Похождения Ирины Хожановой

Фуражка на голове Туракулова была настолько огромной, что напоминала тюрбан индийского махараджи. Она сидела поверх его кучерявых волос, слегка возвышаясь над головой, и создавала впечатление, будто подполковник прибыл не из районного управления, а прямо из какого-то исторического парада, где формы всех эпох смешали в одну.

Но особенно впечатляла сама форма. Зеленая милицейская гимнастерка была подшита специально под его фигуру и потому не столько сидела на нем, сколько окружала его, как защитный чехол. Пуговицы были расставлены с инженерной точностью и держались каждая на своем пределе прочности. Планки с орденами и медалями тянулись по груди целым рядом, причем некоторые награды выглядели настолько необычно, что невозможно было понять, были ли они действительно государственными знаками отличия или плодом чьего-то очень своеобразного чувства юмора.

Среди них красовался орден «Материнской славы» первой степени, который Туракулов носил с выражением человека, лично вырастившего нескольких детей и теперь требующего за это исторического признания. Рядом поблескивал Железный крест второй степени. Еще ниже висел орден «Победы». Этим орденом Туракулов особенно гордился. Он утверждал, что его ему лично вручил Михаил Горбачев в последние часы существования Советского Союза, после чего государство распалось, документы затерялись, а в новом Узбекистане об этом награждении предпочли забыть. Поэтому, как объяснял Туракулов, орден нигде официально не значился, но был «абсолютно настоящий, с бриллиантами и золотом».

Никто никогда не осмеливался попросить его предъявить соответствующий указ. Даже сам Туракулов понимал, что некоторые исторические тайны лучше сохранять в состоянии тайны.

Фигура подполковника имела отчетливо цилиндрическую форму. Голова почти незаметно переходила в шею, шея — в грудь, грудь — в живот, а живот, в свою очередь, плавно исчезал в нижней части мундира. Границ между этими анатомическими зонами практически не существовало. Казалось, природа изготовила Туракулова одним непрерывным движением, а портному оставалось лишь смириться с результатом.

Форма была подшита именно под это тело. Она не пыталась сделать его стройнее, моложе или внушительнее — все это было бы бессмысленно. Ее задачей было лишь удержать конструкцию в пределах допустимого. Плечи были расширены, чтобы соответствовать общей массивности корпуса, полы мундира расходились ниже пуговиц, а ремень проходил по животу с видом человека, который каждый день совершает подвиг.

Туракулов поднял глаза на Ирину. Ирина подняла скалку. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. За спиной Ирины из комнаты доносился запах плова. Из подъезда пахло сыростью. А между ними висело невысказанное, но совершенно очевидное: орден.

— Ирина, дорогая, произошло небольшое недоразумение, — начал привычно лгать Надир, причем лгал он с такой легкостью, будто это было его штатной обязанностью и отдельной строкой вписывалось в должностную инструкцию. Он энергично жестикулировал, размахивая руками почти как итальянский торговец на рынке, которому покупатель пытается вернуть испорченную колбасу. То прижимал ладонь к груди, то разводил руки в стороны, то поднимал указательный палец к потолку, словно собирался призвать в свидетели самого Аллаха, а затем вдруг начинал описывать руками в воздухе какие-то сложные геометрические фигуры, видимые, вероятно, только ему одному. — В Администрации президента сейчас полный бардак из-за подготовки к тридцатипятилетию независимости страны. Документы ходят туда-сюда, комиссии заседают, комиссии над комиссиями проверяют другие комиссии... Сама Саида Мирзиёева меня лично заверила, что орден...

Договорить он не успел. Скалка рухнула ему прямо на голову. Удар пришелся с такой точностью и силой, что в другой ситуации череп подполковника мог бы заинтересовать патологоанатома. Однако Туракулова спасла фуражка. Огромный головной убор принял на себя основную часть удара, сплющился, перекосился и съехал набок, зато голова осталась цела. Сам Надир от неожиданности присел, схватившись за затылок, и именно в этот момент Ирина перешла от словесной дипломатии к служебной практике.

Туракулов совершенно забыл, что сотрудники ОБОБа проходили специальную подготовку по так называемому реслингу — особой разновидности борьбы, где броски, захваты и подсечки изучались не ради спортивного мастерства, а исключительно ради того, чтобы как можно быстрее уложить на землю политически активного гражданина, митингующего сталевара или другого человека, который почему-то решил публично выразить свое недовольство.

