- -
- 100%
- +
— Чего надо? — недружелюбно спросил он. — Мы сейчас стройматериалы не продаем. У нас капремонт!
Ирина открыла дверцу, выглянула наружу и, зевнув, ответила:
— Я на работу.
Охранник нахмурился, будто услышал что-то подозрительное. Он даже дернул затвором автомата, желая придать своим словам дополнительную убедительность.
— Никакой работы! Нам мардикеров и гастарбайтеров не надо! Проваливай!
Напрасно он это сказал. Ирина медленно вышла из салона, захлопнула дверцу и посмотрела на него тем самым взглядом, который в ОБОБе означал, что собеседник только что совершил последнюю ошибку в своей служебной биографии. Дальше все произошло с такой быстротой, что сам охранник впоследствии не смог толком объяснить, в какой именно момент перестал стоять и начал летать. Хожанова схватила его за рукав, резко развернула и провела прием, от которого караульный совершенно неожиданно для себя оказался на капоте собственного служебного автомобиля. Он попытался подняться, но Ирина тут же вернула его обратно, перехватила за пояс, крутанула и уложила на землю. Все его попытки сопротивляться блокировались мгновенно: стоило ему ухватиться за ее руку, как она выворачивала ему запястье; стоило попытаться вырваться, как следовал новый захват; когда он решил просто отползти в сторону, Ирина ухватила его за воротник и вернула на исходную позицию. Она обращалась с ним примерно так, как ребенок обращается с большой тряпичной куклой: поворачивала, переворачивала, усаживала и снова роняла, причем кукла при этом почему-то постоянно кричала «ой».
Наконец Ирина отняла у него автомат, подхватила оружие за ремень и ловко перекинула его через спину охранника. Приклад глухо стукнул тому между лопаток, а затем Хожанова еще раз дернула ремень, так что бедолага окончательно понял: сопротивление бесполезно. Она вернула автомат ему и строго сказала:
— Уважать в следующий раз будешь мою униформу!
— Опажон, откуда я знал, что вы из ОБОБа?! — горестно вопил охранник, сидя на земле и размазывая по лицу слезы, сопли и кровь. Его тюбетейка валялась рядом, один рукав формы оказался вывернут наружу, воротник перекосился, пуговицы держались на последней нитке, а на брюках образовались такие складки и заломы, словно форму несколько часов использовали вместо коврика для борьбы. Сам он выглядел настолько несчастно, что его можно было бы принять за человека, только что проигравшего спор одновременно с тремя борцами, двумя грузовиками и собственной дверью. — Все проходите! Проходите! Конечно, проходите!
— Я знаю, что пройду, — хмыкнула Ирина.
Она вернулась к «Москвичу», села за руль и завела двигатель. Машина привычно кашлянула, потом чихнула, потом несколько секунд подумала и наконец загрохотала всеми своими внутренностями. Ирина осторожно подала назад и припарковала автомобиль рядом с разбитым автобусом ПАЗ, стоявшим возле стены. Автобус представлял собой печальное зрелище: краска облупилась почти до металла, стекла были мутными, на боках проступали рыжие пятна ржавчины, одно колесо заметно просело, а передний бампер держался на каком-то совершенно загадочном креплении. В салоне не было ни одного признака пассажирского комфорта: вместо кресел виднелись деревянные конструкции, металлические поручни отсутствовали, а задняя часть была практически пустой. Судя по всему, когда-то это был обычный ПАЗ, но теперь его переоборудовали под какие-то хозяйственные нужды, причем настолько основательно, что он скорее напоминал грузовик, переживший несколько войн и теперь доживающий век на службе ритуально-гробового предприятия. На дверце даже сохранился выцветший силуэт чего-то похожего на крест, хотя Ирина решила не выяснять, действительно ли это был крест или просто очередное пятно ржавчины.
Она посмотрела на автобус, пожала плечами и не придала этому никакого значения. В конце концов, возле секретного объекта может стоять что угодно. Мало ли какие стройматериалы перевозят на базе имени Ибрагим-ака Назарова.
