- -
- 100%
- +
— И что же? — прошептала Саодат.
— В конце концов заявил, что участвовал в покушении на генерального прокурора Рашитжана Кадырова. Причем начал рассказывать такие подробности, будто сам лично руководил всей операцией от первого до последнего шага.
— Ох! — снова изумилась Абдузакирова.
Она слушала с таким восторгом, словно перед ней выступал не бывший сотрудник ОБОБа, а признанный профессор допроса. Ее рыбьи губы медленно растянулись в улыбке, и эта улыбка становилась все шире, обнажая мелкие, острые зубы. В сочетании с выпуклыми глазами, огромными очками и узким лицом Саодат действительно начала напоминать старую акулу, случайно попавшую в военную форму и назначенную охранять государственную тайну.
— Какая вы все-таки опытная женщина, — наконец произнесла она с восхищением.
Ирина довольно поправила воротник мундира.
— Это еще далеко не все.
За железным люком по-прежнему царила тишина. Снаружи не происходило ничего необычного. Но внутри маленького помещения ОХОГ две женщины уже нашли общий язык — и, судя по выражению лица Саодат, этот язык обещал оказаться гораздо опаснее любого государственного секрета, запертого за многотонной дверью.
Пришла очередь рассказывать Абдузакировой, и она начала с таким упоением, словно собиралась не поделиться воспоминаниями, а представить на международной конференции доклад о собственных заслугах перед отечественной безопасностью:
— Я была паспортисткой. Но не простой, а секретным агентом от СМЕРШ. Сам Абакумов передал мне задание выявлять американских и немецких шпионов. И я, работая в ЖЭКе, разоблачила много агентов иностранных разведок...
— Ох, — пришла очередь удивляться уже Ирине. — Как вам удалось?
— Опыт, милочка, и чутье! — загадочно ответила Саодат. — Я сразу вычисляла, что молодой человек в джинсах и с иностранным акцентом явно учился в Оксфорде или в Гарлеме...
— Где?
— В Гарварде, — поправилась Саодат-опа, ничуть не смутившись. — Он пытался за десять долларов получить прописку в нашем районе. Но я сразу поняла: засланный. Взяла его данные, передала в СНБ, и там подтвердили, что он ваххабитский шпион. За проявленную бдительность мне выдали премию в размере трехмесячного оклада! С тех пор у меня кодовое имя «Паспортистка».
— Нам давали за разгром правозащитников у стен омбудсмана Сайеры Рашидовой ящики с апельсинами и даже по текиле!
— Ух ты... — с уважением произнесла Абдузакирова.
Профессиональная беседа постепенно исчерпала себя и совершенно естественным образом перетекла к более важной для двух женщин теме — одежде. Секретный объект, как выяснилось, мог хранить не только страшные государственные тайны, но и весьма серьезные сведения о женском гардеробе.
Саодат первой обратила внимание на собственные ботфорды. Она вытянула ногу вперед и провела ладонью по голенищу с таким видом, будто демонстрировала произведение искусства.
— Ваши ботфорды просто изумительны! — сказала Ирина. — Это итальянские? Джорджио Армани?
— Нет, французские «А-ля-мушкетер» от мадам Коко Шанель, — хвастливо ответила Саодат. — Привезли с выставки под Эйфелевой башней. Сам посол Узбекистана в Париже купил и мне подарил за то, что я вовремя прописала его племянницу.
— А у меня были платья от Кардена, — сказала Хожанова, хотя платья не носила — они ее полнили, хотя ничто не могло сделать жирную женщину худой.
— Настоящего?
— А какого же еще? — возмутилась Ирина. — Правда, Карден их не шил. Мне их подарили после одного очень удачного рейда ОМОНа на Алайском базаре. Но ярлык был настоящий. А в нашем деле главное — не происхождение вещи, а происхождение ярлыка.
Абдузакирова понимающе кивнула и зацокала:
— Совершенно верно. Я вообще считаю, что одежда должна прежде всего производить впечатление на человека, который ее оплачивать не собирается. Если он видит иностранную марку, он уже наполовину разоружен.
— Особенно если марка пришита криво, — добавила Ирина.
— Криво?
— Зато по-французски!