У Ирины, между прочим, имелся черный пояс по реслингу и сертификат, где красовалась подпись самого Брюса Ли.

История с Брюсом Ли была одной из самых загадочных в МВД. По официальной версии, знаменитый мастер боевых искусств являлся кадровым агентом узбекских органов правосудия и периодически подписывал необходимые документы, находясь в Гонконге. То обстоятельство, что Брюс Ли умер задолго до некоторых из этих документов и вообще не имел никакого отношения к узбекской юриспруденции, никого особенно не смущало. Когда любопытные начинали задавать вопросы, им отвечали, что сведения секретные. А если сведения секретные, то проверять их уже как-то неудобно. Государственная тайна в таких случаях выполняла ту же функцию, что черная занавеска на окне: за ней можно было спрятать практически любую нелепость.

Сам реслинг, однако, был вполне настоящим. Ирина мгновенно перехватила Туракулова за воротник, развернула его и с неожиданной для ее габаритов ловкостью подсекла ему ноги. Подполковник охнул, потерял равновесие и с грохотом рухнул на пол. Пол под ним заскрипел, шкаф дрогнул, с верхней полки упала одна из юбилейных книг, а крыса, до этого мирно сидевшая под диваном, сочла происходящее достаточным основанием для немедленной эмиграции.

Но Ирина на этом не остановилась. Она схватила Туракулова за воротник мундира и потащила в сторону санузла. Надир попытался сопротивляться, однако быстро выяснил, что спорить с женщиной, которая только что получила отказ в государственной награде и держит в руке скалку, — занятие совершенно бесперспективное. Через несколько секунд его голова оказалась над унитазом, а еще через мгновение Ирина с профессиональной точностью опустила ее в чашу.

— Ирина! Ты что делаешь?!

Вместо ответа она нажала на кнопку смыва. Туракулов забарахтался, пытаясь вырваться. Вода в старом унитазе хлынула с таким энтузиазмом, будто десятилетиями ждала возможности принять участие в государственной политике. Надир захлебнулся, поднял голову, вдохнул, снова получил струю воды по лицу и наконец выскочил из опасной зоны, кашляя и отплевываясь.

Унитаз при этом выглядел так, словно его последний раз видели моющие средства еще во времена позднего Брежнева. Белый фаянс давно приобрел серовато-желтый оттенок, вокруг металлических деталей проступила ржавчина, а на внутренней поверхности образовался такой минеральный налет, что геологи могли бы провести здесь полевые исследования.

— Ты что! — вопил Надир, хватая ртом воздух и вытирая лицо рукавом. — Совсем с ума сошла?!

Ирина ответила ему коротким, но весьма содержательным выражением, после чего схватила туалетную щетку и несколько раз постучала ею Туракулову по шее. Щетка была старая, с растрепанными щетинками, и при каждом ударе оставляла на его безупречно белом воротничке серо-коричневые разводы. Еще минуту назад воротничок являлся предметом особой гордости подполковника; теперь же на нем красовалась композиция, напоминавшая современное искусство.

Ирина, удовлетворив свои первые страсти и несколько успокоившись, схватила Туракулова за шкирку и потащила обратно в комнату. Он послушно следовал за ней, потому что теперь уже окончательно понял: спорить не следует. Хожатхона-ханум швырнула его на диван, но диван оказался не менее опасным противником, чем сама хозяйка. Туракулов рухнул всем своим цилиндрическим телом прямо на торчащую из сиденья пружину.

Раздался металлический скрежет. Одна из ржавых пружин впилась в ткань его брюк и разодрала штанину от бедра почти до колена. Надир застыл, боясь пошевелиться. Любое движение могло превратить разрыв одежды в полномасштабную катастрофу. Он сидел на диване, прижав руки к животу, и выглядел теперь не как грозный начальник специального подразделения, а как крупный испуганный хомяк, которого случайно посадили на капкан.

Ирина стояла перед ним со скалкой в руке.

— Где орден?

— Не будет тебе никакого ордена! — наконец взревел обиженный Туракулов, пытаясь сохранить остатки начальственного достоинства. — Ты разжалована! В ОБОБе тебе больше не место!

— Плевать я хотела на ваш ОБОБ!

