять настроение домашних животных и, самое главное, выяснять, что они думают о мяснике Рябом Исле — хозяине всего хозяйства.

Но этим его миссия не ограничивалась. Бачча считал своим долгом создавать исключительно позитивную общественную атмосферу. Он ежедневно убеждал обитателей двора, что уныние вредно, вопросы опасны, а любые разговоры о переменах являются происками соседних ферм. Особенно настойчиво он объяснял, что революции возникают исключительно от недостатка духовности, сепаратизм — от чрезмерного любопытства, а продукция массовой культуры из заповедников и природных парков способна окончательно испортить нравы даже самых порядочных кур.

Каждый вечер петух составлял обстоятельный отчет для хозяина. В нем неизменно говорилось:

— С каждым днем домашние животные всё глубже осознают свою независимость и всё яснее понимают, какого невиданного прогресса они достигли под мудрым руководством Рябого Исла. Если прежний хозяин хотел сломить быкам колени, свиней сделать зависимыми, а индоуток поставить ниже прочих водоплавающих, то теперь всё делается ради того, чтобы каждое животное осознавало свои права и свободы.

Далее следовало еще несколько страниц столь же вдохновляющих выводов:

— Как показали результаты исследования стадного мнения, жители хлева полностью поддерживают внутреннюю и внешнюю политику Рябого Исла. Они высоко оценивают достижения хозяйства за периоды сельхозреформ, включая новые рубежи, достигнутые в прошлом году. Благодаря последовательным стадно-политическим и экономическим преобразованиям, особенно в курятнике, значительно укрепилась вера наседок, цыплят и даже ещё не вылупившихся птенцов в стабильное будущее. Согласно данным опроса, подавляющее большинство птиц с оптимизмом оценивает перспективы развития курятника в текущем году.

Никто так и не понимал, каким образом Гулом-бачча сумел опросить ещё не вылупившихся птенцов, однако этот вопрос в отчетах никогда не возникал.

— Огромную роль в нашей жизни сыграло объявление Рябым Ислом Года Рогатого Скота! — торжественно промычал старший вол Бахром.

Это был могучий, широколобый исполин с отполированными временем рогами и тяжелым взглядом животного, привыкшего соглашаться раньше, чем успеет задуматься. Его густая серая шерсть была тщательно вычищена, а на шее болтался праздничный колокольчик, который он носил с такой гордостью, словно это был орден за особые заслуги перед кормушкой.

— В рамках этого исторического решения будет сделано всё, чтобы мы ощущали заботу и уважение со стороны хозяина! — продолжал он с важностью.

Остальные волы дружно замычали в знак полного единодушия.

— Мы решительно поддерживаем процесс искусственного осеменения! Это освобождает нас от выполнения унизительной миссии так называемого «быка-производителя», которую навязывал прежний коммунистический режим! Теперь мы можем целиком посвятить себя духовному развитию в рамках идеологии животноВЕДческой независимости! Кроме того, мы впитываем в себя уникальную модель развития по пяти принципам, на которых построен весь наш хлев!

После этих слов волы удовлетворенно закивали, словно только что открыли новый закон природы.

Лишь старый осёл, молча жующий сухую солому в дальнем углу, едва слышно пробормотал:

— Странно… чем больше говорят о свободе, тем крепче становятся засовы на воротах.

К счастью для него, эти слова утонули в дружном мычании, хрюканье и восторженном кукареканье Гулом-баччи, уже мысленно дописывавшего в вечерний отчет ещё один абзац о беспримерном единстве обитателей скотного двора.

Петух Гулом-бачча важно расправил крылья, поправил свой внушительный гребешок и, делая вид, будто перед ним не скотный двор, а международный форум, принялся обходить респондентов. Он по очереди подносил к каждому соломинку, которую гордо именовал «микрофоном общественного доверия», и задавал один и тот же вопрос:

— Как вы оцениваете текущее состояние политического пространства нашего передового хозяйства?

Ответы, как всегда, радовали слух социолога.

— С каждым днем пища становится вкуснее, вода — слаще, а воздух — чище, и всё это благодаря разумной реформе укрепления демократических институтов, проводимой нашим хозяином! — дружно захрюкали свиноматки, перебивая друг друга. — Теперь мы вправе выступать оппозицией по отношению к ослам и баранам и на дебатах всегда высказываем свое особое мнение. При старом хозяине это было невозможно, а Рябой Исла дал нам свободу вести самые острые политические дискуссии.

