- -
- 100%
- +
Под плакатом на стене висел синий диплом. Он был прибит самым настоящим гвоздем — прямо через верхний угол, так что документ имел слегка перекошенный вид. Под стеклом, покрытым изнутри мутными разводами, можно было прочитать, что Ирина Хожанова окончила Ташкентский государственный университет по специальности «юриспруденция».
Внизу красовались подписи, печать и герб Узбекской ССР — торжественное свидетельство того, что образование Ирины началось еще в ту эпоху, когда государственные учреждения любили особенно крупные печати. Особенно хорошо диплом сохранялся с правой стороны.
Слева он выглядел почти прилично. Справа же на нем красовалась огромная клякса томатной пасты. Она расползлась по бумаге багровым островом, захватив часть текста на узбекском языке. Казалось, историческая судьба документа в какой-то момент столкнулась с тарелкой макарон или очередной порцией кетчупа — и диплом проиграл. Именно под этой кляксой торжественно продолжалась официальная формулировка на узбекском.
Получалось символично: образование имелось, юридическая квалификация имелась, диплом имелся — а вот государственный язык документа был частично покрыт томатной пастой.
Впрочем, Ирину это совершенно не беспокоило. Сама обладательница диплома в этот момент сидела на стуле. Вернее, она сидела на нем всем своим существом.
Пятидесятипятилетняя Ирина Хожанова уткнулась лицом в тарелку с пловом и спала. Плов был еще относительно свежим, и потому тарелка пока не протестовала.
Ирина храпела так, словно в ее грудной клетке работал небольшой железнодорожный вокзал. Каждый вдох сопровождался низким гудением, каждый выдох — протяжным сипением. Иногда храп внезапно переходил в короткий свист, после чего следовал особенно мощный вздох, от которого ближайшая муха взлетала с тарелки и пересаживалась на стену.
Это была крупная, очень жирная и крайне неухоженная женщина. На ее коже проступали многочисленные пятна возраста, перемежавшиеся с пятнами непонятного происхождения. Волосатые ноги были выставлены из-под засаленного домашнего халата и выглядели так, будто природа решила компенсировать недостаток растительности на голове чрезмерным энтузиазмом в другом месте.
Грудь у Ирины была огромной и совершенно не желала подчиняться требованиям современной легкой промышленности. Лифчик, судя по всему, давно признал поражение и выполнял теперь чисто символическую функцию.
Лицо отличалось той выразительностью, которую обычно приобретают люди, долгие годы сочетавшие плохое питание, отсутствие сна, крепкий алкоголь и полное равнодушие к косметологии.
Нос у нее был картошкой. Глаза — выпуклые, внимательные даже во сне и слегка навыкате. Губы — огромные, рыхлые, жабоподобные. Когда Ирина разговаривала, они двигались с такой самостоятельностью, словно жили отдельной политической жизнью.
Особое впечатление производили волосы. Они были черными, густыми и настолько давно не знали шампуня, что успели приобрести собственную систему смазки. Жир на них блестел при свете лампы. Ирина неоднократно утверждала, что это природный блеск.
— Волосы должны быть здоровыми, — говорила она соседкам. — А здоровые волосы без жира не бывают.
При этом, судя по внешнему виду, жира хватило бы не только на волосы. Им можно было бы заправить небольшую сковороду.
Пухлые пальчики Ирины были украшены кольцами. Железо с позолотой, дешевое, но внушительное. На каждом пальце что-нибудь поблескивало.
— Сусальные, — любила говорить Ирина. — Как купола русской православной церкви.
А потом добавляла, понижая голос до доверительного шепота:
— Такое, между прочим, носит сам святой Гундяй.
Откуда у нее была эта информация, никто не знал. Но спорить с Ириной было бесполезно. Она относилась к своим сведениям как к судебным доказательствам: если сказала — значит, так и было.
Фигура Хожановой поддавалась описанию с некоторыми затруднениями. Из всех известных геометрических фигур наиболее точно ее размеры, объем и архитектурную композицию описывало определение: «квадрат, переходящий в прямоугольник». Причем переход происходил постепенно и без четкой границы.