— Не плюнешь! — зловеще произнес подполковник. — У государства длинные руки, и ты это прекрасно знаешь!

Он сделал паузу, поправил перекошенную фуражку и добавил:

— Ты переведена в ОХОГ.

Ирина нахмурилась.

— Куда?

— В Особо охраняемый объект государства. Самый тайный отдел. Подчиняется непосредственно президенту. ОХОГ был создан еще при Исламе Каримове, а затем автоматически перешел в ведение Администрации президента. Саида Шавкатовна лично распорядилась назначить тебя туда сотрудником.

— Не пойду!

Ирина выпрямилась во весь свой немалый рост, уперла руки в бока и приняла такую позу, какую принимала всякий раз, когда собиралась продемонстрировать принципиальность. Ее халат натянулся на необъятной фигуре, подбородок поднялся, ноздри раздулись, а скалка легла поперек груди наподобие жезла. Получилось настолько внушительно, что даже Туракулов на мгновение перестал дышать.

Глаза подполковника хищно блеснули.

— Пойдешь. И не спорь. Иначе тебя в банку закатают.

Ирина замолчала. Выражение ее лица изменилось. «Закатать в банку» было старым и страшным слэнгом, который употребляли в определенных кругах МВД. Означал он нечто такое, о чем предпочитали не спрашивать даже опытные сотрудники. По слухам, речь шла о казненных людях, тела которых консервировали в какой-то жидкости, помещали в герметичные емкости и прятали в закрытых государственных хранилищах или подземных бункерах, чтобы никакие следы не появились в публичном пространстве.

Еще при Исламе Каримове ходили легенды о том, что существовали специальные коллекции подобных «экземпляров», число которых якобы исчислялось десятками тысяч. Одни рассказывали о секретных подземных хранилищах, другие — о закрытых лабораториях, третьи утверждали, что все это обычные страшилки, придуманные самими силовиками для запугивания подчиненных.

Где заканчивалась правда и начиналась легенда, никто не знал. Даже в ОБОБе об этом говорили шепотом. Ирина нахмурилась еще сильнее.

Туракулов осторожно поднялся с дивана, стараясь не порвать брюки окончательно, и достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. Он подошел к Ирине и сунул документ прямо между ее огромными грудями, поскольку руки у него были заняты собственной одеждой.

— Это приказ о твоем переводе в ОХОГ, — сказал он. — Сегодня в двадцать ноль-ноль твоя смена. С этого момента приступаешь.

Ирина вытащила бумагу, развернула ее и пробежала глазами по строчкам. Туракулов тем временем попятился к двери. Вид у него был такой, будто он только что побывал на территории противника и теперь мечтал как можно скорее вернуться в родное управление.

— Ирина, без глупостей, — предупредил он уже с порога. — Приказ есть приказ.

Хожатхона ничего не ответила.

Подполковник открыл дверь и начал выбираться в подъезд. Он двигался осторожно, придерживая порванную штанину и стараясь не смотреть на Ирину. Но Хожатхона-ханум была еще не вполне удовлетворена.

Она сделала шаг вперед и легонько, как ей показалось, пнула его в спину. Для обычного человека такой пинок, вероятно, означал бы лишь неприятное ускорение движения. Для Туракулова он стал катастрофой. Подполковник потерял равновесие, пролетел несколько шагов по коридору, взмахнул руками, словно пытаясь взлететь, и со всей своей цилиндрической массой врезался головой в дверь соседней квартиры.

Раздался глухой удар. За дверью немедленно залаяла собака. Затем послышался испуганный тонкий женский голос:

— Кто там?!

Туракулов, держась за голову, медленно поднялся.

— Никого, — прохрипел он. — Я... дверь проверял.

— Какую дверь?!

— Государственную.

За дверью наступила тишина.

Ирина захлопнула свою дверь. Она прислонилась к стене, тяжело дыша, и посмотрела на бумагу, которую держала в руке. Ордена не было. Вместо него был приказ. Новая работа. Новый начальник. Новый секретный отдел. И все начинать с нуля. Ирина еще раз взглянула на лист. Потом на свой диплом, висевший на стене. Потом на плакат с надписью о великом будущем. И вдруг заметила, что томатная клякса на дипломе каким-то странным образом напоминала карту неизвестной страны.

