- -
- 100%
- +
Акт I. Сновидец
Его звали Саша Пешков.
Вам это имя, скорее всего, ничего не скажет — и я не могу вас за это судить. Еще недавно сам Саша считал себя обычным и даже заурядным человеком.
Нельзя, конечно, сказать, что природа совсем обидела его талантами. Вот, правда, талант у Саши был странным: он видел необычные, пугающе яркие сны.
Он спал и видел неизвестные вам миры. Он бродил по крепостным стенам, залитым золотом осеннего солнца, и по улицам города, который парил среди облаков, и мимо стеклянных фасадов, отразивших созвездия других миров.
Но чаще всего Саша видел небольшой городок, тонущий в зелени. Он ходил по его тихим улочкам, и чувствовал, как в лицо дует ветер летнего вечера. Он разглядывал светлые тени ветвей, пляшущие на светлых фасадах старых домов. Он поднимался по скрипучим деревянным ступеням и заходил в тесную и теплую кофейню, где пахло книжными чернилами.
Иногда он встречал среди постояльцев знакомые лица, и они обменивались кивками и улыбками, и бариста говорила ему: «Вам как всегда?».
С другой стороны — и что с того? Много кому снятся яркие сны.
В случае с Сашей они стали скорее гирей на ноге — ведь утром всегда звонил будильник, и вынуждал его вернуться в серую, прямоугольную реальность. Спать целыми днями Саша не мог, но он нашел выход: спрятаться от жизни в фантазиях, своих и чужих.
Книги про подростков-волшебников и героев, спасающих принцесс. Буколический рок примерно про то же самое. Фильмы про неудачников, которые внезапно открывают в себе талант избранного.
Первые двадцать пять лет жизни Саша смотрел на мир тоже как бы сквозь линзы кинокамеры, которые окрашивали реальность в сказочные цвета и отрезали путаницу повседневности. Долгими ночами, когда к нему не шел сон, Антон мечтал, как в один день его несуразная жизнь сложится в цельный пазл, и он наконец-то отыщет свой путь.
А еще он мечтал увидеть миры из своих снов наяву. Конечно, своим мечтами Саша ни с кем не делился: не хватало еще, чтобы приняли за сумасшедшего, — но где-то на донышке души у него теплилась вера в то, что его места были не просто плодом воображения.
Проблема была в том, что найти эти места или хотя бы доказать их существования Саша никак не мог, — а потому продолжал смирно плестись по обочине неинтересной ему жизни. Друзья и сверстники Саши проносились мимо, а он только вдыхал пыль из-под колес, и дремал на ходу, и его дремы с каждым минувшим годом все больше походили на лихорадочный бред.
Эта история — о том, как Саша проснулся.
1
Все началось в снежный февральский день.
Москву в тот день заметало, как полузабытую платформу под Чеховым. Всю неделю не было ни единого луча света, и пурга не прекращалась даже на час. Ноги прохожих путались и скользили в снежной каше, и колеса машин вхолостую месили ее, словно весла, гребущие против бурной реки, и огоньки города почти не пробивались сквозь серую пелену, и в душе Саши тоже царил промозглый, серый февраль.
Он сидел в рабочей столовой, помешивая ложкой в гороховом супе, и наблюдал за тем, как группа рабочих в оранжевом пытается раскопать подъезд к зданию редакции. Вокруг говорили приглушенные голоса и звенели вилки с ложками и ножами, но Саша не слышал их: из ушей его торчали беспроводные наушники — и мыслями он был далеко.
К примеру, он думал о том, что его скоро уволят. К этому явно все шло. И может быть, отчасти Саша хотел, чтобы к этому все и пришло.
Его всегда удивляли коллеги, которые по-настоящему горели своей работой. Он слушал, как они обсуждают громкую кинопремьеру или свежий альбом поп-звезды или связанный с ней последний скандал — и понимал, что не может разделить их энтузиазма.
Саша пришел работать в эту редакцию, потому что хотел писать о музыке и книгах — единственных вещах, которые хоть как-то интересовали его в этой жизни. Прошла пара лет, и он незаметно для самого себя скатился к написанию заметок из светской хроники и перепечатыванию пресс-релизов для сайта.