Обе засмеялись. Через несколько минут разговор дошел до чулок. Саодат призналась, что настоящие импортные чулки когда-то считала почти государственной валютой: за одну пару можно было получить столько услуг, сколько за несколько официальных заявлений с тремя печатями. Она хранила их в отдельном пакете, подписанном «Особо важное», хотя никакого отношения к службе они не имели.
— Я всегда говорила: хороший чулок должен быть крепче государственного режима, — заявила она. — Если он рвется после первого выхода, значит, это не чулок, а политическая провокация.
— У меня были такие чулки, — ответила Ирина, — что я их надевала на демонстрации вместо бронежилета. Ни одна лестница, ни один забор их не брали.
— А колготки?
— Колготки — это уже другой класс. Их главное достоинство в том, что они позволяют женщине считать себя стройной, пока она не увидит себя в зеркале.
Саодат расхохоталась так громко, что за люком что-то едва слышно загудело. Обе на секунду замолчали и посмотрели на металлическую дверь.
— Наверное, вентиляция, — сказала Абдузакирова. - Всегда такое оттуда.
— Конечно, — согласилась Ирина. — А если нет, то пусть слушает. Ему тоже полезно знать о моде.
Затем женщины перешли к белью. Здесь разговор приобрел почти научный характер. Саодат утверждала, что главное в женском белье — практичность: оно должно переживать долгий рабочий день, внезапный вызов начальства, поездку в автобусе и, в крайнем случае, обыск.
— У меня был комплект, — сказала она, — который пережил три проверки, два переезда и одну командировку. Я его до сих пор храню.
— Как музейный экспонат?
— Как стратегический резерв.
Ирина задумалась.
— А я всегда считала, что белье должно соответствовать характеру женщины. Если женщина строгая — черное. Если легкомысленная — кружевное. Если чиновница — такое, чтобы при проверке документов ничего не мешало.
— А если женщина из ОБОБа?
— Тогда такое, чтобы можно было в любой момент бежать за оппозиционером.
Абдузакирова одобрительно подняла палец:
— Практичная женщина. Вот что значит профессионализм.
Наконец разговор дошел до парфюма. Тут обе проявили неожиданную компетентность. Саодат предпочитала тяжелые ароматы, от которых, по ее словам, «человек должен сначала почувствовать власть, а уже потом запах». Она перечисляла иностранные марки, но среди них почему-то попадались такие как «Вуаля-Тройной Шипр», «Москоу Дэсдэмона», «Лесной аромат де Тропикана» и другие.
— Настоящие духи должны входить в комнату раньше женщины, — объясняла она. — А уходить позже нее.
— А я люблю такие, чтобы после меня в коридоре еще час все знали, что прошла Хожатхона-ханум.
— И какие же?
— Французские.
— Название?
Ирина задумалась.
— Не помню.
— А фирма?
— Тоже.
— Тогда откуда вы знаете, что французские?
— Продавщица сказала. Но когда я ими пользуюсь, то дохнут все тараканы в квартире. А мужчина просто в обмороке. Наверное, от моей неземной красоты!
Саодат на секунду задумалась, после чего кивнула с полной серьезностью.
— Значит, французские.
И снова обе рассмеялись. Государственная тайна за огромным люком оставалась нераскрытой, зато к концу первой смены Ирина уже знала гораздо более важные сведения: какие ботфорды считаются французскими, сколько должна выдерживать хорошая пара чулок, почему импортные ярлыки иногда важнее самих платьев и каким образом по запаху духов определить социальный статус их обладательницы. Для ОХОГ это был, пожалуй, самый содержательный рабочий день за последние двадцать лет.
Потом разговор постепенно перешел на тему работы. Саодат-опа откинулась на спинку кресла, поправила очки и, немного понизив голос, сказала:
— Для меня работа — это прежде всего кормушка. Корыто, если говорить откровенно. Пока мы у кормушки, значит, мы нужны государству. Мы востребованы властью. А горе тому, кого от кормушки оторвут: такой человек автоматически становится предателем и врагом народа, начинает выступать против системы, писать куда не следует, звонить кому не следует, а потом падает на самое дно общества. Вот как эта... — тут Абдузакирова непроизвольно ткнула пальцем в стол, за которым сидела Ирина.
Хожанова медленно подняла голову.
— То есть? Кого вы имеете в виду?