— ОХОГ, значит... — пробормотала она.

Из туалета донеслось журчание воды. На кухне зажужжала муха. Где-то за окном снова завыла собака.

Ирина села на диван, но тут же вскочила, вспомнив о пружине. После чего решила, что начинать новую жизнь следует, по возможности, с покупки нормальной мебели.

Глава 2. Паспортистка, кормящаяся с корыта

Конечно, новое назначение не особенно обрадовало Ирину. Она привыкла быть бойцом ОБОБа, а это, несмотря на специфический характер службы, все-таки давало определенный социальный статус, причем такой, какого невозможно было добиться ни дипломом, ни адвокатской практикой, ни даже хорошим местом в районном управлении. Ее узнавали в лицо, перед ней заискивали соседи, прохожие предпочитали переходить на другую сторону улицы, а родственники, хотя и старались этого не показывать, испытывали к ней ту смесь зависти и осторожности, которая возникает у людей перед человеком, способным одним телефонным звонком доставить им неприятности. Даже уголовный мир относился к Хожатхона-ханум с определенным уважением. Мелкие воришки, уголовники, положенцы и прочие лица, имевшие привычку разговаривать с государством исключительно через адвокатов, прекрасно знали ее прошлое. Когда-то, еще до перехода в ОБОБ, Ирина успела поработать защитником и успела принять участие в делах самых разнообразных граждан, включая тех, чья биография состояла преимущественно из судимостей, драк, грабежей и прочих достижений уголовного характера. На сходках о ней иногда вспоминали и говорили, что Хожатхона-ханум следует уважать и при случае давать ей долю с общака: дескать, женщина когда-то помогала братве юридически, а значит, честь ей и уважение. Ирина об этой традиции знала и относилась к ней с большим удовольствием, хотя никогда не уточняла, почему именно помощь осужденным она считала частью своей юридической карьеры, а не началом будущей специализации.

Но спорить с Туракуловым было все равно что собственноручно стегать себя розгами, причем с усердием той самой легендарной унтер-офицерской вдовы, которая сама себя высекла, а потом еще долго выясняла, кто виноват. Поэтому Ирина, тяжело вздохнув, решила готовиться к новой службе. Прежде всего она решила привести себя в порядок и, как ни странно, начала именно с внешности. Раздевшись, она подошла к зеркалу, которое висело в коридоре и уже давно выполняло функцию не столько отражающего стекла, сколько предмета бытовой археологии. Ирина внимательно посмотрела на свое отражение, повернулась боком, потом другим боком, втянула живот, насколько позволяли обстоятельства, расправила плечи и попыталась представить себя глазами сотрудников таинственного ОХОГа. В ее воображении они должны были увидеть эффектную женщину, опытного специалиста, боевого ветерана государственной службы и обладательницу той самой харизмы, перед которой молодые сотрудники будут падать штабелями. В реальности же зеркало, судя по всему, решило проявить профессиональную честность.

Отражение было нечетким — то ли из-за многолетней грязи на стекле, то ли из-за проблем со зрением самой Хожановой, а может, зеркало просто не желало брать на себя ответственность за увиденное. Впрочем, общие очертания угадывались достаточно хорошо. На Ирину смотрела крупная пятидесятипятилетняя женщина с небритыми подмышками, запущенной кожей и многочисленными возрастными пятнами. На шее, груди, боках и бедрах виднелись папиломы — некоторые маленькие и почти незаметные, другие крупнее и заметнее, свисающие отдельными мягкими отростками. В совокупности они напоминали странную растительность, которая почему-то решила прорасти не в саду, а непосредственно на человеческом организме. Ирина посмотрела на себя несколько секунд, потом повернулась к зеркалу спиной и попыталась рассмотреть собственные плечи. Из этого ничего не вышло, потому что зеркало было слишком маленьким, а фигура Ирины слишком большой. Она снова повернулась лицом и тяжело вздохнула.

