- -
- 100%
- +
Саодат медленно повернула голову к Ирине.
— Приготовила что-то вкусное?
— Да, — ответила Хожанова, ставя сумки на стол. — Решила, что наша служба не должна быть скучной.
Абдузакирова посмотрела на еду, потом на Ирину и впервые за все время пребывания в ОХОГ улыбнулась совершенно искренне.
За огромным люком по-прежнему хранилась неизвестность. Но пока государственная тайна молчала, две сотрудницы секретного объекта собирались заняться куда более понятным делом — ужином.
В углу стоял старый советский телевизор «Рубин», переживший, казалось, не только несколько эпох, но и собственную историческую необходимость. Корпус его был покрыт таким слоем пыли, что на верхней крышке можно было бы проводить археологические раскопки. На передней панели темнели следы многочисленных попыток ремонта, а экран был пересечен тонкой трещиной, отчего изображение временами раздваивалось и становилось похожим на воспоминание человека, слишком долго прослужившего в государственном учреждении. И все же аппарат каким-то чудом работал: на экране двигались фигуры, развевались флаги, мелькали праздничные декорации, а из динамика доносился голос Шавката Мирзияева: «Мы встречаем 35-летие нашей независимости в такой свободной, мирной и спокойной обстановке. Наш народ, видя, насколько тревожным стал сегодняшний мир, понимает, каким великим благом является мир...»
Тем временем Ирина накрывала стол привезенной едой, а Саодат-опа, поглядывая то на экран, то на содержимое сумок, раскладывала вилки, ножи и тарелки на своем письменном столе. Служебные бумаги, журналы учета и прочую казенную мелочь она отодвинула к краю, оставив только старый массивный телефон. Аппарат был настолько тяжелым, что при необходимости вполне мог заменить табурет или послужить убедительным аргументом в служебном споре. Женщины решили ужинать прямо за рабочим местом, поскольку в ОХОГе столовая не предусматривалась: государство доверяло им тайну, люк и старый телефон, но не предусматривало отдельного помещения для приема пищи.
С экрана тем временем лилась речь: «В 1980-е годы очень многие люди пострадали в результате так называемого "хлопкового дела". По сути, они также стали жертвами политических репрессий. Нужно писать о них книги, восстанавливать их доброе имя...» И тут президент затронул тему, которая особенно заинтересовала обеих женщин, поскольку обе они считали себя ветеранами государственной службы особого назначения: «В годы независимости есть и представители правоохранительных органов, которые пожертвовали собой. Во время пандемии наши врачи тоже жертвовали собой — ради мира на Родине, ради благополучия народа...»
— Как хорошо он сказал про нас, — заметила Абдузакирова, расправляя плечи. — Люблю я нашего Мироманыча! Хороший он президент!
— Да, я его тоже обожаю, — призналась Ирина. — Именно при нем началась новая политика — Третий Ренессанс!
— Кстати, а что это такое? — поинтересовалась Саодат-опа. — Все время это слышу, но не понимаю.
— Я тоже не знаю, — пожала плечами Ирина.
Она принялась разливать еду по тарелкам. От горячего блюда вверх поднялся густой пар, смешавший запах жареных специй, чеснока и томатов с тонким сладковатым ароматом печеных яблок. Лягушачьи ножки, покрытые красноватым соусом, блестели на тарелках, а от лепешек шел теплый хлебный запах. В бункере, где обычно пахло пылью, металлом, старой бумагой и машинным маслом, внезапно возникла почти домашняя атмосфера. У женщин защекотало в носу, желудки дружно напомнили о своем существовании, и даже многолетняя государственная тайна за люком на некоторое время потеряла свою привлекательность.
— Но звучит красиво — Третий Ренессанс! — продолжила Ирина. — Наверное, это время, когда мы очень востребованы для правительства. Не зря нам доверили охранять это.
Она широким жестом указала на бетонные стены, столы и огромный люк, за которым скрывалась неизвестность.
Саодат-опа кивнула с видом человека, который получил важнейшее государственное поручение и теперь намеревался выполнять его исключительно после ужина.