— Мы чрезвычайно довольны состоянием теплообогрева и электроосвещенности нашего хлева! — продолжала самая упитанная из них. — А также нормами выдачи пищи. Мы поняли, что совершенно не следует импортировать желуди и каштаны из-за рубежа. Нужно поддерживать местного производителя! Поэтому мы с удовольствием едим всё, что падает с наших деревьев. Наши желуди — самые желудистые, а каштаны — самые каштанистые во всем мире!

Остальные свиноматки одобрительно захрюкали и застучали копытцами, выражая единогласную поддержку столь глубоким экономическим выводам.

Гулом-бачча удовлетворенно сделал пометку в своей тетради: «Экономическая независимость достигла стадии полного восторга населения».

Затем он подошел к чушке Рустамжону. Тот как раз с разбега плюхнулся в свою любимую навозную купель — теплую, густую и удивительно благоухающую, по его собственному мнению. Навоз нежно обволакивал его необъятные бока, приятно охлаждал разгоряченное после еды брюхо и служил одновременно кроватью, массажным кабинетом и местом для философских размышлений. Рустамжон довольно перевернулся на бок, лениво поболтал копытцами в вязкой жиже, шумно чавкнул пятачком и мечтательно прикрыл глазки.

— Я всегда выступал против «обиженных», хрю-хрю... чмок-чмок... — важно произнес он, лениво пережевывая какой-то особо удачный объедок. — Они хотят свернуть нас с истинного пути, вернуть всех в биорезервации, природные парки и заповедники, где действуют суровые... хрю-хрю... чмок-чмок... и совершенно несправедливые законы джунглей.

Он глубокомысленно шлепнул хвостом по навозу.

— А у нас здесь настоящая цивилизация! Мы совершенно свободно говорим о недостатках нашего развития. Например, недавно я публично обвинил овец в неудовлетворительном качестве шерсти, а коров — в недостаточной жирности молока. Хрю-хрю... чмок-чмок... Разве это не свидетельство полного политического плюрализма?

Рустамжон победоносно поднял пятачок кверху.

— У нас каждый имеет право критиковать тех, кого разрешено критиковать! Вот она — настоящая свобода слова!

Свиньи восторженно захрюкали.

— А «обиженные» — это дикие, неодомашненные звери! Им место в заповедниках, а не среди цивилизованных животных! Хрю-хрю... чмок-чмок...

Гулом-бачча быстро застрочил в тетради: «Согласно результатам независимого социологического исследования, абсолютное большинство обитателей хозяйства убеждено, что уровень свободы слова достиг исторического максимума. Население активно пользуется правом критиковать друг друга, что свидетельствует о зрелости демократических институтов и высокой политической культуре скотного двора».

Петух перечитал написанное, довольно кивнул самому себе и, расправив крылья, отправился искать новых респондентов, заранее предвкушая, насколько единодушным окажется общественное мнение.

Пес Матлюб, не переставая усердно вилять хвостом, вышел вперед и несколько раз громко гавкнул, словно заранее предупреждая всех о важности своего выступления.

— Я веду охрану границ нашего скотного двора, гав-гав, и слежу, чтобы никто не смог без разрешения покинуть территорию. Я также проверяю, гав-гав, процент насиженности и вылупляемости яиц у птиц, отелячивания у коров и выхода шерсти у овец. К нарушителям, гав-гав-гав, применяю административные и уголовные санкции. Демократия не может развиваться без строгих законов и без представителей органов правопорядка, гав-гав. Поэтому я всецело поддерживаю политику нашего любимого вождя — человека Рябого Исла!

Он еще несколько раз грозно пролаял, обвел взглядом двор, удовлетворенно убедился, что никто не собирается никуда убегать, и сел, гордо выпятив грудь.

Следующим слово взял котяра Иноятка. Он лениво потянулся, выгнул спину, пригладил лапой усы и произнес с таким видом, будто открывал величайшую истину.

— Моя задача — выявлять недовольных, мяуууу... И могу отметить, что таких в нашей стране уже не осталось. Реформы привели нас к поистине райской жизни в скотном дворе. Заявляю это с двойным мяу: мяууууу... мяууууу!

После чего он довольно замурлыкал и незаметно бросил взгляд на перепуганных цыплят, которые поспешили спрятаться за наседку.

К вечеру Гулом-бачча подвел итоги своего масштабного социологического исследования. Согласно окончательным результатам:

99 процентов опрошенных животных полностью довольны результатами реформ в хлеву, особенно машинизацией дойки молока и укреплением роли местной валюты — гнилых помидоров и заплесневевших огурцов — в системе жрачкооборота.