Домашние тапочки времен Наполеона имели сорок шестой размер. Они больше напоминали лыжи, чем обувь, но зато полностью вмещали ступни Ирины и позволяли ей передвигаться по квартире, не рискуя задеть пол босой пяткой.
Ирина спала. Она вообще спала с удивительным чувством собственного достоинства. Вчера вечером она вместе с соседкой распила бутылку самогона. Потом они решили, что бутылки недостаточно, а потому начали петь. Сначала пели тихо. Потом громче. Потом уже на весь Чиланзар.
Главным произведением вечера стал «Вечерний звон». Почему именно эта песня показалась женщинам подходящей для двух часов ночи, осталось неизвестным. Но исполняли они ее с таким душевным надрывом, будто собирались одновременно проводить в последний путь царскую Россию, Советский Союз и всех соседей по подъезду.
После третьего куплета кто-то вызвал участкового. Явился старший лейтенант Ибрагимов. Он был худощавым мужчиной с усталым лицом, аккуратно подстриженными усами и выражением человека, который уже давно понял: служба в милиции заключается не в борьбе с преступностью, а в бесконечном объяснении очевидных вещей людям, которые не хотят их понимать. На голове у него сидела фуражка, слегка набок.
Ибрагимов долго стоял посреди комнаты, смотрел на Ирину и пытался понять, с какого именно места следует начинать воспитательную беседу. Наконец сказал:
— Гражданка Хожанова, двенадцать часов ночи. Люди спят.
Ирина посмотрела на него мутным взглядом.
— Ну?
— Нельзя шуметь.
— Почему?
— Потому что ночь.
— А днем можно?
Ибрагимов прикрыл глаза.
— Днем тоже нельзя до бесконечности.
— Значит, можно.
— Я не это сказал.
Ирина ткнула в его сторону пальцем.
— Слышишь ты, летёха, я-то из вашей системы. Я из ОБОБа. Так что не тревожь меня, а то будешь иметь дело с моим начальником. Ты знаешь его?
Ибрагимов знал. И это было самое неприятное. Он действительно знал начальника Ирины. На лице старшего лейтенанта мгновенно появилась та особая смесь уважения, осторожности и желания оказаться как можно дальше от происходящего, которую государственные служащие приобретают после нескольких лет практической работы.
— Ну... хорошо, — сказал он.
— Что хорошо?
— Ничего.
— Вот и иди.
Ибрагимов ушел.
Через пять минут Ирина снова запела. На этот раз она перешла на другую песню, а потом, не удовлетворившись собственным репертуаром, принялась импровизировать, смешивая мотивы советских застольных песен с церковными напевами и какими-то совершенно непонятными куплетами собственного сочинения. Голос у нее был такой, будто по ржавой водосточной трубе пытались протащить металлическую кастрюлю. Однако сама Ирина считала себя выдающейся певицей и время от времени, прерывая пение, спрашивала у соседки, достаточно ли «душевно» она исполняет. Соседка, уже давно утратившая способность различать душевность и акустическую катастрофу, неизменно отвечала, что очень душевно.
Кошки, обитавшие в ближайших дворах, после первых же куплетов начали разбегаться в разные стороны. Те, что ночевали на крышах гаражей, спускались на землю и исчезали между машинами; те же, кто оказался слишком далеко от спасительного укрытия, неподвижно сидели, прижав уши, и смотрели на окна Хожановой с выражением глубочайшего животного отчаяния. Одна рыжая кошка, жившая возле мусорных баков и до этого считавшая себя хозяйкой целого двора, после особенно высокой ноты Ирины бросила недоеденный кусок рыбы и скрылась под припаркованным «Жигуленком». Бродячие собаки, обитавшие в арыках, подвалах и возле теплотрассы, сначала ответили на пение одним протяжным воем, затем к нему присоединились еще несколько голосов, и вскоре над Чиланзаром установился такой собачий концерт, что уже невозможно было понять, где заканчивалась Ирина и начинался квартал.