Ирина вошла внутрь. Первое помещение встретило ее суровым бетонным интерьером, от которого веяло таким государственным аскетизмом, будто ремонт здесь прекратился одновременно с распадом Советского Союза и с тех пор считался исторически нецелесообразным. Серые стены были покрыты несколькими слоями краски, местами потрескавшейся и осыпавшейся. Под потолком тянулись толстые трубы, рядом шли кабели в металлических коробах, а на стенах висели старые плакаты: «Болтун — находка для шпиона!», «Не болтай!», «Враг все слышит!». На одном из них нарисованный шпион в черном плаще выглядывал из-за двери с таким злодейским выражением лица, будто лично приехал в Ташкент за секретами еще в 1987 году и с тех пор никак не мог уехать. Все эти плакаты пережили несколько эпох, несколько конституций, распад СССР и тридцать пять лет независимости, но никто не решался их снять. Вероятно, считалось, что вместе с плакатами придется снять и часть государственной безопасности.
Дальше находилась массивная железная дверь с кодовой панелью и несколькими замками. Перед ней за небольшим столом сидел сержант-кореец. Это был невысокий, плотный мужчина лет шестидесяти, с совершенно прямой спиной, широким лицом, короткой стрижкой и небольшими внимательными глазами, за которыми угадывалась сорокалетняя привычка никому ничего не объяснять. Форма на нем была настолько загадочной, что Ирина не смогла определить, к каким именно войскам или службе она относится. На одном рукаве красовался какой-то старый шеврон, на другом — совершенно другой, а на груди висел набор значков, часть которых могла относиться к армии, часть — к гражданской обороне, а часть, вероятно, была просто сувенирами. Сержант поднял глаза на Хожанову и сразу нахмурился.
— Чего пожаловала к нам? У нас митингов нет! Недовольных нет! Провокации устраивать здесь нечего!
Для любого другого сотрудника подобная встреча могла бы вызвать уныние, но не у Хожановой. Она спокойно подошла к столу, одной рукой схватила корейца за воротник и без особого труда вытащила его из-за стола. Другой рукой Ирина сунула ему в рот сложенный приказ.
— Читай, придурок! Я сюда прикомандирована, ясно?
Сержант замычал, пытаясь вытащить документ, но Ирина держала его достаточно крепко, чтобы он понял: сначала чтение, потом дыхание. Наконец он похлопал ее по руке, показывая, что все понял, и Хожанова вытащила бумагу из его рта. Сержант принялся читать, сначала с недоверием, потом с удивлением, а под конец уже с выражением человека, которому только что сообщили о кадровом решении, принятом где-то на самом верху.
— Да, я ждал нового сотрудника, — сказал он, разглаживая документ. — Старая сотрудница ушла на пенсию. Теперь вы будете в ОХОГе ответственным сотрудником вместе с Саодат-опой.
— С кем?
— Ваша напарница, — пояснил сержант, осторожно потирая шею там, где только что побывала рука Хожановой. На коже уже проступали красные следы, словно кто-то приложил к ней пятерню и решил оставить автограф. — Думаю, вы сойдетесь.
— Надеюсь, — кивнула Ирина.
На самом деле она никогда ни с кем не сходилась. У нее не было близких подруг, потому что дружба предполагала компромиссы, а Ирина считала компромиссы разновидностью капитуляции. Муж тоже когда-то имелся, но сбежал в первую же ночь после свадьбы. Что именно произошло между молодоженами, ни он, ни Ирина впоследствии никому не рассказывали. Каждый из них придерживался версии, что молчание лучше любой семейной хроники. Так или иначе, брак продержался примерно сутки, после чего супруг исчез из ее жизни с такой скоростью, которая могла бы заинтересовать специалистов по эвакуации населения.
Кореец поднялся из-за стола и повел новую сотрудницу по коридору, объясняя по дороге, что работа предстоит совершенно спокойная. Нужно будет сидеть перед секретным складом, никого не впускать без разрешения, следить за приборами, контролировать температуру, электричество, герметичность объекта и делать записи в журнале. В общем, ничего сложного, если не считать того, что все перечисленные системы относились к объекту, о котором никто не имел права знать абсолютно ничего.
— А что там? — спросила Ирина.
— Не знаю, — пожал плечами сержант. — А если бы и знал, то не сказал бы. Я здесь сорок лет и до сих пор не знаю, что там находится. Иногда сюда что-то привозят, но я не вижу, что именно. Иногда что-то увозят. Тоже не вижу.