99,7 процента были убеждены, что жизнь за пределами скотного двора ужасна, а в зарубежных заповедниках и природных парках творятся совершенно невообразимые вещи: среди волков процветает анималсексуализм, медведи предаются садомазохизму, еноты поголовно страдают наркоманией, а пчелы окончательно погрязли в распутстве.

98 процентов заявили, что их вера в Светлое Будущее, изложенное в бессмертных учениях Рябого Исла, значительно окрепла.

И наконец, ровно 100 процентов респондентов выразили убеждение, что новый хозяин является их единственной опорой и надеждой на счастливую жизнь, а потому пожелали ему оставаться бессменным главой скотного двора как можно дольше.

Гулом-бачча старательно вывел в своем отчете: «Показателем отношения домашних животных и птиц к изменениям, произошедшим в хлеву в годы независимости, служат их социальные настроения. Исследование показало устойчивый рост числа кроликов, пребывающих в состоянии удовлетворенности и спокойствия. Согласно данным опроса, почти девяносто процентов ишаков и баранов полностью довольны своей жизнью. По мнению индюков, глава скотного двора является главным гарантом того, что на протяжении всех лет независимости в хозяйстве обеспечиваются мир, межптичье и межзвериное согласие, порядок, устойчивое социально-экономическое развитие и постоянный рост благосостояния всех его обитателей».

Прочитав написанное, петух удовлетворенно поставил жирную точку.

Во дворе же каждый старался перекричать остальных. Свиньи хрюкали громче обычного, волы мычали особенно протяжно, индюки распускали хвосты еще шире, а куры усерднее кудахтали о счастливой жизни.

Каждому хотелось, чтобы именно его голос оказался самым преданным. Не потому, что они действительно верили в сказанное. А потому, что боялись.

Каждый понимал: если хозяин услышит недостаточно восторженный отзыв, если кто-то замнется, не проявит должного энтузиазма или, того хуже, задаст лишний вопрос, то вечером может скрипнуть дверь сарая. Рябой Исла молча войдет внутрь, выберет очередную жертву, схватит ее за шкирку, за рога или за ноги и уволочет в темноту.

После этого несчастного уже никто никогда не увидит. Разве что однажды на веревке будет сушиться знакомая шкура, а возле мусорной кучи случайно обнаружатся чьи-то копытца, рога или перья.

И никто из животных не осознавал самого главного. Их судьба была решена задолго до первого социологического опроса. Для хозяина они никогда не были гражданами, участниками реформ или строителями светлого будущего. Они были всего лишь свининой, говядиной, бараниной, колбасой, яйцами, шерстью, пухом, молоком, сметаной и будущим обедом.

Не имело никакого значения, кто громче славил хозяина, кто чаще вилял хвостом, кто убедительнее говорил о свободе и процветании. Нож мясника одинаково остер для всех.

А скотный двор существовал вовсе не для счастья своих обитателей. Он был всего лишь хорошо организованной фабрикой по заготовке пищи. Социологические же опросы служили не для того, чтобы узнать мнение животных, а для того, чтобы постоянно напоминать им одну простую мысль: хозяин слышит каждого, хозяин знает каждого, хозяин помнит каждого.

И главное — чтобы никому даже не пришло в голову перелезть через забор.

(10 января 2012 года, Элгг)

Сначало мешали деревья

Эмир был человеком уже немолодым, но чрезвычайно довольным собой. Высокий, грузный, с тщательно подкрашенной бородой, чтобы ни один седой волос не портил образ вечной молодости, он ходил медленно и важно, словно каждое его движение являлось государственным указом. Лицо его было широким, с тяжелыми веками и цепким взглядом, в котором постоянно читалось одно и то же выражение: «Я всегда прав». На голове красовался огромный тюрбан, украшенный драгоценными камнями, стоимость которых могла бы прокормить несколько провинций, но подобные мелочи эмира никогда не беспокоили. Он искренне считал, что роскошь правителя вдохновляет народ не меньше, чем хлеб.

Однажды, сидя на мягких шелковых подушках, попивая шербет из золотой чаши и лениво поглаживая откормленного сокола, эмир задумался. Правил он своим государством уже более двадцати лет. За это время выросло целое поколение подданных, которое никогда не знало другого властителя. И вдруг его посетила мысль, показавшаяся ему необычайно глубокой.

— Пора, — торжественно произнес он вслух, хотя в комнате никого не было. — Пора оставить после себя память. Такую, чтобы и через сто, и через двести лет люди говорили: «Вот при каком великом человеке нам повезло жить!»