Стажер, которого взяли на работу заодно с ним, — долговязый неразговорчивый парень, который хлебал чай литрами и получал тонну правок на каждый текст, давно стал вторым редактором в отделе, а вот карьерный путь Саши, на которого поначалу возлагали все надежды, незаметно для него завернула в тупик.
2
И дело ведь было не в одной только работе. Мало ли тех, у кого с работой не ладится? В конце концов, мы живем не только на работе.
Но с личной жизнью, признал Саша, у него дела обстояли еще хуже: она почти полностью существовала лишь в его воображении.
Привычка мечтать и тут сыграла с ним злую, но в чем-то даже смешную шутку. Вместо того, чтобы заводить отношения, Саша их придумывал.
Стоило девушке, вставшей рядом на светофоре или севшей напротив в метро, хотя бы взглянуть мельком в его сторону, как Саша уже представлял себе их счастливую совместную жизнь. Первый разговор, первый поход в кино или на концерт, первый поцелуй ну и это там, шуры-муры всякие.
Так или иначе, дальше фантазий дело не заходило. Когда Саша возвращался в реальный мир, то обнаруживал, что девушки уже след простыл, а он заснул с раскрытым ртом, из которого на воротник течет паутинка слюны.
Была, правда, на первом году работы одна коллега, с которой Саше удалось наладить контакт. Нельзя даже сказать, чтобы она его сильно привлекала, — по крайней мере, внешне она была не совсем его типаж — но это не помешало ему несколько недель подряд провести в лихорадочных мечтах о том, как он будет строить с ней совместную жизнь.
Они даже сходили на одно свидание? Провели пару часов, гуляя по осенней Москве, болтали о самых разных вещах. Кажется, даже с интересом: по крайней мере, Саша прочитал ей целую лекцию о любимых фэнтези-романах.
Закончилось всё в супермаркете, куда они зашли за газировкой. Здесь девушка (кажется, ее звали Лизой?), продираясь сквозь меню на кассе самообслуживания, наткнулась на предложение «Поможем малоимущим детям!» и набор опций: 50 рублей, 100 рублей, 200 рублей, 300 рублей.
Девушка предложила ему пожертвовать по пятьдесят рублей, — и надо было Саше ляпнуть:
— Зачем?
Лицо девушки передернулось и она сказала:
— Чтобы помочь бедным детям.
— А почему тогда сам магазин не пожертвует? Мы уже платим за газировку.
— Но ведь — пару секунд Лиза искала аргумент. — Но ведь магазину нужно деньги зарабатывать.
— Ну, мне тоже. Жизнь не бесплатная.
После этого они больше на свидания не ходили. С тех пор, когда они случайно пересекались в офисе, Саша притворялся, что не узнает ее. Когда она уволилась, он только вздохнул с облегчением.
Вспомнив это, Саша скривился и, чтобы не взвыть на всю столовую, набил рот остывшими макаронами.
Впрочем, это еще ничего Хуже всего у Саши дело обстояло с друзьями. Дело в том, что с декабря прошлого года у него не осталось друзей.
3
— Вижу, тебе это не дает покоя.
— Не дает покоя Пфф, — фыркает Саша. Он бросает на стол мятую обертку шоколадного батончика.
— Интересно, как вы додумались?
Его собеседницу не смущает выпад.
— Ты хочешь об этом рассказать?
Саша уверен, что где-то ее видел. Саша мог бы в этом поклясться. Большие карие глаза и каштановые волосы, подстриженные у шеи. Восточные черты лица. Висящее на плечах длинное бежевое пальто и непонятный холод, сквозящий в чертах ее лица.
— Не уверен.
Он хватает с блюдца пакетик сахара и пробует раскрыть его непослушными пальцами.
— Давай помогу, — предлагает его собеседница.
— Спасибо, я сам, — говорит Саша. Где-то он точно ее видел.
Его пальцы все никак не могут разделаться с фантиком, и он с досадой хлопает ладонью по столешнице. Собеседница протягивает раскрытую ладонь, и Саша неохотно вкладывает в нее фантик.
— Эти упаковки дурацкие стали
Женщина разворачивает пакетик одним быстрым движением и бросает кубик в чашку Саша. Тот сокрушенно вздыхает.