Ирина хмыкнула. Если не надо знать, значит, и хорошо. Меньше знаешь — крепче спишь. Этому принципу она следовала всю жизнь и считала его одним из немногих действительно надежных государственных принципов.
Они шли по длинному мрачному коридору, где трубы пересекались под потолком, кабели уходили в стены, а редкие плафоны давали такой тусклый свет, словно электричество сюда поступало исключительно по праздничным дням. Наконец коридор вывел их в помещение, где было заметно светлее. Здесь стояли шкафы с папками, несколько металлических сейфов и огромный герметичный люк, больше похожий на вход в подземное убежище. Перед люком размещались два письменных стола с креслами. На каждом лежали лампа, телефон экстренной связи, тетради для записей и несколько шариковых ручек, причем ручки были привязаны тонкими шнурками, чтобы сотрудники не могли случайно унести государственное имущество домой.
За одним из столов сидела женщина лет семидесяти — Саодат Абдузакирова, та самая Саодат-опа, с которой Ирине предстояло теперь работать бок о бок. В отличие от Хожановой, которую природа словно специально создала с запасом материала, Саодат природа, напротив, обезжирила до состояния почти музейной мумии. Она была настолько худа, что мундир висел на ней балахоном и казалось, что под формой вообще ничего нет, кроме костей, дисциплины и многолетнего государственного стажа. Узкое скуластое лицо, острый кривоватый нос, рыбьи губы и выпуклые глаза делали ее похожей одновременно на старого библиотекаря и очень подозрительную рыбу. Огромные очки увеличивали глаза еще сильнее, так что казалось, будто Саодат постоянно смотрит сразу в две стороны и замечает то, что обычному человеку видеть не положено. На подбородке у нее красовались несколько бородавок, а над верхней губой проступали тонкие усики, которые Абдузакирова ежедневно и методично отщипывала, считая их личным оскорблением со стороны природы.
Прическа у нее была короткая, аккуратно уложенная и совершенно не соответствовала общему духу помещения. В ушах поблескивали серьги, на пальцах виднелись кольца с черепами, а на запястьях звенели браслеты, напоминавшие какие-то колдовские амулеты из лавки эзотерических товаров. Казалось, Саодат-опа совмещала в себе военную пенсионерку, паспортистку, гадалку и хранительницу секретного подземного объекта. На ней тоже была военная форма, однако вместо обычных сапог она носила высокие ботфорты почти до бедер. Ботфорты были начищены до блеска и выглядели совершенно неуместно рядом с бетонными стенами, сейфами и железным люком.
Саодат любила моду и считала, что настоящей даме ботфорты идут гораздо больше, чем мужланские сапоги. Она утверждала, что сапоги предназначены для солдат, а ботфорты — для женщин, которые одновременно умеют ходить по грязи, сидеть перед секретным объектом двенадцать часов подряд и выглядеть при этом так, будто только что вышли из театра. Поэтому, несмотря на семьдесят лет, мундир, строгую должность и подземный коридор, Абдузакирова сидела за своим столом с таким видом, будто ожидала не новую напарницу, а приглашение на показ мод.
Она медленно подняла глаза на Ирину поверх огромных очков и внимательно осмотрела ее с головы до ног. Затем перевела взгляд на приказ в руке Хожановой, снова посмотрела на нее и наконец сказала:
— Значит, это вы теперь будете со мной.
Ирина тоже посмотрела на Саодат, на ее ботфорты, кольца с черепами, сейфы и огромный люк за спиной.
— Похоже на то.
Саодат кивнула. И обе женщины впервые за долгие годы службы оказались в ситуации, когда каждая из них еще не знала, что вторая окажется гораздо большей проблемой, чем любой секретный объект за железным люком.
Сержант-кореец указал Ирине на свободный стол и жестом предложил занимать его. «Теперь он ваш, — сказал он. — Что именно нужно делать, вам расскажет Саодат-опа. А пока запомните главное: с этой минуты вы несете ответственность за то, что там находится». При последних словах он ткнул пальцем в огромный металлический люк, занимавший почти всю дальнюю стену. Люк выглядел гораздо серьезнее банковского хранилища: несколько концентрических рядов толстого металла, массивные запорные механизмы, какие-то трубы, кабели и датчики, а по краям — следы старой краски, нанесенной еще в те времена, когда подобные сооружения проектировали с расчетом на ядерную войну и конец света. Казалось, если кто-нибудь действительно решит его взломать, обычного сварочного аппарата ему будет мало — потребуется как минимум кумулятивный снаряд, а лучше сразу несколько, причем с человеком, который знает, куда именно их прикладывать.