Чем больше он размышлял, тем сильнее восхищался собственной мудростью.

— Пусть знают, каким могучим был их эмир, сколько добра он принес народу, сколько великих реформ совершил. Пусть дети учат обо мне в школах, старики вспоминают со слезами благодарности, а иностранцы приезжают поклониться моей гениальности.

Сказано — сделано. Во дворец немедленно согнали лучших придворных скульпторов, камнерезов, литейщиков и архитекторов. Лучших — не потому, что они были талантливее остальных, а потому, что остальные уже успели неосторожно высказать мнение о каком-нибудь предыдущем памятнике и теперь лепили глиняные горшки где-то в далекой пустынной крепости.

Эмир лично объяснил творческий замысел.

— Хочу, чтобы я был изображен на могучем жеребце, — говорил он, важно расхаживая перед мастерами. — Конь должен нестись в великое будущее так стремительно, чтобы даже бронза выглядела запыхавшейся. В одной руке у меня меч, в другой — копье. Под копытами пусть корчатся мои враги.

— Какие именно, Ваше величество? — осторожно уточнил главный скульптор.

— Все! — величественно ответил эмир. — И внутренние, и внешние. Пусть лежат вперемешку. Один пусть изображает смутьяна, другой — заграничного шпиона, третий — клеветника, четвертый — просто подозрительную личность. А лица у всех должны быть такие, будто они поняли, насколько были неправы.

— А копье?

— Копье пусть обязательно кого-нибудь пронзает. Это будет символом демократии, законности и моей железной руки.

Мастера молча переглянулись. Они давно работали при дворе и знали, что спорить с подобными художественными концепциями вредно для здоровья.

Через несколько месяцев монумент был готов. Огромный, сверкающий бронзой, он возвышался на центральной площади столицы. Конь вставал на дыбы, эмир грозно устремлял меч в небеса, а под копытами действительно валялась целая композиция из поверженных врагов с выражением глубочайшего раскаяния на лицах. Некоторые выглядели настолько счастливыми от собственного поражения, что прохожие недоумевали, кто же здесь все-таки победил.

Открытие памятника прошло с подобающей помпой. Телевидение несколько дней подряд показывало восторженные репортажи. Радио рассказывало о новом шедевре мировой культуры. Газеты поместили фотографию монумента на первых полосах, причем самого памятника на снимке было меньше, чем улыбающегося эмира, стоявшего рядом с ним в разных ракурсах.

Дворцовые поэты сочинили о монументе торжественные оды, придворные историки немедленно доказали, что именно такого памятника стране не хватало последние пятьсот лет, а чиновники наперебой уверяли, что теперь поток иностранных туристов возрастет настолько, что придется строить еще два города исключительно для гостиниц.

Прошло несколько недель. Как-то утром эмир подозвал начальника полиции. Он был человеком сухим, жилистым, с длинными седыми усами, которые свисали почти до воротника мундира. Его суровое лицо украшал старый шрам через всю щеку — память о молодости, когда преступников приходилось ловить лично, а не составлять на них отчеты. Глаза его были маленькими, внимательными и всегда слегка настороженными, словно он заранее ожидал неприятного вопроса. На груди блестело столько орденов, что казалось, будто броня ему уже не нужна.

— Ну, как там мой памятник? — спросил эмир. — Охрану поставили?

— Конечно, Ваше величество, — почтительно поклонился полицейский. — Все сделано по высшему разряду.

— Молодцы. И много народа приходит?

Начальник полиции замялся.

— Видите ли... охранять его приходится... скорее от скуки.

— В каком смысле?

— Да ни в каком особенном. Никто к памятнику не идет. Никто не фотографируется. Никто цветы не приносит. Даже голуби, если честно, предпочитают соседний фонтан. Постовые скучают целыми днями. Иногда играют между собой в кости, лишь бы время быстрее шло. Людей возле памятника практически нет.

Эмир даже привстал.

— Как это понимать?!

— Не могу знать, Ваше величество. Народ проходит мимо по своим делам. Кто на базар, кто в мастерскую, кто домой. До памятника никому дела нет.

Эмир долго молчал. Потом задумчиво почесал седую голову. Поковырялся в ухе так сосредоточенно, словно рассчитывал извлечь оттуда государственную мудрость.

Наконец взял фотографию памятника, долго ее разглядывал, щурился, вертел вверх ногами и вдруг радостно хлопнул себя по колену.

— Нашел!

Начальник полиции насторожился.