Саодат осеклась. Ее рыбьи губы замерли в полуулыбке, а глаза за толстыми стеклами вдруг стали необыкновенно внимательными.
— Ах, сболтнула государственную тайну. Хотя ты своя — не страшно. До тебя здесь одна женщина работала. Ее закатали в бочку...
— То есть уволили? — уточнила Ирина.
— Ага. Уволили, — быстро согласилась Саодат-опа. — Она связалась с радио «Озодлик» и хотела передать тайну. О том, что здесь хранится. — Она снова ткнула пальцем в люк, причем теперь уже осторожнее.
— Но мне сказали, что она ушла на пенсию. Тот сержант-кореец.
— Официально ее действительно проводили на пенсию, — кивнула Абдузакирова. — А в реальности закатали в бочку. Родственникам сказали, что она переехала в Израиль, приняла иудаизм и работает продавщицей носков у Стены Плача.
— Предательница! — с негодованием произнесла Ирина.
— Еще какая! Оторвали человека от корыта — и все, сразу предала идею Великого будущего и все заветы Ислама Каримова!
Но Ирина уже почти не слушала. Ее взгляд снова остановился на люке. Теперь эта дверь казалась ей совсем другой. Еще недавно это был просто старый металлический люк, часть унылого интерьера, один из множества переживших эпоху предметов. Теперь же за ним чудилось нечто настолько важное, что ради сохранения тайны исчезла прежняя сотрудница ОХОГ. Что именно там хранилось? Документы? Деньги? Архивы? Какая-нибудь государственная реликвия? Или нечто такое, о чем вообще запрещено даже думать?
И главное — если объект существовал еще со времен Каримова, почему его продолжали охранять теперь? Что именно понадобилось сохранить новой власти? Ирина почувствовала знакомое профессиональное возбуждение: тайна была куда интереснее обычной службы ОБОБа. Там нужно было устраивать скандалы, кричать на митингах и гонять людей по улицам, а здесь перед ней находился настоящий секрет, причем такой, о котором даже охрана ничего толком не знала.
— Мне полковник Надир Туракулов ничего не говорил об этой работе, — наконец произнесла Хожанова. — Но я поняла, что это очень важно. Важнее, чем в ОБОБе.
— Туракулов знает, что там, — спокойно ответила Саодат-опа. — В последний раз он был в этом помещении десять лет назад. Сам лично что-то туда ввозил. Большое. На тележке. С ним были трое сотрудников СНБ.
Ирина нахмурилась.
— Десять лет назад?
— Да. Тридцатого августа 2016 года.
— Говорят, в этот день умер Ислам Каримов, — заметила Хожанова.
— Умер он раньше, — уверенно поправила ее бывшая паспортистка. — Двадцать шестого августа. Ужрался водки, получил инсульт с инфарктом. Но врачи расписались в смерти только тридцатого августа. Официально признали смерть второго сентября. Смерть от импотенции... нет, там что-то другое написали.
— От сердечно-сосудистой недостаточности, наверное, — машинально сказала Ирина.
— Вот! Именно. Я тоже это слово помню.
Ирина снова посмотрела на люк. Теперь в ее голове одна за другой соединялись даты, лица и странные обстоятельства. Тридцатого августа 2016 года Туракулов привез сюда что-то большое. Вскоре после этого закончилась эпоха первого президента. Через несколько дней смерть была объявлена официально. А теперь, спустя десять лет, этот объект по-прежнему охраняли две пожилые женщины, которым не разрешалось знать, что находится за дверью.
Совпадение? Ирина не любила совпадения. В своей прежней работе она научилась считать совпадением только то, чему пока не удалось подобрать более подозрительное объяснение. Она представила себе тележку, троих сотрудников СНБ, огромный предмет, закрытый люк и человека, который через несколько дней должен был исчезнуть из политической жизни страны навсегда. Картина получалась настолько загадочной, что Хожановой захотелось немедленно записать все в служебную тетрадь, но она решила пока не делать этого. Мало ли кто потом прочитает.
Развивать тему, однако, женщины не стали. Государственные тайны быстро наскучили, особенно когда никто из присутствующих не мог их разгадать, и разговор совершенно естественно перешел к мужчинам, которых у обеих женщин якобы было столько, что при желании можно было составить отдельный штатный список. Разумеется, большая часть этих историй существовала исключительно в богатом воображении рассказчиц.