— Не обращай внимания, — говорит собеседница. — Давай поговорим о чем-нибудь другом.
Саша смотрит на бежевые обои кофейни, залитые солнцем, и на тени ветвей, мерцающие на стене.
— О чем, например? — спрашивает он.
— О своей повести.
4
Творчество Саша было в последние полгода одним-единственным светлым пятном на ткани его жизни. По крайней мере, так он считал.
Сочинять истории Саша начал еще в детстве. Сначала он записывал свои сны в свободную школьную тетрадь, чтобы сохранить их в памяти. Затем ему стало скучно просто записывать сны, и он принялся придумывать, что бы такого могло произойти в этих снах. Обычные истории, которые могли прийти в голову школьнику: зловещие рассказы про козни темных магов и про героев, спасающих принцесс из высоких башен.
Однако стоило Саше показать свои истории родителям и друзьям (и как они только разобрали его почерк?) — и он услышал те самые роковые слова: «Слушай, а ты у нас настоящий писатель!».
Так Саша покатился по наклонной. Мечта стать выдающимся писателем захватила его разум, как энцефалит.
С десяти лет он всегда что-нибудь, да сочинял. У родителей Саши в кладовке до сих пор лежали коробки, набитые пожелтевшими тетрадями, которые он исписал и исчеркал мелким почерком. Две дюжины рассказов, две законченные повести и три незавершенные, — а еще десятки неуклюжих стихотворений и полдюжины начатых и брошенных романов.
Почему он их бросил, Саша и сам уже не помнил. Впрочем, это не имело значения.
Правда была в том, что в один момент ему исполнилось восемнадцать, и он превратился из одаренного ребенка в студента-недоучку — и его сочинения перестали быть чем-то особенным. Сочиняешь стихи? Поздравляю, нас таких штук двадцать на твоем факультете.
Более того, творения Саши на фоне чужих произведений выглядели бедновато, честно говоря, они выглядели. Деревянные персонажи с деревянными репликами. Чугунные метафоры, перегруженные настолько, что проседали половицы, и сюжеты, которые ни грамма не походили на реальную жизнь.
И ладно бы кто-то высказал это ему напрямик. Беда была в том, что Саша встречал либо насмешки: «Тебя кто к клавиатуре пустил?» — либо смущенные, с отводом глаз в сторону, оправдания: «Слушай, ну это мне не не нравится, а кому-то другому, может быть, понравится».
И если от первых Саша легко укрывался за ответными насмешками («Сейчас бы перед снобами оправдываться!»), то вот вторые его по-настоящему тревожили — ведь за такими округлыми формулировками обычно скрывают неприятную правду. И где-то курсе на третьем он открыл для себя эту правду: он перечитал распечатку своего последнего незаконченного романа — а затем вынес ее листы, скрепленные степлером, на пустырь за домом, обложил хворостом и сжег.
Проделать то же самое с остальными сочинениями Саша не решился. Их он сложил в три коробки из-под бумаги для принтера и отвез их на квартиру родителей. Следующие пять лет он фантазировал только во снах.
5
— Вы не поверите, но я люблю сдаваться, — говорит Саша. — Никто не любит, а я люблю. Это одна из немногих вещей, которые мне и вправду по плечу.
Собеседница, похожая на японку, пропускает этот взрыв самоуничижения мимо ушей.
— И что изменилось? — спрашивает она.
— В каком смысле изменилось?
Саша отхлебывает терпкий, горький кофе, и почти не чувствует привкус сахара. Неужели я забыл помешать, думает он и тянется за вторым кубиком.
— Почему ты вновь стал думать о творчестве? Почему ты стал думать о Бобби Гане?
Саша вздрагивает, и ему кажется, что чашка тоже трясется на блюдечке.
— Как вы это разузнали?
Блуждающая усмешка появляется на губах женщины.
— Расскажи свою часть, и я расскажу свою.
6
За недели до того, как Саша провел сам с собой аудиенцию в столовой модной московской редакции, к нему в голову постучался один из старых знакомых.
Знакомого звали Бобби Ган. Почему? Да потому что он жил в штате Мичиган.