Они уселись и принялись есть. Ирина жевала энергично, временами прихлебывая соус, а Саодат, забыв о всякой военной выправке, довольно чавкала и подхватывала вилкой особенно удачные кусочки. Лягушачьи ножки исчезали с тарелок с такой скоростью, словно женщины не ели весь день, а несли ответственную службу по уничтожению французского деликатеса. Алкогольный напиток особенно пришелся по вкусу Абдузакировой: она осторожно отпила, прищурилась, покрутила стакан и одобрительно кивнула, словно председатель государственной комиссии по проверке спиртных напитков.
На экране Мирзияев продолжал говорить: «Если мы создадим систему, которая будет больше пропагандировать национальную гордость, национальное самосознание, наше достоинство, позволит ценить сегодняшний мир и спокойствие, рассказывать о примере наших предков, отдавших свои жизни, думаю, это было бы правильно...»
Затем пошли кадры с изображением первого президента Ислама Каримова. На экране появилось его крупное лицо с заметными залысинами, тяжелыми чертами и напряженным выражением, а камера, казалось, специально задержалась на его неподвижном взгляде. Узкие глаза смотрели настороженно, губы были плотно сжаты, а лицо обладало той официальной неподвижностью, которая особенно хорошо получается у государственных портретов: человек вроде бы присутствует перед тобой, но одновременно словно уже превратился в памятник самому себе.
Ирина и Саодат смотрели на экран с совершенно иным выражением. Для них Каримов был не просто бывшим президентом, а частью той системы, которая когда-то определила их профессиональную биографию. Они воспринимали его почти религиозно, через особую систему государственных представлений, где начальник всегда мудр, приказ всегда своевременен, а прошлое при необходимости приобретает золотистый оттенок.
— Обожаю нашего первого президента, — вздохнула Абдузакирова. — Он дал нам независимость, подавил мятежи и принес права человека. Наша экономика стала развиваться с восемью процентами роста ВВП, и еще завалили нас иностранцы своими инвестициями...
Эту государственную арифметику Хожанова слышала не раз. Особого доверия к цифрам она не испытывала, но давно усвоила простое правило: чем убедительнее ложь и чем чаще ее повторяют по телевизору, тем проще человеку убедить самого себя, что именно так все и было. В конце концов, думала Ирина, если государство способно двадцать раз повторить одну и ту же цифру, почему гражданин должен портить себе настроение сомнениями?
— А я люблю Гульнару Каримову, — призналась она, откусывая лягушачью ножку и тут же закусывая ее печеным яблоком. — Жаль, что она в тюрьме. Я так любила ее песни. Настоящая она дизайнер, певица и дипломат.
— А где она сидит?
— В Занги-Ате, в женской колонии. Ее отец отправил туда на перевоспитание, хотя она и так воспитанная и культурная. Это не взятки же — это все инвестиции в нашу страну. Просто международное сообщество неправильно все поняло, — попыталась объяснить Ирина коррупционные дела дочери бывшего президента.
Саодат-опа задумчиво пожевала и не нашла в этом объяснении ни одного противоречия. В их профессиональной среде противоречием вообще считалось не то, что факты не сходятся между собой, а то, что кто-то вслух заметил их несоответствие.
В этот момент в помещение заглянул Камрад Азиз. Сначала он собирался лишь проверить обстановку, но, почувствовав запах еды, остановился на пороге. Его тыквообразная голова медленно повернулась в сторону стола, очки блеснули, а выражение лица стало таким, будто охранник только что обнаружил государственную тайну гораздо более привлекательную, чем та, которую ему полагалось охранять.
— А это что у вас? — спросил он.
— Лягушки, — ответила Ирина.
— Лягушки?!
Азиз произнес это слово с таким восхищением, словно ему предложили принять участие в дипломатическом банкете. Он быстро присел к столу, получил тарелку и через несколько минут уже ел вместе с ними. Камрад Азиз оказался человеком с завидным аппетитом: он умял пять лягушачьих ножек, несколько кусочков яблока, лепешку и закусил все это так, будто накануне проходил многокилометровый марш-бросок.
Наконец он откинулся на спинку стула и похлопал себя по вспухшему животу.
— Вот это служба! — удовлетворенно произнес он.
Затем наклонился к Ирине, чмокнул ее в щеку и, не успев получить заслуженного отпора, вскочил.
— До завтра, красавица!