Ирина была женщиной известной. Соседи называли ее не иначе как Хожатхона-ханум, причем в этом обращении смешивались уважение, страх, насмешка и желание поскорее закончить разговор. Никто толком не помнил, откуда взялось такое прозвище. Сама Ирина объясняла его по-разному, в зависимости от собеседника и количества выпитого. Иногда она говорила, что «Хожатхона» — это почти титул, иногда уверяла, что так ее величали еще в университете, а однажды заявила, что это старинное боевое имя, полученное от «одного очень важного человека». Ни один из вариантов проверить не удалось, поэтому в конце концов все остановились на самом простом: если женщина способна одним телефонным звонком испортить человеку неделю, месяц или, при удачном стечении обстоятельств, карьеру, значит, имя Хожатхона ей вполне подходит.
Известна же она была прежде всего тем, что состояла в ОБОБе — Отряде боевых баб, полулегендарной структуре, существовавшей где-то между государственным аппаратом, милицейскими коридорами и тем особым пространством, где официальная власть предпочитает не оставлять письменных следов. В лучшие годы это была серьезная организация, несмотря на свое почти комическое название. Ее использовали там, где требовалось воздействовать на людей не приказом, не законом и даже не угрозой, а шумом, скандалом, унижением и тщательно организованным бытовым хаосом.
Боевые бабы обладали одной важной особенностью: они могли превратить любую ситуацию в нечто такое, от чего нормальный человек предпочитал отойти как можно дальше. Если требовалось сорвать собрание, они появлялись на пороге и начинали выяснять, кто именно здесь «оскорбляет народ». Если нужно было дискредитировать журналиста, возле его редакции неожиданно возникала женщина, которая с пеной у рта рассказывала случайным прохожим, что этот самый журналист якобы предлагал ей выйти за него замуж, а после отказа начал преследовать ее. Если требовалось спровоцировать бизнесмена, ему могли устроить сцену в ресторане, после которой выяснялось, что он, оказывается, «ударил женщину», хотя женщина эта сама минутой раньше разбила о его голову тарелку.
Впрочем, наиболее тонкие операции требовали не только громкого голоса, но и определенной актерской подготовки. Боевые бабы могли рыдать, изображать обморок, хвататься за сердце, кричать о защите семьи и традиций, вызывать милицию и тут же жаловаться милиции на саму милицию. Они писали заявления, в которых совершенно невинная фраза превращалась в угрозу государственной безопасности, а обычная ссора на лестничной площадке приобретала признаки организованного политического заговора. Особенно талантливые могли добиться того, чтобы человек, еще утром считавшийся уважаемым преподавателем или предпринимателем, к вечеру уже объяснял следователю, почему возле его квартиры оказался пакет с чем-нибудь крайне подозрительным.
Ирина считалась специалистом широкого профиля. Ее ценили за выносливость, отсутствие стыда и редкую способность не забывать заранее придуманные подробности. Она могла часами кричать на человека, не повторившись ни разу, могла одновременно оскорблять его, плакать и обвинять в том, что он якобы довел ее до слез, а затем с удивительной деловой точностью изложить в письменном заявлении совершенно другую версию произошедшего. Особенно хорошо у нее получались публичные скандалы. Стоило только кому-нибудь из правозащитников появиться на собрании, как через несколько минут рядом возникала Ирина с таким выражением лица, будто именно этот человек только что лично объявил войну ее семье, ее родине и всему содержимому ее холодильника.
За подобную преданность делу полагались государственные благодарности. Боевые бабы получали почетные грамоты, памятные подарки, юбилейные книги и иногда денежные премии. Книги Ирина особенно любила, хотя читала далеко не все. Она предпочитала получать их в красивых переплетах, ставить на видное место и показывать гостям. Со временем ее шкаф пополнился целой коллекцией изданий, посвященных государственным деятелям, истории независимого Узбекистана и достижениям национальной политики. Большинство из них выглядело так, словно никогда не открывалось, зато на каждой обложке можно было разглядеть следы пальцев Ирины, когда она брала книгу с полки и объясняла очередному посетителю, насколько близка она была к людям, чьи портреты там помещены.