Давным-давно, еще в старшей школе, у него была рифма: «Жил-был на свете бандит Бобби Ган — самый лучший стрелок на весь штат Мичиган». Кажется, она стала основой поэмы, в которой лихого бандита сражает еще более бравый шериф.
Неизвестно, откуда у него вообще возникла идея: может, Саша тогда впервые посмотрел вестерны с Клинтом Иствудом? Он даже не удосужился проверить по атласу, где находится штат Мичиган, — ведь если бы он это проверил, то понял бы, что северный штат, заполненный озерами, не очень подходит для вестерна.
Так или иначе, но спустя почти десять лет Бобби Ган постучался в голову Саши. Это произошло в один из долгих зимних вечеров, когда Саша стоял в вагоне метро, и его сжимали тела в толстых зимних куртках, и их владельцы скользили по нему взглядом транквилизованных коров. Мозг пустовал, застиранный работой, и внутри черепной коробки Саши крутилась лишь песня, играющая в наушниках, — песня, которую он сначала заслушал, а затем забыл на дне плейлиста.
Сегодня она всплыла благодаря строчке, случайным образом пришедшей на ум Саше:
«Ты не стал невидимкой / Тебя попросту нет».
И стоило ему ее услышать, как строчка развернулась в образ: Бобби сидит в темной комнате, на тумбе проигрывателя вращается винил с той самой песней Shins, и Бобби слушает его вполуха — но глаза его прикованы к окну, за которым дрожат под дождем листья цветущего дуба, и думает он о том, что хотел бы сбежать.
Бобби сильно изменился за прошедшие годы. Из лихого бандита он превратился в пухловатого, замкнутого школьника, которого не понимали ни семья, ни одноклассники.
Саша вновь и вновь думал о грустном мальчике Бобби, пока сидел в полутемном офисе редакции и пялился на интерфейс редактора для верстки публикаций. Он вспоминал его, когда поднимался из метро среди лабиринта человейников в спальном районе Москвы. Он думал о Бобби, коротая одинокие вечера на кухне и наблюдая за прогревом плова в микроволновке.
Саша говорил ему: «Я понимаю. Только куда ты можешь сбежать?».
И в один из этих вечеров Бобби ответил Саше: «Все равно, лишь бы подальше отсюда».
И Саша взялся придумывать место, куда мог бы отправиться Бобби. Он придумал Сафьяновый лес в холмах к северу от городка, где его герой жил с родителями и младшим братом. Поговаривали, что в этом лесу творились странное: дети рассказывали друг другу в школьных коридорах, как видели на опушке ведьм, и магов, и непонятных сказочных существ.
И Бобби знал, что все это вранье и бред: его дом находился на самом краю города, и он регулярно сбегал в Сафьяновый лес после ссор с родителями или пинков от школьных хулиганов. Бобби взбирался на вершину холма на лесной опушке, где кто-то смастерил из бревен скамейку, и часами наблюдал оттуда за текущей у подножия рекой. Он думал о том, как хотел бы уплыть по этой реке — неважно, куда. Главное, чтобы подальше отсюда.
И однажды, придя к опушке, Бобби столкнулся с одним из обитателей Сафьянова леса.
7
Несколько недель подряд Саша садился перед компьютером и не печатал ни строчки — только таращился в экран, не в силах поднести руки к клавиатуре.
Он мог, конечно, придумать какую-нибудь цепкую фразу в качестве затравки — но стоило этой фразе появиться на экране, как она тут же превращалась во что-то беспомощное и безжизненное, что-то на уровне: «Ночь была темная и ненастная».
И тут же Саша представлял, как один из его старых читателей, один из его бывших друзей читает его рукопись и смеется над всем подряд: над именем Бобби Гана, над манерой изложения, над сюжетом, в конце концов.
Честно говоря, Саше и самому было как-то неловко: ну что он в самом деле пишет про каких-то школьников в какой-то далекой Америке, про каких-то ведьм и заколдованные леса Кому это вообще будет интересно?