— А оттуда ничего не полезет? — с подозрением спросила Ирина, еще раз оглядев люк.
— Нет, успокойтесь, — ответила Саодат-опа и растянула свои рыбьи губы в улыбке, которая почему-то больше напоминала предупреждение, чем дружелюбие. — Я здесь двадцать лет, еще со времен Ислама Каримова. Никто оттуда не выходил. Ничто оттуда не выползало.
— А что там?
— Тссс! — Абдузакирова мгновенно приложила палец к губам и тревожно огляделась, словно вопрос Ирины могли услышать стены. Затем она резко повернулась к сержанту: — Вы что, рассказали ей тайну?
— Какую еще тайну? — искренне удивился тот. — Я не знаю, что мы здесь охраняем. Ведь это ОХОГ! Что там находится, знает только высшее руководство. — С этими словами он снова ткнул пальцем в потолок, причем жест был настолько многозначительным, что невозможно было понять, подразумевает он небесную канцелярию с архангелами и регистрационными журналами или все-таки вполне земную Администрацию президента. — А нам, простым людям, знать нечего. Неположено!
Саодат удовлетворенно кивнула. В ее понимании именно так и должна была выглядеть настоящая государственная тайна: никто ничего не знает, но все прекрасно знают, что знать им нельзя. После этого она пригласила Ирину садиться за новое рабочее место и сама подошла к столу, чтобы показать его содержимое. Стол, судя по металлической маркировке на внутренней стороне ножки, был изготовлен еще в 1955 году и, вероятно, пережил не одного начальника, несколько государственных переворотов, смену названий страны и множество сотрудников, которые приходили сюда с надеждой на повышение, а уходили на пенсию. Это был тяжелый деревянный стол с двумя глубокими тумбами и полками, причем дерево за десятилетия стало настолько темным, что казалось почти черным. Поверхность была покрыта царапинами, пятнами чернил и следами от горячих кружек, а в одном углу виднелась круглая подпалина, происхождение которой никто уже не помнил.
В полках обнаруживалось такое разнообразие предметов, что Ирина невольно решила: прежние сотрудники использовали стол не только для службы, но и как своеобразный склад на случай конца света. Здесь лежали несколько новых зубных щеток в старых картонных упаковках, противогаз с потрескавшейся резиной, банка гуталина, пачка патронов 9×18 мм для «Макарова», стопки газетных подшивок и папок, причем на некоторых страницах стояли загадочные пометки красным карандашом. Рядом обнаружились ножницы, старый металлический степлер, коробка с булавками и инструкция «Как хранить государственные секреты», датированная 1938 годом и отпечатанная еще для сотрудников НКВД. Инструкция была пожелтевшей, края бумаги загнулись, но текст сохранялся почти полностью. Тут же лежал справочник по химии и старый учебник по анатомии, причем на последнем кто-то карандашом нарисовал стрелку, указывающую на изображение человеческого желудка, и подписал: «Не перепутать».
На самом столе все было устроено еще строже. Настольная лампа с металлическим абажуром давала желтоватый свет, рядом стоял телефон экстренной связи, причем трубка была настолько тяжелой, будто предназначалась для переговоров непосредственно с Генеральным штабом. Возле телефона находился железный календарь с перекидными пластинками: чтобы сменить дату, нужно было вручную перевернуть металлические цифры. Рядом лежала тетрадь ежедневных записей в толстом сером переплете. Ирина открыла ее и увидела аккуратные строки, свидетельствовавшие о чрезвычайно напряженной службе охраны особо секретного объекта. Запись от 5 мая гласила: «Сегодня все тоже, что и вчера». На 4 мая было написано: «Было тихо. Из-за люка доносился шум мотора. Начался в 17.35 и закончился в 19.05 ч.» 3 мая сообщалось: «Без происшествий». 2 мая — опять: «Без происшествий». А под датой 1 мая стояло: «Праздник Труда. Отметили с Саодат-опой...»