Он направился к выходу, щелкая затвором ружья скорее для солидности, чем по необходимости, и вскоре его шаги затихли в коридоре. Ирина провела его взглядом, потом медленно повернулась к Саодат.
— Кажется, у меня появился поклонник.
— Молодежь нынче пошла, — ответила Абдузакирова. — Быстрая. Сначала ест, потом целует, потом уходит.
И обе снова принялись за ужин, тогда как старый «Рубин» продолжал вещать в углу, а огромный люк молча стоял перед ними, храня свою тайну.
Разговор о Камраде Азизе еще не успел окончательно угаснуть, когда Абдураззакова вдруг вспомнила кое-что из прошлого.
— До тебя одна крутила романы, а потом неожиданно вышла на пенсию, — сказала она, снова кивнув на письменный стол, который теперь по долгу службы принадлежал Хожановой. — Сразу с тремя охранниками и Кимом!
— С кем?
— Сержант-кореец... И ты тоже любишь крутить романы, милочка? — спросила Саодат и улыбнулась так, словно в этом вопросе было одновременно любопытство и плохо скрываемая зависть. Ей, как выяснилось, было особенно обидно провести столько лет на секретном объекте и не обзавестись ни одним поклонником. За все двадцать лет через этот бункер проходили сержанты, подполковники, курьеры, водители, проверяющие и какие-то загадочные люди с папками, но ни один из них не посмотрел на Саодат так, как Камрад Азиз посмотрел на Ирину. Впрочем, сама Абдураззакова считала, что дело было не в ее внешности, а в исключительно низком уровне интеллекта мужчин, которые ее окружали.
— Нет, просто все мужчины в меня влюбляются, — с притворным вздохом сказала Хожанова и скромно потупила глаза. — Прохода от них нет. Вот теперь этот малец хочет моего красивого тела...
Абдузакирова уважительно кивнула. Она не стала уточнять, где именно в необъятной фигуре коллеги располагалось то самое красивое тело, о котором шла речь. В государственном учреждении, особенно секретном, было принято не задавать лишних вопросов.
И тут обе женщины замолчали. Из-за люка донесся странный звук. Он был длинным, низким и протяжным, словно где-то далеко в глубине бетонного сооружения медленно запускался огромный механизм. Но в нем было что-то еще — не обычное гудение мотора, которое Саодат слышала раньше, а какой-то металлический стон, от которого казалось, будто само подземелье тяжело вздохнуло.
Саодат мгновенно перестала улыбаться. Она вскочила, отодвинув стул, и выхватила ТТ. Лицо ее побледнело, очки чуть съехали на переносицу, а рыбьи губы сжались в тонкую бесцветную линию. Рука с пистолетом заметно дрожала, но ствол она все-таки направила прямо на люк.
Звук повторился. На этот раз он оказался сильнее. Металл глухо загудел, по стенам прошла едва заметная вибрация, и где-то в трубах отозвалось несколько мелких дребезжащих звуков.
Ирина тоже вскочила. Страх оказался настолько внезапным, что организм Хожановой решил воспользоваться давно приготовленным резервным планом, и женщина почувствовала, как в памперсе произошло чрезвычайное происшествие государственного значения. Однако Саодат оказалась собраннее. Она медленно двинулась вперед, выставив пистолет, переставляя ноги маленькими осторожными шагами.
Подойдя к люку, она остановилась. Огромная металлическая поверхность была холодной, неподвижной и совершенно безмолвной. Никаких щелей, движения или света из-под нее не было видно.
Ирина, немного осмелев, подошла ближе.
— Может, он заклинил? — прошептала она.
Абдузакирова не ответила. Тогда Хожанова протянула руку, взялась за рычаг и потянула его вниз. Рычаг неожиданно поддался.
Раздалось мощное шипение, затем глубокий гидравлический гул, и многотонная конструкция медленно начала уходить из проема. Старый советский механизм, которому, судя по всему, давно полагалось превратиться в груду ржавого металла, вдруг заработал с такой уверенностью, словно его обслуживали еще вчера. Поршни заскрежетали, масло где-то внутри системы булькнуло, металлические направляющие завибрировали, и тяжелый люк плавно отъехал в сторону.
Саодат смотрела на открывшийся проход с выражением человека, который только что обнаружил, что двадцать лет охранял дверь, не зная, была ли она вообще заперта.