Вот ты и докатился для книжек для детей, говорил себе Саша. Ему-то казалось, он станет серьезным писателем, напишет Великий Роман, который станет его большим высказыванием о жизни, обществе и всем таком прочем. Саша регулярно представлял себе, как у него, уже знаменитого, берут интервью, и он с притворной скромностью разъясняет ему, как он придумал ту самую знаменитую сцену и какой смысл вложил в очередную многозначительную реплику персонажа.
Он точно знал, что про приключения Бобби Гана ему таких вопросов задавать не будут. И в клуб серьезных писателей его с таким материалом никто не пустит.
8
— И в этом все дело?
Саша стукает ложкой о фаянс блюдечка. Издает раздраженный вздох. Смотрит в сторону витрины, где бариста с цветными волосами заливает сливки в чашку круговыми движениями. Смотрит на столик у окна, где двое седовласых мужчин думают, сложив руки, над шахматной доской. Саша чешет макушку, на которой уже зарождается первая проплешина.
— Я бы предпочел оставить эту тему.
Его собеседница смотрит куда-то поверх головы Саши, и он знает, что в этот момент компьютер в ее голове производит тысячу вычислений, перемещает гигабайты данных, анализирует сотни возможных исходов. Затем она возвращается к Саше и говорит:
— Хорошо, — говорит она. — Мы можем поговорить об этом потом. Скажи только, почему ты все-таки сел за эту повесть?
— Я же сказал, — говорит Саша. — Я люблю сдаваться.
9
И он сдался.
В день февральского снегопада, завалившего Москву и все ее окрестности, Саша встал из стола, оставив недоеденными макароны, и прошел, не разбирая дороги, сквозь переполненную столовую. Вокруг галдели, жевали, двигали стулья, пара человек сидела, уткнувшись в ноутбуки, подсоединенные к пауэрбанкам, и повара перекрикивались с кассирами за блестящими витринами. Для Саши все это слилось в звукоцветовую какофонию.
Он едва добрался до двери туалета, ввалился внутрь, запер дверь дрожащими пальцами. Саше казалось, он задыхается, голова кружилась. Он уперся ладонями в раковину, и взглянул на себя в зеркало.
Он увидел низкого, полноватого человека в круглых очках. Потный лоб и отступающую ото лба линию волос. Мокрую от пота рубашку и мешковатые брюки. Он увидел рассеянный взгляд человека, который не очень хорошо понимает эту жизнь.
Что-то всколыхнулось в его душе от этого зрелища, и он со всей дури хлопнул себя по щеке.
— Хватит! Хватит! — и после третьего удара Саша вцепился в раковину, чтобы не свалиться на пол. Он увидел, как на щеке у него расцветает красное пятно, и почувствовал, как ноют скулы, и это вернуло его к реальности.
Саша ощутил под ладонью капли воды на краях раковины, и услышал, как кто-то прохаживается снаружи. Он повернул ручку крана. Брызнул в лицо теплой шипящей водой и пробормотал своему отражению в зеркале:
— И кому ты такой нужен?
Кто-то забарабанил в дверь туалета и крикнул:
— Слышь, ты там до вечера собираешься сидеть?
Саша взглянул в сторону двери и увидел, как щель под дверью заслонила чья-то тень.
— Сейчас! — крикнул Саша в ответ.
Он вытер лицо бумажным полотенцем, потер щеку в тщетной попытке согнать красноту. Подумал: хоть бы не синяк — и открыл дверь. По ту сторону мялся с ноги на ногу бородатый мужик в толстовке — кажется, из раздела для автолюбителей.
— Ты там кабинку с рабочим местом перепутал, что ли? — спросил он.
Саша не ответил. Повесив голову, он добрел до своего столика, где уборщица в переднике кофейных оттенков забирала его макароны и чашку.
— Простите, — обратился к ней Саша. — Но я еще не доел.
Буфетчица, не глядя на него, сбросила оставшиеся макаронины в мусорное ведро, которое катила за собой, и бросила ему:
— Не надо тут сочинять. Здесь свою еду никто не оставляет.
— Ну конечно, — пробормотал Саша. — Как будто кто-то захочет украсть вашу еду
— Чего? — встрепенулась буфетчица.
— Нет-нет, ничего
Саше осталось только собрать вещи и пойти к выходу. В животе его росла тянущая пустота. Он был почему-то уверен, что причина не только в голоде.