Последняя запись особенно заинтересовала Ирину. Почерк резко отличался от предыдущих: буквы плясали, строки то поднимались вверх, то сползали вниз, некоторые слова были написаны с таким нажимом, будто автор пытался проткнуть бумагу ручкой. Между словами встречались странные пробелы, а после многоточия чернила вообще расплывались. Даже без экспертизы было очевидно, что автор в момент заполнения журнала находился в состоянии, весьма далеком от трезвости. Ирина медленно подняла взгляд на Саодат-опу.
Та сидела напротив и делала вид, что рассматривает собственные ногти.
Ирина посмотрела на тетрадь, потом на нее, потом снова на тетрадь. Лицо Саодат выражало спокойствие человека, которому совершенно нечего скрывать, хотя именно это выражение обычно и выдавало людей, которым есть что скрывать. На краю стола стояла маленькая металлическая фляжка, которую Саодат предусмотрительно прикрыла папкой. Из-под папки виднелась лишь ее серебристая боковая часть.
— Понятно, — сказала Ирина.
— Что именно вам понятно? — осторожно спросила Абдузакирова.
— Ничего.
Саодат удовлетворенно кивнула. Похоже, они начинали понимать друг друга. Впрочем, Ирина уже догадалась, что ее новая напарница питает к крепким напиткам не просто профессиональный интерес. Взгляд у Абдузакировой был несколько мутноватый, щеки имели легкий сероватый оттенок, а движения отличались той осторожной плавностью, которая появляется у человека, давно научившегося ходить так, чтобы окружающие не заметили лишнего. Кроме того, в воздухе возле ее стола присутствовал едва уловимый запах спирта, смешанный с мятными леденцами. Ирина знала этот аромат прекрасно. Она сама неоднократно пользовалась подобной комбинацией и считала ее вполне надежным способом убедить окружающих, что человек только что выпил чай.
Это неожиданно успокоило Хожанову. В новом месте она опасалась встретить какую-нибудь сухую партийную старуху, которая будет целыми днями требовать соблюдения инструкции, запрещать разговаривать и докладывать начальству даже о лишнем чихе. Но если Саодат-опа действительно была любительницей крепких напитков, значит, у них имелся хотя бы один общий язык — причем гораздо более понятный, чем русский, узбекский или язык секретных государственных инструкций.
Ирина села в кресло, которое жалобно скрипнуло под ее весом, положила руки на стол и еще раз посмотрела на огромный люк. За ним, судя по всему, находилось нечто настолько секретное, что о нем не знали даже те, кто это охранял. Вокруг лежали патроны, противогаз, инструкция НКВД, учебник анатомии и тетрадь с записями о праздничных застольях. А напротив сидела семидесятилетняя женщина в ботфортах, с кольцами-черепами и подозрительным блеском в глазах.
Ирина впервые за весь день почувствовала, что, возможно, перевод в ОХОГ не был наказанием. Возможно, здесь ей даже понравится.
— Я вас оставлю, старушки, — сказал сержант, уже направляясь к выходу, и тем самым совершил ошибку, которую опытный сотрудник секретного объекта должен был бы предвидеть заранее.
Саодат-опа мгновенно вскинулась. Ее худое тело выпрямилось, очки сползли на самый кончик носа, а рука исчезла под полой мундира. Через секунду из-под формы появился старый пистолет ТТ с потертым воронением, длинным стволом и деревянными щечками рукояти, отполированными многолетним употреблением. Оружие выглядело так, будто его выдали еще при Сталине, а затем забыли забрать обратно.
— Ты кого назвал старушками, старый пес? — заверещала Абдузакирова, наставляя пистолет на сержанта. — Ты как посмел нас оскорбить, мерзавец и мужлан?
Кореец застыл на месте. Он сначала посмотрел на ствол, потом на Саодат, затем на Ирину, которая уже сжала кулаки и явно рассматривала возможность участия в воспитательном мероприятии.
— Извините, дамы, я просто пошутил! — поспешно сказал он и начал пятиться к двери. — Никакого умысла! Просто шутка!
— За такие шутки схлопочешь пулю в брюхо! — прорычала Саодат, слегка качнув пистолетом.
— Или оторвем тебе яйца! — добавила Ирина с деловитостью человека, который уже мысленно составлял протокол будущего происшествия. — Будешь евнухом при нас.