— Как?.. — выдохнула она. — Люк все это время был открыт?
Она медленно повернулась к Ирине.
— Ведь нужно ввести код в замок, а до этого согласовать разрешение с руководством.
Саодат указала на телефон.
— А кто дает разрешение? — тихо спросила Ирина.
— Не знаю, — призналась Абдузакирова. — Я еще ни разу ни с кем не общалась. Только говорила, что пост принят и пост сдан, а в ответ слышала мычание. Про разрешение ничего не знаю. И коды не знаю. Все эти годы я не трогала этот рычаг.
У нее задрожали ноги. Теперь Саодат уже не понимала, чего именно боится больше: того, что внутри находится нечто страшное, или того, что она двадцать лет формально охраняла объект, который можно было открыть одним движением руки.
Женщины посмотрели в проем. Там царила чернота. Из глубины тянуло холодом, и этот холод словно выползал наружу сизоватым туманом, стелившимся по полу. Где-то далеко мерцали маленькие огоньки. Они появлялись и исчезали в темноте, напоминая звезды, хотя никакого неба здесь быть не могло. Скорее всего, это были индикаторы приборов.
— О боже, что ты наделала, — прошептала Абдузакирова, чувствуя, как недожеванная лягушка стремительно отправилась в желудок. — Что мы скажем руководству?
— А когда сюда заходило в последний раз руководство? — спросила Хожанова.
— Подполковник Надир Туракулов был здесь десять лет назад... и, говорят, полгода назад, но я была в отпуске, — ответила бывшая паспортистка, поправляя воротник униформы. Пистолет она по-прежнему держала перед собой.
И тут звук раздался снова. Теперь, когда между женщинами и неизвестностью не было многосантиметрового слоя стали, он оказался чудовищно громким. Гул прокатился по бункеру, перешел в низкую вибрацию и вдруг сменился прерывистым металлическим воем, будто огромная машина внутри помещения пыталась проснуться после многолетнего сна.
Ирина от неожиданности снова испачкала памперс. Саодат едва не нажала на спусковой крючок. Обе женщины молча смотрели в темноту. Наконец Абдузакирова, как старшая по возрасту и стажу, набрала воздуха в легкие.
— Надо посмотреть, что там... Что за странный звук... И доложить руководству.
Она посмотрела на телефон.
— А может, вначале позвонить? — предложила Ирина.
— Нет. Позвонить успеем. Нельзя тревожить руководство просто так. Нужна веская причина.
Ирина подумала и вынужденно признала, что в этом рассуждении была определенная логика. В государственных учреждениях звонок начальству без веской причины иногда действительно считался более опасным мероприятием, чем вход в неизвестный подземный объект.
— Хорошо. Тогда идем.
Они осторожно вступили внутрь. Ирина нащупала рукой выключатель на стене и щелкнула им. Мгновенно вспыхнула сотня плафонов — сначала один ряд, затем второй, третий, пока свет не залил огромное помещение. Женщины зажмурились, а затем медленно открыли глаза.
Перед ними находился гигантский подземный зал. Он действительно напоминал недостроенную станцию метро: высокие бетонные стены, толстые колонны, технические галереи и трубы, уходившие в темноту. Но вместо рельсов здесь стояли ряды огромных прозрачных емкостей. Их были сотни. Возможно, тысяча.
Каждая представляла собой массивную цилиндрическую бочку из толстого стекла, установленную на металлическом основании. По поверхности некоторых проходили трубки и кабели, рядом мигали индикаторы, а внутри емкостей медленно циркулировала прозрачная или слегка мутная жидкость.
И внутри каждой что-то было. Что-то плавало. Что-то двигалось. Ирина первой подошла к ближайшей емкости. Она остановилась перед стеклом и несколько секунд молчала. Внутри находилось человеческое тело.
Голое неподвижное тело мужчины, подвешенное в жидкости. Кожа была покрыта синяками и следами старых повреждений. На теле виднелись многочисленные гематомы и рубцы, а лицо застыло в таком выражении, будто смерть застала человека в момент сильнейшего страха. Ирина смотрела на него уже без прежнего любопытства. Она знала, как выглядят люди после жестких допросов, и профессиональная память мгновенно подсказала ей то, о чем лучше было не думать.