— У меня изумительная фигура, — хвастливо заявила Ирина. — Ухажеров было много. Но я всем давала от ворот поворот! Моя девственность — только для принца. А принцев было много. Сам принц Гарри, сын Дианы и Чарльза из Великобритании, просил моей руки. Но я отказала. Он так плакал, что хотел утопиться.
Саодат посмотрела на нее поверх очков.
— И где же он хотел утопиться?
— Не знаю. Наверное, в Темзе. Но я его отговорила. Сказала: «Гарри, живи, тебе еще жениться придется».
— Правильно сделали, — серьезно ответила Абдузакирова.
После этого она решила не отставать.
— А меня хотел взять в жены сам император Бокасса, капитан французской армии! Они привезли мне десять тонн мяса...
— Слоновьего?
— Именно слоновьего. Хотел меня купить. Но родители отказали. Тогда он хотел выкрасть меня и увезти в Центральноафриканскую Республику. Но пограничники нас схватили. Его депортировали, а меня отправили в школу, в седьмой класс.
Ирина несколько секунд молчала, переваривая историю.
— И как вы пережили такую любовь?
— Тяжело. Но учеба помогла.
— А мои одноклассницы всегда мне завидовали, — продолжила Хожанова, не желая уступать первенство. — Я ведь была самой красивой в школе. В меня влюбился даже директор и учитель физкультуры. Меня приглашали в журнал «Пери» демонстрировать моду. Даже в Париж приглашали — на подмостки Мулен Руж танцевать канкан.
— И вы отказались?
— Конечно. Я тогда была занята.
— Чем?
— Училась.
— На кого?
— На юриста.
Саодат задумчиво покачала головой, будто только что получила доказательство того, насколько нелепо иногда распоряжается человеческими талантами судьба.
— А я была победительницей конкурса «Мисс чайхана — 1976» в Урта-Чирчикском районе среди колхозов, — торжественно сообщила она. — Мне руку жал сам Шараф Рашидов, первый секретарь, когда приехал на конкурс красоты. И в жены хотел взять председатель райисполкома, а также шеф облпотребсоюза. Но разве моя красота им была по карману?
Абдузакирова медленно провела костлявой рукой по груди мундира и поправила воротник.
— Я — только для великих людей.
К утру выяснилось, что великих людей в биографии обеих женщин было гораздо больше, чем обычных, а количество отвергнутых женихов давно превышало численность населения некоторых районов. За разговорами прошла вся ночь. Время от времени женщины поглядывали на люк, но он не подавал никаких признаков жизни. Только однажды из-за него донесся глухой металлический шум, после чего обе замолчали и несколько секунд смотрели друг на друга.
— Наверное, трубы, — сказала Саодат.
— Конечно, трубы, — согласилась Ирина.
На рассвете они отметились в журнале, удостоверились, что служба прошла «без происшествий», и стали расходиться. Сержант-кореец, дежуривший у выхода, при их появлении заметно съежился и старательно смотрел куда-то в сторону. Вместо избитого вчерашнего бугая на посту теперь стоял другой мужчина — тоже крепкий, угрюмый и совершенно не склонный к разговорам, но почему-то в валенках. Смотреть на человека в валенках в начале сентября было настолько странно, что Ирина решила не задавать вопросов: после ночи в ОХОГе ее способность удивляться происходящему заметно снизилась.
Она села в свой «Москвич-412», несколько раз ударила ладонью по приборной панели, словно призывая технику к сознательной жизни, повернула ключ и после третьей попытки услышала знакомое кашляющее урчание двигателя. Машина дрогнула, выпустила из выхлопной трубы облако сизого дыма и наконец покатилась по утреннему Ташкенту.
«Москвич» плелся между «Шевроле», «Нексиями», БМВ и прочей колесной шелухой, причем каждый обгонявший ее автомобиль словно специально напоминал Ирине, что автомобильная промышленность за последние десятилетия ушла далеко вперед, а ее собственная машина предпочла остаться в прошлом из принципа. Хожанова, однако, не унывала. Она держала руль обеими руками, время от времени подруливала, когда люфт внезапно заставлял машину выбирать собственную траекторию, и улыбалась.