Купаться Ирина не любила. В ее представлении ежедневная гигиена относилась к числу излишних буржуазных привычек, примерно таких же, как свежие простыни, регулярная уборка и мытье окон. Поэтому от нее обычно исходил специфический запах, который мог отпугнуть даже комара, если тот обладал хотя бы зачатками инстинкта самосохранения. Однако сегодня предстоял первый рабочий день в новом месте, и Хожатхона решила, что появляться перед начальством в состоянии, напоминающем археологическую находку, все-таки не следует. Она отправилась в ванную, хотя сама эта комната скорее напоминала общественную уборную после капитального ремонта, который забыли провести. Кафель местами был разбит, местами отсутствовал вовсе, из стен торчали ржавые металлические крепления, кран был искривлен и держался на честном слове, а вместо нормального душевого шланга к нему был приспособлен старый шланг от пылесоса. Сооружение выглядело так, будто сантехник однажды посмотрел на него, сказал «работает же» и после этого ушел на пенсию.

Горячей воды, разумеется, не было. Теплоцентраль в очередной раз простаивала, поэтому Ирине пришлось поливать себя холодной водой из ведра. Вода имела легкий зеленоватый оттенок и пахла тиной. Впрочем, это объяснялось довольно просто: местный насос время от времени качал воду из ближайшего арыка, который, в свою очередь, брал начало от Анхора и успевал по дороге собрать в себя значительную часть городской жизни. Ирина морщилась от холода, обливалась водой и одновременно пела себе под нос песню «One Way Ticket», причем английское произношение было настолько своеобразным, что даже случайно залетевшая в ванную муха, вероятно, не смогла бы определить язык исполнения. Но смысл Ирина понимала прекрасно: билет в один конец, обратной дороги нет. Она повторяла эту мысль несколько раз, словно пыталась убедить не столько себя, сколько собственную судьбу, которая уже явно приготовила ей очередную неприятность.

Закончив с санитарными процедурами и воспользовавшись вместо женских прокладок детскими памперсами, которые показались ей надежнее и вместительнее, Ирина принялась облачаться в форму бойца ОБОБа. Форма внешне почти не отличалась от милицейской или военной, но, по мнению самой Хожановой, выглядела значительно круче. Особенно впечатляла эмблема: разъяренная женская физиономия с перекошенным ртом и сжатой в кулаке дубинкой. Эту эмблему Ирина считала одним из величайших достижений отечественной государственной символики. Перед ней, как она любила рассказывать, склоняли головы сотрудники МВД, СНБ, прокуратуры и даже Министерства по чрезвычайным ситуациям. Правда, происходило это преимущественно тогда, когда обладательница эмблемы начинала двигаться им навстречу, но для Ирины разница была несущественной: главное, что люди уступали дорогу.

Сапоги у нее были стандартные, кирзовые, тяжелые и пахли отнюдь не фиалками, зато этот запах был Ирине привычен и даже вызывал чувство служебного комфорта. Она никогда не признавала портянок, считая их пережитком эпохи, когда государство еще не придумало достаточно способов усложнить человеку жизнь, и вместо них обматывала ступни рейтузами. По ее мнению, получалось гораздо удобнее: ткань была мягче, не сбивалась в комок и позволяла ноге чувствовать себя в сапоге почти по-домашнему. После этого Ирина застегнула форму, поправила воротник, проверила карманы, сунула за пояс скалку, которую по привычке решила взять с собой, и критически осмотрела себя в зеркале. Теперь она была готова к службе. По крайней мере, настолько, насколько человек может быть готов к работе в организации, о которой ему известно меньше, чем о составе собственного холодильника.

Вскоре Хожатхона вышла из квартиры и спустилась вниз. У подъезда ее ожидал «Москвич-412», который давно перестал быть просто старым автомобилем и перешел в категорию исторических объектов, чудом продолжающих функционировать. Слово «пожилой» подходило ему гораздо больше. Резина на колесах была лысой, словно водитель заранее собирался участвовать в гонках на льду, корпус покрывали царапины и вмятины, а краска местами отслоилась настолько, что автомобиль приобрел пятнистый вид. Сиденья были обтянуты потрескавшейся и местами разорванной кожей, из-под которой торчал поролон. Руль имел такой люфт, что между поворотом рулевого колеса и фактической реакцией автомобиля существовал небольшой, но философски значительный промежуток времени. Двигатель кашлял, чихал, гремел и производил впечатление агрегата, который давно хотел умереть, но не мог бросить хозяйку в столь тяжелый момент.