Особенно гордилась она своей принадлежностью к старой школе ОБОБа. В те годы, когда имя Ислама Каримова произносилось в стране с особой интонацией, а политическая система отличалась железной нелюбовью к любому самостоятельному движению снизу, такие женщины были чрезвычайно полезны. Они могли делать то, что официальному сотруднику было неудобно делать в форме, и произносить то, что чиновнику было нежелательно произносить вслух. Их сила заключалась именно в отсутствии видимой связи с государством. На бумаге они были обычными гражданками, возмущенными матерями, соседками, тетушками и просто случайными женщинами, которым «стало небезразлично». На деле же многие из них прекрасно знали, кому позвонить, куда сообщить и возле какого кабинета постоять, чтобы нужному человеку стало неуютно.
Ирина считала эти времена лучшими в своей жизни. Она вспоминала их с той же нежностью, с какой другие люди вспоминают молодость, университетские годы или первую любовь. Правда, в ее воспоминаниях почему-то никогда не было страха, сломанных судеб и людей, которые после встреч с ОБОБом предпочитали уехать из страны. Зато там неизменно присутствовали торжественные мероприятия, длинные столы, подарки, благодарности и начальники, пожимающие ей руку. Ирина очень любила, когда начальство пожимало ей руку. Она воспринимала это как доказательство собственной исторической значимости.
Но в этот раз государство проявило к ней неблагодарность. Накануне в газете «Народное слово» был опубликован длинный список лиц, награжденных орденами и медалями, удостоенных почетных званий и иных знаков признания. Ирина прочитала его утром, еще до завтрака. Потом перечитала после завтрака. Затем достала очки, хотя прекрасно видела и без них, и просмотрела список в третий раз, внимательно ведя пальцем по строчкам.
Фамилии Хожановой не было. Это известие произвело на нее впечатление, сравнимое разве что с известием о внезапной отмене праздника плова. Ирина несколько минут сидела неподвижно, держа газету обеими руками, а затем спросила у соседки, не могла ли она случайно пропустить свою фамилию. Соседка посмотрела список и осторожно сказала, что, кажется, действительно не было. После этого Ирина спросила, может быть, ее фамилия напечатана в другом разделе. Они просмотрели весь номер. Потом следующий. Затем Ирина позвонила еще двум знакомым, которые подтвердили то же самое.
Ее не наградили. А ведь подполковник Надир Туракулов, начальник ОБОБа, лично обещал ей орден «Шон-шарафлар» второй степени. Обещание было дано в присутствии нескольких человек, за праздничным столом, после третьей бутылки коньяка, но Ирина считала это обстоятельство не смягчающим, а, наоборот, усиливающим его юридическую силу. Она прекрасно помнила каждое слово Туракулова и особенно хорошо помнила сумму, которую передала ему после разговора.
Деньги Туракулов взял. Орден не дал. Сначала Ирина решила, что произошла техническая ошибка. Потом предположила, что награждение перенесли. Затем стала подозревать заговор. К вечеру она уже пришла к окончательному выводу, что ее предали.
Самое страшное заключалось даже не в самом ордене. Ирина привыкла к тому, что начальники обещают одно, делают другое, а потом объясняют третье. Но она считала, что после стольких лет службы ей хотя бы положено официальное признание. Она хотела увидеть свою фамилию в газете, чтобы соседки завидовали, чтобы родственники звонили, чтобы кто-нибудь из молодых боевых баб сказал: «Вот это женщина! Вот как надо работать на государство».
Вместо этого газета лежала перед ней, а среди награжденных были люди, о которых Ирина никогда не слышала. Это она сочла личным оскорблением. Поэтому она пила.
Она пила не от радости и не от праздника, а из чувства глубокой государственной обиды. К вечеру к самогону добавилась злость, к злости — воспоминания, к воспоминаниям — соседка, а к соседке — песня. Сначала Ирина жаловалась на Туракулова, потом на наградную комиссию, затем на газету, после чего перешла к более широким вопросам государственной политики. В конце концов она заявила, что в этой стране никто не умеет ценить настоящих профессионалов.