Над емкостью находилась металлическая табличка. «Агзамжон Кулиев, 10.03.1951 — 05.05.2005, Андижан».
— Это мертвец, — тихо произнесла Хожанова.
Саодат подошла ближе и застыла рядом с ней. Ирина провела взглядом по рядам стеклянных емкостей. Теперь она уже видела десятки табличек. Некоторые были покрыты пылью, другие блестели, словно их недавно протирали. На каждой стояли имена, даты и места.
— Похоже, это труп убитого ваххабита, — сказала она.
— Кого?
— Одного из тех, кто принимал участие в Андижанских событиях... Наверное, часть погибших похоронили, а часть привезли сюда. На хранение. Или на мясо. Или для опытов.
Она медленно подняла руку и указала на бесконечные ряды стеклянных емкостей. Саодат ничего не ответила. Впервые за двадцать лет ей стало понятно, что именно она охраняла. И от этого понимания ей стало гораздо страшнее, чем от любого неизвестного звука за люком.
Тут Саодат-опа хмыкнула и, отойдя на несколько шагов в сторону, остановилась перед крайней бочкой. В отличие от остальных емкостей, покрытых сероватым налетом пыли, эта выглядела почти нетронутой: стекло оставалось прозрачным, металлические крепления блестели, а на поверхности не было ни единой паутинки. Абдузакирова некоторое время молча смотрела внутрь, потом подняла пистолет и легонько постучала стволом по толстому стеклу.
— Добрыгалась, сучка! Вот и тебя замуровали...
Ирина подошла ближе и заглянула внутрь. В жидкости медленно покачивалось тело пожилой женщины. Она была худой, почти истощенной, с резко выступавшими скулами и впалыми щеками. Короткие седые волосы плавали вокруг головы, словно тонкие водоросли, а лицо застыло в выражении усталости, которое даже после смерти не исчезло. На ней сохранилась часть старой служебной одежды; ткань потемнела и местами потеряла первоначальный цвет. На шее висел небольшой металлический жетон, а рядом с бочкой была прикреплена табличка с номером объекта.
Ирина несколько секунд всматривалась в женщину, словно пытаясь вспомнить.
— Кто это?
Саодат медленно повернула голову.
— Твоя предшественница.
Ирина нахмурилась.
— То есть?..
— Значит, ее не отправили на пенсию, как нам заявили, — произнесла Абдузакирова уже без прежней усмешки. — Ее... закатали в бочку.
Обе женщины замолчали. Теперь смысл странного выражения, которое годами ходило по коридорам различных ведомств, предстал перед ними буквально. «Закатать в бочку» — не фигура речи, не эвфемизм для увольнения, не тюремный жаргон и не очередная служебная метафора. Здесь, в этом подземном помещении, бюрократическая фраза обрела стеклянные стенки, металлические крепления и человеческое лицо. Те, кто когда-то произносил ее за закрытыми дверями, возможно, прекрасно понимали, что именно означают эти слова.
— А почему ее... закатали? — тихо спросила Ирина.
— Наверное, слишком много знала, — ответила Саодат-опа. — Или увидела то, чего видеть нельзя.
Хожатхона-ханум вдруг посмотрела на себя, потом на люк и снова на стеклянную емкость.
— А мы не узнали слишком много?
Впервые за всю службу в ОХОГ ей стало не смешно.
— Ведь об этом секрете я никогда не знала, хотя служила в ОБОБе.
— Я тоже, — призналась Саодат. — Сколько лет работала паспортисткой, потом здесь двадцать лет просидела — и ничего подобного даже не слышала.
Ирина уже собиралась что-то сказать, но вдруг заметила в соседнем ряду знакомое лицо. Она подошла к следующей емкости, протерла ладонью запотевшее стекло и удивленно прищурилась. Внутри находился мужчина лет тридцати с небольшим. Светлая кожа, русые волосы, тонкое лицо — судя по всему, славянин.
— Хм... Игорь Барский, — сказала она с таким видом, будто встретила старого знакомого в магазине. — Вот ты где.
Саодат подошла к ней.
— Ты его знала?
— Конечно. Мне дали задание его отравить.
Абдузакирова медленно подняла брови.
— Отравить?