Ездить на таком автомобиле мог либо сумасшедший, либо человек, которому уже нечего терять. Ирина принадлежала ко второй категории, хотя иногда переходила и в первую. Она забралась за руль, захлопнула дверь, несколько раз повернула ключ зажигания и наконец добилась от двигателя хриплого, недовольного рыка. Затем поставила ногу на акселератор и нажала. «Москвич» содрогнулся всем корпусом, присел на задние рессоры и рванул с места с таким внезапным энтузиазмом, будто не собирался ехать в Юнус-Абад, а стартовал со стартовой площадки космодрома. По крайней мере, сама Ирина воспринимала это именно так и позднее не раз утверждала, что ее автомобиль способен стартовать быстрее «Старшипа», если только тот не будет заправлен.

Дорога на другой конец города заняла немало времени. Ирина ехала в сторону Юнус-Абада, периодически сигналя встречным автомобилям, пешеходам, голубям и, на всякий случай, людям, которые просто стояли возле дороги и никак ей не мешали. Она чувствовала себя человеком, отправляющимся на важнейшее государственное задание. За окнами постепенно менялся городской пейзаж: старые дома уступали место другим старым домам, разбитый асфальт сменялся чуть менее разбитым, а вывески магазинов перемежались рекламой банков, мобильных операторов и всевозможных заведений, обещавших счастливую жизнь за небольшую ежемесячную плату.

ОХОГ располагался в пятнадцатом квартале Юнус-Абада и снаружи выглядел совершенно непримечательно. Собственно, именно в этом и заключалась его главная защита. Объект маскировался под склад шифера и рубероида, хотя за многие годы существования учреждения там не было замечено ни одного листа шифера, ни одного рулона рубероида и вообще какого-либо строительного материала. На воротах висела вывеска: «База Ибрагим-ака Назарова. Стройматериалы для свинарника». Вывеска была нарочито крупной, а слово «свинарник» занимало почти половину площади. Расчет был прост: любого гражданина, считавшего себя благочестивым мусульманином, подобное объявление должно было отпугнуть быстрее любой колючей проволоки. Славяне же тоже не проявляли интереса: разведение свиней в Ташкенте официально не пользовалось особой популярностью по самым разным санитарным, эпидемиологическим и бюрократическим причинам, а уж покупать стройматериалы для свинарника в столице желающих находилось и вовсе немного.

Поэтому объект оставался практически без посетителей. Иногда сюда подъезжали грузовики, но их водители никогда не знали, что именно перевозят. Иногда ворота открывались посреди ночи, и внутрь бесшумно въезжала машина без опознавательных знаков. Иногда возле будки охраны появлялся человек в штатском, показывал удостоверение и исчезал за воротами. Все это выглядело настолько обыденно, что любой любопытный прохожий быстро терял интерес.

Ирина остановила свой «Москвич» перед воротами, заглушила двигатель, и тишина вокруг показалась ей подозрительной. Она посмотрела на неприметное серое здание, на вывеску про стройматериалы для свинарника, затем на собственный приказ о переводе и почувствовала, как внутри у нее возникает неприятное предчувствие. Она еще не знала, чем именно занимается ОХОГ, кто там работает и почему начальство решило отправить туда именно ее, но одно понимала совершенно точно: если государство придумало место, которое маскируется под склад стройматериалов для несуществующего свинарника, то обычной паспортисткой здесь явно не обойдешься.

У ворот ее встретил мрачный бугай такого вида, словно его специально отбирали не на службу, а для отпугивания покупателей от склада. Это был широкоплечий, коренастый мужик с короткой шеей, тяжелой челюстью и лицом, на котором природа явно не предусмотрела выражения гостеприимства. Кожа у него была грубая, обветренная, щеки заросли черной щетиной, а маленькие глаза смотрели исподлобья с подозрительностью человека, которому с детства внушали, что каждый встречный непременно чего-нибудь от него хочет. На голове вместо положенной кепки красовалась белая тюбетейка, слегка съехавшая набок. На нем была форма солдата караульных войск, сидевшая на нем так, словно ее шили одновременно на него и еще одного человека, но потом решили не тратить время на переделку. Через плечо висел автомат Калашникова с потертым деревянным прикладом; оружие болталось на ремне и при каждом шаге постукивало о бедро, напоминая скорее старую швабру, чем грозное боевое оружие. Бугай мрачно уставился на «Москвич», но через грязное лобовое стекло не смог разглядеть, кто именно сидит за рулем.