После чего налила себе еще стакан. К полуночи о том, что Хожатхона-ханум снова пьет из-за ордена, знал уже весь квартал. Знали старухи на лавочке, знали мужчины возле магазина, знали дети, которым было велено не подходить к ее двери, и знали даже те собаки, которые обычно ночевали в соседнем дворе. Каждый в Чиланзаре имел собственное мнение о том, почему Ирине не дали награду. Одни считали, что Туракулов присвоил деньги. Другие полагали, что он собирался наградить кого-то другого. Третьи утверждали, что Ирина сама виновата, потому что слишком много требовала. Но все сходились в одном: если Хожатхона-ханум начала пить с горя, значит, скоро будет шумно.
И действительно, было шумно. А теперь, когда утро уже начинало сереть за грязными занавесками, Ирина продолжала спать лицом в тарелке с пловом, словно всю ночь не она устраивала музыкальный фестиваль на весь квартал, а кто-то другой.
На подоконнике сидела та самая рыжая кошка, которая вернулась после ночного бегства. Она осторожно заглянула в комнату, посмотрела на спящую Ирину, на пустую бутылку самогона, на тарелку плова, на диплом юриста с томатной кляксой и, видимо, решила, что опасность миновала.
В этот момент в дверь постучали. Ирина не проснулась. Постучали еще раз. Она продолжала храпеть. Тогда за дверью раздался мужской голос:
— Ирина Хожанова, открывайте. Это я.
Храп на секунду прекратился. Потом из-под тарелки донеслось сонное:
— Кто?
— Туракулов.
Ирина медленно подняла голову. На ее лице остался отпечаток плова. Она посмотрела на дверь. Потом на газету. Потом на свой диплом. И впервые за всю ночь окончательно протрезвела.
Она взяла скалку и, шатаясь, направилась к двери. Злость в ней кипела так яростно, что, казалось, при соответствующем подключении ее можно было использовать вместо ядерного источника в реакторе: достаточно было поставить Ирину рядом с турбиной, и та немедленно выдала бы несколько мегаватт энергии. Хожатхону колотило от волосатых ног до огромной груди, голова моталась из стороны в сторону, а скалка в руке покачивалась с такой решительностью, будто была не кухонным инструментом, а штатным оружием подразделения особого назначения.
Когда-то Ирина действительно была юристом. Более того, она считала себя неплохим адвокатом. Она знала статьи, умела разговаривать с судьями, могла с невозмутимым лицом цитировать процессуальные нормы и даже иногда добивалась оправдательных решений. Но юридическая практика требовала терпения, аккуратности, работы с документами и, что особенно неприятно, постоянного общения с клиентами, которые почему-то хотели, чтобы адвокат действительно защищал их интересы. А потом в ее жизни появился Надир Туракулов.
Сначала он проявлял к Ирине интерес как начальник к перспективному сотруднику. Потом — как мужчина к женщине. А затем, после нескольких весьма двусмысленных встреч с плотным интимом, предложил ей оставить адвокатскую практику и перейти на милицейскую службу. Разговор этот состоялся поздним вечером, когда Туракулов, уже достаточно близко познакомившись с характером Ирины, решил сделать ей предложение, от которого, как он полагал, она не сможет отказаться.
— Нам нужны крепкие и доверенные женщины, — нежно ворковал он, сидя рядом и поглаживая ее по бедру, хотя в случае с Ириной определить точное местонахождение бедра было задачей, требовавшей определенной геометрической подготовки. — Ты прекрасный кандидат в ОБОБ. А там, может, через годик-другой я сделаю тебя старшей. Это, между прочим, фактически полковничья должность.
Ирина насторожилась.
— ОБОБ?
— Отряд боевых баб, — пояснил Надир с таким видом, будто произносил название академии наук. — Сформирован по секретному указанию самого Ислама Каримова. Специальные операции против врагов государства! Загранкомандировки! Премии! Бесплатный проход в «Ок-Сарай»! Обеды в столовой Дворца международных форумов! Специальная форма — почти как у Gucci и Сен-Лорана, только гораздо практичнее! Турция, КНДР, Иран! Представляешь?
От такого количества перспектив Ирине стало трудно устоять. Она сразу представила себе загранкомандировки, служебные удостоверения, закрытые приемы, казенные автомобили, конверты с премиями и бесплатные обеды, а потому уже через несколько недель окончательно оставила адвокатскую практику вместе с клиентами, которые продолжали почему-то требовать от нее соблюдения закона, и перешла в ОБОБ.