Работа в ОХОГ ей начинала нравиться. Здесь не требовалось бегать за митингующими, кричать на журналистов или доказывать прохожим, что государство прекрасно знает, что делает. Здесь был старый стол, старая напарница, старый люк и тайна, которая пережила одного президента и теперь, похоже, благополучно переживала второго. А главное — никто не требовал от Ирины слишком много. Нужно было сидеть, смотреть на дверь и не задавать лишних вопросов.
Для Хожановой это практически соответствовало ее идеалу государственной службы. Только одна мысль все-таки не давала ей покоя: что именно Туракулов десять лет назад привез на тележке в помещение за люком?
«Надо будет узнать», — решила Ирина. И тут же сама себя поправила: «Но не сегодня. Сегодня я устала».
Всю ночь Хожановой снился сон эротической направленности, хотя эротика в нем была настолько своеобразной, что даже самый смелый режиссер не решился бы объяснить, откуда все это взялось в человеческом подсознании. Ирина, облаченная в некое подобие царского платья, бежала по бесконечным коридорам бункера, причем двигалась с неожиданной для себя легкостью. За ней с грохотом устремлялась целая толпа бугаев в валенках и с автоматами, которые совершенно не соответствовали ни сезону, ни архитектуре подземного сооружения. Они топали, скользили, сталкивались друг с другом и хором ревели: «Королева! Ты наша королева! Мы хотим тебя!»
Хожанова добежала до огромного зала, где посреди бетонного помещения стоял трон, почему-то сделанный из старого письменного стола. Она важно уселась на него, закинула ногу на ногу, закурила длинную трубку и принялась выпускать дым кольцами. Внизу бушевали ее поклонники: одни требовали права стать избранником королевы, другие уже выясняли это право при помощи кулаков, а третьи просто стояли и орали, чтобы их тоже заметили.
— Да, я такая... — задумчиво произнесла Ирина, вращая диск старого телефона, который каким-то образом оказался у нее в руке. — Из-за меня начинаются войны...
После этого мужчины окончательно потеряли голову и бросились друг на друга. Бункер загремел от ударов, криков и топота валенок. Через несколько минут все претенденты лежали на полу без сознания, а Ирина осталась совершенно одна. Она посмотрела направо, посмотрела налево и вдруг обнаружила, что никакого королевского двора у нее больше нет. Ни поклонников, ни ухажеров, ни даже придворного шута. Только бетонные стены, телефон и ее собственный трон.
Ирина в растерянности слезла с него и оглядела опустевший зал. Сон неожиданно перестал быть торжественным и превратился в обычную житейскую драму: все мужчины куда-то исчезли, а она опять никому не досталась. Хожанова нахмурилась, поправила воображаемую корону и именно в этот момент проснулась, вся растрепанная, взволнованная и с таким выражением лица, словно только что проиграла выборы собственного сердца.
Глава 3. Тайна бункера
На следующий день к вечеру Ирина приехала в ОХОГ не с пустыми руками, а с целыми сумками свежеприготовленной еды. После ночного сна ей требовалось нечто основательное, и Хожанова решила устроить настоящий гастрономический праздник. Она приготовила лягушачьи ножки в густом томатно-чесночном соусе, добавив к ним запеченные яблоки. Рецепт она обнаружила в старом советско-немецком журнале Burda и немедленно объявила его французским блюдом «А-ля Д’Артаньян», хотя происхождение рецепта было столь же сомнительным, как и большинство ее представлений о французской кухне.
Лягушек Ирина добыла самостоятельно, наловив их сачком в ближайшем арыке. Выглядели они весьма упитанными и, по мнению Хожановой, идеально подходили для праздничного стола. Она долго промывала их, обсушивала, натирала солью, перцем, чесноком и сушеными травами, после чего оставляла немного постоять, чтобы мясо пропиталось ароматами. Для соуса она смешала томаты с чесноком, луком и пряностями, а яблоки запекла отдельно до мягкости, чтобы они дали сладковатый аромат. Затем все соединила в одной большой форме и отправила в духовку. Получилось нечто среднее между французским рестораном, узбекской кухней и результатом деятельности женщины, которая слишком долго читала старые журналы.