— Правозащитник. Очень агрессивный, настойчивый, всем надоедал. Туракулов дал мне крысиный яд. Я подмешала его в суп, и Барский вскоре умер. Я, правда, думала, что после этого его похоронят где-нибудь тихо и без лишнего шума. А он, оказывается, оказался здесь.
— А разве не было вскрытия? Официальных похорон?
— Нет. Официально он исчез. Родственникам сообщили, что уехал в Туркменистан.
Ирина пожала плечами.
— А дальше уже спрашивайте с Туркменбаши или Аркадага Великого. А те никогда никаких ответов не дают... А мне за это продуктовый набор дали в качестве премии.
Саодат еще некоторое время смотрела на тело за стеклом, после чего медленно обернулась. Ее лицо изменилось: теперь на нем смешивались любопытство, ужас и какое-то профессиональное удовлетворение человека, который внезапно обнаружил давно потерянный архив.
— Значит, здесь хранят тела всех диссидентов, мятежников, правозащитников и журналистов?
— Похоже на то.
И словно в подтверждение их догадки из глубины бункера снова донесся тот самый протяжный звук. Он прошел по металлическим конструкциям гулкой вибрацией, отразился от бетонных стен и растворился где-то далеко в темноте.
Женщины вздрогнули. Теперь, когда толстый люк остался позади, звук слышался значительно отчетливее. Он был похож одновременно на тяжелый вздох огромной машины, на шипение старого паропровода и на медленное выдыхание чего-то, что слишком долго находилось в темноте. Где-то наверху коротко мигнула лампа, а затем снова загорелась ровным желтоватым светом. Из вентиляционного канала потянуло холодным воздухом.
— Система выдыхает, — предположила Абдузакирова. — Или давление сбрасывает. За десятки лет без обслуживания любой агрегат начнет капризничать.
— А если это не агрегат? — спросила Ирина.
Саодат посмотрела на нее.
— Не говори глупостей.
Однако сказала она это без прежней уверенности.
— Идем дальше.
Они двинулись по проходу, и теперь Хожатхона-ханум читала таблички одну за другой. На некоторых стояли даты 1940 года и аббревиатура НКВД СССР. На других сохранились выцветшие номера, заводские клейма и советские технические обозначения. Получалось, что объект существовал еще со сталинских времен, а позднее его неоднократно перестраивали, расширяли и приспосабливали для новых государственных тайн.
Но самое странное заключалось в другом: даты на емкостях продолжались далеко за пределами 1940-х и 1950-х годов. Среди старых табличек встречались годы после 1991-го.
Ирина остановилась.
— Значит, это не просто советский архив.
— Похоже, нет.
— Это уже коллекция времен независимости.
Саодат кивнула.
— Враги Ислама Каримова, — задумчиво произнесла Ирина. — Значит, наш первый президент хранил их здесь.
Абдузакирова оглядела бесконечные ряды стеклянных емкостей и вдруг хихикнула:
— Да, славная коллекция! Капитан Бокасса из Центральноафриканской Республики, говорят, жрал своих врагов, а наш первый президент всего лишь коллекционировал!
Собственная шутка показалась ей настолько удачной, что Саодат-опа расхохоталась. Ее смех, сухой и резкий, заметался под бетонным потолком, будто помещение само не знало, как реагировать на услышанное. Ирина сначала посмотрела на нее с недоумением, а потом тоже не выдержала и засмеялась.
Через несколько секунд две женщины уже хохотали посреди подземного хранилища, среди стеклянных бочек, старых табличек и молча застывших человеческих тел. Их смех звучал здесь особенно нелепо — слишком громко, слишком весело и совершенно неуместно. Но именно это, вероятно, и нравилось им больше всего: за стенами оставался обычный мир со своими праздниками, речами, юбилеями и торжественными лозунгами, а здесь, внизу, существовал совершенно другой государственный музей — без экскурсий, без каталогов и без единого посетителя. Только две женщины, которым наконец стало понятно, что именно они охраняли все эти годы.
— Ладно, пойдем посмотрим, что там так шумело, потом напишем докладную, — успокоившись, сказала Абдузакирова. Она убрала ТТ в кобуру и двинулась дальше, машинально постукивая пальцами по стеклянным бочкам. От каждого прикосновения по толстому стеклу разбегался глухой металлический звон, а жидкость внутри едва заметно колыхалась.