Работа ей понравилась сразу. Она удивительным образом соответствовала ее характеру, темпераменту и представлениям о справедливости. Правда, слово «культура» применительно к ОБОБу употреблялось только в отчетах начальства, где писалось о «высокой культуре поведения личного состава». В действительности же туда требовались женщины мелочные, сварливые, высокомерные, злопамятные, скандальные и совершенно не боящиеся ни крика, ни грубости, ни публичного позора. Особым преимуществом считалось знание ненормативной лексики в полном объеме, включая такие редкие выражения, которые обычный человек мог услышать только на коммунальной кухне после двух часов ночи.
Ирина быстро стала настоящим специалистом. Она могла послать человека куда угодно, не повторив ни одного слова дважды, могла за минуту придумать десять оскорблений, а если требовалось, переходила на такую разновидность народной филологии, что даже опытные сотрудники милиции предпочитали записывать происходящее в протокол как «нецензурную брань в особо крупных размерах». В толпе она чувствовала себя как рыба в воде. Стоило ей появиться на демонстрации, пикете или шествии, как спокойное мероприятие постепенно превращалось в нечто совершенно противоположное тому, ради чего люди туда пришли.
Обычный пикет, где несколько граждан мирно держали плакаты, после появления боевых баб мог превратиться в скандал, затем в толкотню, а через несколько минут — в настоящее побоище. Кто-нибудь обязательно начинал кричать, кто-нибудь толкал другого, появлялись сотрудники милиции, затем следовали задержания, протоколы, отделение, административный суд и традиционные пятнадцать суток для гражданских активистов. На следующий день в официальных документах все выглядело аккуратно: «нарушение общественного порядка», «неповиновение законным требованиям сотрудников правоохранительных органов», «мелкое хулиганство». О том, кто первым начал провокацию, документы предпочитали не вспоминать.
Зато Ирина вспоминала. За удачно проведенную операцию ей полагалась премия. Иногда это были деньги, иногда грамота, иногда очередная юбилейная книга, а иногда — особенно если операция проходила накануне большого праздника — несколько пакетов с едой из ресторана «Ок-Сарай». Пакеты были тяжелые, нарядные и пахли так, словно внутри находилась сама государственная стабильность. Там могли оказаться контейнеры с пловом, шашлыком, самсой, салатами, лепешками, фруктами и сладостями. Все было аккуратно упаковано, переложено салфетками и снабжено коробочками, на которых красовались гербы и названия правительственных учреждений. Ирина особенно любила эти наборы и никогда не забывала уточнить у соседок, откуда именно они получены.
— За службу государству, — говорила она с гордостью.
Соседки кивали. А затем Ирина открывала очередной контейнер с шашлыком и съедала его за телевизором.
Именно поэтому известие об отсутствии ее фамилии в списке награжденных стало для нее настоящей трагедией. Она считала, что после стольких лет работы заслужила не просто медаль, а нечто такое, что можно было бы повесить на грудь, сфотографироваться на фоне ковра и затем десять лет рассказывать каждому встречному.
Теперь же за дверью стоял человек, которому она особенно хотела задать несколько вопросов. Ирина перехватила скалку поудобнее, распахнула дверь и увидела самого Надира Туракулова.
Он стоял на площадке и занимал ее почти целиком. Туракулов был мужчиной настолько плотного телосложения, что при беглом взгляде мог показаться человеком, собранным из нескольких отдельных округлых частей, которые потом решили соединить в одно государственное тело. У него были кучерявые черные волосы, плоское широкое лицо, узкие глаза и огромные щеки, придававшие ему выражение постоянной сытости. Уши были непропорционально большими и слегка оттопыренными, отчего Туракулов действительно напоминал слона, которого по ошибке одели в милицейскую форму и назначили руководителем подразделения.
На боку висела кобура. Она выглядела почти игрушечной рядом с его массивным туловищем. Пряжка ремня блестела в свете подъездной лампы, которая то загоралась, то гасла, словно тоже не была уверена, стоит ли ей присутствовать при предстоящем разговоре.