К блюду, разумеется, требовался напиток. Здесь Ирина тоже решила проявить творческий подход и приготовила свой фирменный коктейль «Без боли и в Раю». Правда, в ее первоначальном рецепте присутствовали алкоголь, туалетная вода и таблетки, что превращало напиток из кулинарного эксперимента в средство массового поражения желудка. Поэтому в реальности она ограничилась обычной водкой сраздавленными сливами, яблоками, вишней и добавила порошек из таблеток Ибупрофен. Это должно было иметь сногосшибательный эффект. По прежнему опыту Хожанова это знала.
Кроме того, она купила шоколад, чипсы, лепешки, несколько упаковок печенья и все это погрузила в «Москвич». Машина привычно закашлялась, словно возмущаясь новым грузом, но все-таки доставила хозяйку к воротам базы.
На этот раз у ворот дежурил молодой парень в очках. Голова у него была крупная, почти тыквообразная, а большие уши торчали в стороны, отчего издали он действительно напоминал летучую мышь, решившую поступить на государственную службу. На нем сидела новая форма, а на рукаве красовался шеврон с надписью «Камрад Азиз». Вместо автомата охранник держал охотничье ружье и выглядел при этом настолько самоуверенно, будто охранял не секретную базу, а вход на собственный курорт.
Стоило «Москвичу» приблизиться к воротам, как Азиз немедленно оживился. Он подался вперед и попытался просунуть голову в окно машины, чуть не зацепившись очками за раму.
— Вау! Какие симпатичные мадемуазели работают у нас! — пропел он с таким восторгом, словно впервые увидел женщин.
— Да, мы такие, — кокетливо ответила Ирина.
Она внимательно посмотрела на молодого охранника и признала про себя, что парень вполне в ее вкусе, несмотря на разницу в возрасте. В конце концов, решила Хожанова, современные нравы позволяют даме любого возраста иметь молодого поклонника, особенно если поклонник сам проявляет инициативу. Однако голову Азиза она все-таки мягко, но настойчиво отодвинула от окна.
— А когда такая красавица свободна? — продолжал тот, уже стоя возле машины и рассматривая Ирину с нескрываемым интересом.
— Завтра днем, молодой человек, — улыбнулась Хожанова. — Если приглашаете меня в ресторан, то я хожу только в дорогие.
— Завтра в двенадцать часов дня жду вас у сквера Амира Темура, — немедленно заявил Азиз. — Обещаю вам незабываемый обед, плавно переходящий в ужин и ночное приключение по Ташкенту.
— А вы настойчивый, — снова улыбнулась Ирина. — Но я, как простая и скромная девушка, не могу сразу согласиться на свидание. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к вам...
— Но это означает, что вы мне не отказали! — с восторгом закричал Камрад Азиз.
Он отдал честь, поднял шлагбаум и торжественно объявил:
— Я теперь буду вашим ухажером!
«Москвич» въехал на территорию базы и занял вчерашнее место. Ирина выключила двигатель, достала сумки с едой и направилась к зданию.
Сидевший внутри сержант-кореец сделал вид, что совершенно занят службой. Он уткнулся в смартфон и смотрел какое-то видео в TikTok. Из динамика доносились музыка, смех, шум толпы и отдельные фразы на испанском. Плоское лицо сержанта постепенно расплылось в широкой улыбке. Он явно настолько увлекся роликом, что даже не заметил, как Ирина прошла мимо.
Хожанова посмотрела на экран, где какой-то человек в яркой одежде исполнял нелепый танец, и только покачала головой. Государственная охрана, подумала она, тоже развивается вместе со временем: раньше сотрудники читали газеты и следили за врагами народа, теперь следили за короткими видеороликами.
Через несколько минут Ирина уже спустилась в бункер. Саодат-опа находилась на месте и готовилась заступить на пост. Она сняла телефонную трубку, набрала номер и официальным голосом произнесла:
— Абдузакирова и Хожанова на объекте. Пост принят.
В ответ из трубки что-то коротко квакнуло, после чего Саодат положила ее на аппарат. В ту же секунду ее нос уловил запахи, доносившиеся из сумок Ирины. В унылом бетонном помещении вдруг появились совершенно непривычные ароматы: чеснок, томаты, жареные специи, печеные яблоки и горячее мясо лягушачьих ножек. Запах был настолько домашним и насыщенным, что казался почти издевательством над серыми стенами, холодным металлом и многолетней атмосферой государственной тайны.