На этом обе женщины рассмеялись. Саодат даже хлопнула ладонью по столу, а Ирина откинулась в кресле, довольная собственной находчивостью. Кореец, однако, юмора не оценил. Он резко развернулся и бросился по коридору, так что его сапоги застучали по бетонному полу дробной пулеметной очередью. «Трак-трак-трак-трак!» — разносилось по коридору, отражаясь от стен и постепенно затихая где-то за поворотом. Еще долго после его исчезновения в коридоре стояло гулкое эхо, словно само здание продолжало смеяться над бегством сержанта.
— Идиот! — фыркнула Абдузакирова и спрятала ТТ обратно под мундир с таким спокойствием, будто только что убрала авторучку.
— Он напоминает мне бывшего мужа, — сказала Ирина. — Такой же тупой и совершенно не знает деликатного общения с дамами из светского общества.
Светским обществом в данном случае была исключительно Хожанова. Однако формулировка Саодат понравилась, и она одобрительно кивнула.
— Милочка, какое тут светское общество? Ты же видишь: быдло на охране! А у нас важный объект. Ислам Каримов доверял только нам — женщинам, умеющим хранить секреты и охранять их от вражеского интереса! Поэтому сюда отбирались только лучшие. А лучшими стали я... и теперь вы.
Последние слова она произнесла с такой торжественностью, будто передавала Ирине не должность дежурной по секретному складу, а ключи от ядерного чемоданчика.
— Ох, да, меня призвали из ОБОБа, — хвастливо сказала Ирина. — Сами знаете. Мы ничем не хуже американских «морских котиков». Можем бананом вспороть живот любому врагу и обычным перцем развязать язык любому допрашиваемому.
— Какое изящество — пытать перцем! — восхищенно воскликнула Саодат. В ее огромных очках отразился свет лампы. — Интересно, а чем еще можно раскрутить человека на истину, на исповедь?
Ирина сразу заметила, что перед ней находится благодарный слушатель. Она подалась вперед, положила локти на стол и заговорила с видом преподавателя, которому наконец дали возможность прочитать любимую лекцию.
— Да способов много. Главное — не торопиться. Многое, конечно, еще со времен Святой инквизиции. Там вообще считали, что если человек не признается добровольно, значит, ему просто не хватает убедительной мотивации. Вот и придумывали разные приспособления: дыбы, цепи, всякие страшные железные устройства. Некоторые были настолько причудливы, что больше походили на оборудование кузнечной мастерской, чем на средства дознания. Человека могли заставить часами стоять в неудобном положении, запугивали, лишали сна, давили психологически, заставляли повторять одно и то же признание до тех пор, пока он сам уже не начинал верить, что действительно совершил все преступления Европы начиная с падения Римской империи.
— Ох! — с неподдельным интересом выдохнула Абдузакирова.
— Но мы пошли дальше, — продолжала Ирина. — У нас методы современные. Главное — атмосфера. Кабинет должен быть мрачным, стул обязательно должен скрипеть, лампа светить прямо в глаза, а следователь обязан молчать минут пять, чтобы задержанный сам начал думать, что сейчас произойдет нечто ужасное. Потом задаешь совершенно простой вопрос. Он отвечает. Потом задаешь тот же вопрос еще раз, но уже другим тоном. И человек начинает путаться. А дальше главное — внимательно слушать, потому что врать люди умеют плохо. Особенно когда нервничают.
Саодат слушала, затаив дыхание.
— Ох! — повторила она, на этот раз еще громче.
Ирина вошла во вкус.
— А однажды у меня был один интеллигент. Очки, пиджак, борода, говорил исключительно сложными словами и все время поправлял воротник. Думал, что раз он интеллигент, то его никакой ОБОБ не возьмет. Ошибся. Я сначала просто поставила перед ним швабру.
— Швабру? — переспросила Абдузакирова.
— Самую обыкновенную. Старую. С деревянной ручкой. И сказала: «Выбирайте: либо разговариваем нормально, либо я начинаю заниматься хозяйственными процедурами». Он посмотрел на швабру, потом на меня и почему-то сразу стал гораздо разговорчивее. А потом так запутался в собственных показаниях, что сам начал рассказывать вещи, о которых его вообще никто не спрашивал.