— Народ просто не видит памятника! — торжественно объявил эмир. — Его деревья заслоняют! Вот в чем причина! Значит, надо немедленно вырубить все деревья вокруг площади. Тогда люди сразу увидят моего бронзового коня... и непременно придут любоваться. Ведь не могут же они не хотеть смотреть на такую красоту!

И приказал он спилить все вековые платаны, что росли в сквере. И в тот же день десятки бензопил с визгом вгрызлись в могучие стволы, а из свежих ран деревьев брызнул сок, похожий на слёзы. Огромные платаны, помнившие ещё прадедов нынешних жителей, один за другим с грохотом валились на землю, поднимая тучи пыли. Люди, наблюдавшие за этим, молча снимали головные уборы, словно присутствовали на похоронах. Старики качали головами, женщины украдкой вытирали глаза, а чиновники с серьёзными лицами уверяли всех, будто деревья давно были больны, представляли опасность для прохожих и вообще наносили непоправимый ущерб экологии. Никто, правда, не мог объяснить, каким образом здоровые зелёные великаны вдруг оказались врагами природы.

Прошло ещё некоторое время, и вновь предстал перед эмиром начальник полиции.

— Ну, что теперь? — с надеждой спросил правитель. — Народ, небось, толпами идёт?

Полицейский виновато опустил глаза.

— Не стало больше народу, Ваше величество. Даже силком никого затащить не можем. Отбрыкиваются прохожие, упираются, только бы не идти к памятнику.

Рассердился эмир. Стал опять усиленно размышлять, ковырять пальцем в носу, словно именно там прятались самые мудрые государственные решения. Потом долго рассматривал фотографии памятника с разных сторон и вдруг хлопнул себя по лбу.

— Вот оно! Сквер ведь окружён автомобильной дорогой! Машины снуют туда-сюда, автобусы, грузовики, дым, шум, сигналы... Разве за всем этим можно увидеть моего бронзового коня? Конечно же, люди просто не замечают памятник!

И тут же последовал новый указ.

— Немедленно убрать дорогу!

В тот же день рабочие выставили знаки объезда, вспороли асфальт отбойными молотками, перекопали магистраль и вместо неё проложили широкие пешеходные аллеи. Теперь, по мысли эмира, каждый житель мог беспрепятственно подойти к памятнику, полюбоваться им, поклониться великому государю и мысленно поблагодарить судьбу за счастье жить под его мудрой властью.

Правда, водители, которым теперь приходилось делать многокилометровые крюки, были несколько иного мнения. Но выражали его исключительно вполголоса, оглядываясь по сторонам.

Через неделю эмир снова вызвал к себе начальника полиции. Тот вошёл медленно, будто шёл на собственную казнь.

— Ну?

— Нет людей, Ваше величество.

— Как — нет?

— Уже школьников с уроков снимаем, классами ведём. Да только они по дороге разбегаются кто куда. Одни в мороженицу сворачивают, другие голубей гоняют, третьи через дворы домой убегают. До памятника почти никто не доходит.

Стукнул эмир кулаком по столу так, что подпрыгнули чернильница и золотой письменный прибор. Потом принялся яростно ковырять зубы серебряной палочкой, извлекая остатки вчерашнего ужина, и вместе с ними, как ему показалось, извлёк очередную гениальную мысль.

Он вновь посмотрел на фотографии и нахмурился.

— Теперь понятно... Памятник по-прежнему плохо виден. Его заслоняют дома!

Эмир немедленно приказал снести все строения в радиусе полукилометра. Его совершенно не интересовало, что многие здания были возведены ещё при прадедах нынешних жителей, считались памятниками архитектуры, охранялись законом и являлись украшением столицы.

Уже к вечеру тракторы, бульдозеры и экскаваторы с рёвом ломали старинные фасады, рушили купола, колонны и резные айваны. Под ковшами исчезали дома, в которых жили целые поколения людей, лавки ремесленников, чайханы, библиотеки, небольшие мечети и мастерские. Всё это превращалось в груды битого кирпича и известковой пыли лишь для того, чтобы из любого конца площади можно было без помех увидеть бронзового всадника. А вместе с каждым рухнувшим зданием в сердцах людей становилось всё меньше уважения к тому, кому этот памятник был поставлен.

Но и это не помогло. Прошло время, и начальник полиции вновь стоял перед эмиром, виновато опустив голову.

— Ваше величество... постовые докладывают: посетителей почти нет. За последние дни зарегистрировали лишь нескольких человек. Да и те — иностранные туристы, случайно забредшие сюда. Посмотрели, сфотографировались, поговорили на своем языке и уехали.