В полутемной редакции этажом ниже его уже ждал тот самый стажер, ставший начальником. Он сидел на рабочем месте Саши и хлебал чай из своей вечно покрытой разводами чашки.
— Я сяду? — спросил Саша.
— Не знаю, — ответил стажер-начальник. — Ты как-то не спешил вернуться.
— Но теперь я здесь. Я хочу работать.
Стажер-начальник соскочил со стола и сказал:
— Если еще раз так задержишься, можешь не приходить.
В его черных, как уголь, глазах вдруг мелькнула искра усмешки, и он добавил:
— Придется тебе носить вещи, пожертвованные в супермаркете. Тогда, может быть, ты оценишь чужую щедрость.
Из полутьмы раздались несколько смешков, и Саша почувствовал, как кровь покидает его жилы, и он думал: они знали, они все это время знали и смеялись у меня за спиной.
А затем эту мысль перебил голос — ясный, спокойный голос, который задал простой вопрос: «И ты боишься критики этих людей?».
И вместо ответа в голове Саши зародились единственные слова, подходившие для его ситуации:
— Вам меня не уволить! Я уволюсь сам!
10
— Конечно, я ничего такого не сказал, — говорит Саша. — Но я об этом подумал!
Он отпивает кофе, снова морщится. Да что же такое, почему горечь, думает он и тянется за третьим кубиком сахара. Собеседница Саши не обращает внимания на его терзания.
— Расскажи, как продвигается работа, — говорит она.
— Над чем? — не понимает Саша.
— Над твоей рукописью.
— А, над рукописью
Саша неопределенно машет рукой.
— С ней все замечательно, — говорит он, сражаясь с упаковкой сахара. — Я каждый день над ней работаю. Уже расписал, что будет в первых главах. Только концовку никак не придумаю, но это Господи, да кто делает эти фантики?
Его собеседница молча кладет на стол мятую тетрадь. Саша замирает. Он знает эту тетрадь.
Девяносто шесть листов. Бледно-зеленая обложка. И стоит ему придвинуть тетрадь поближе, как он различает написанную наискосок синей ручкой фразу — ведь это он ее написал.
«Мы вернемся домой».
Заголовок книги, главный герой которой постучался к нему в голову несколько недель назад.
— Откуда у вас — начинает Саша и замолчает, потому что до него вдруг доходит, и его собеседница кивает с важным видом.
— Ты все правильно понял, — говорит она. — У меня нет этой рукописи. Но ее копия хранится у тебя в голове.
Перед изумленным взглядом Саши из чашки кофе всплывают два белоснежных кубика, так и не растворившиеся в гуще. Он цепляет один из них пальцами, пытается вытянуть, и кубик сам собой рассыпается в тонкую, сухую струйку.
— Где я сейчас? — спрашивает он, чувствуя, как у него пересыхает в горле.
— Ты спишь в своей московской квартире, — отвечает японка. — На твоих часах — два ночи. Снаружи бушует вьюга.
— Тогда что вот это?
— Кафе «Млечный путь» на улице города Новодремовск, — пояснила собеседница. — Точнее, его копия, оставшаяся в твоей памяти после старых визитов.
Саша смотрит в сторону прилавка и видит, что бариста исчезла, и кофемашина шипит вхолостую, выпуская пар из носика капучинатора. Шахматисты тоже пропали, оставив после себя пустую доску: порыв ветра из форточки сшибает одинокого ферзя. Солнце за окном больше не отбрасывает тени деревьев на стены: его закрыла метель.
Саша не может сдержать эмоций. Он подпрыгивает на стуле и восклицает:
— Я знал, что это правда! — и тут же одергивает себя:
— Ну, то есть, сейчас это не правда, это во сне Но вообще это ведь правда?
Женщина по другую сторону стола кивает, и Саша выбрасывает вверх сжатые кулаки и выкрикивает, обращаясь ко всем скептическим лицам в его прошлом:
— Выкусите, козлы! — и тут же добавляет смущенно. — Простите Вы что-то хотели сказать, наверное
— Ничего, — отвечает ему женщина, и ее прежде суровые черты чуть-чуть смягчаются. — Мне приходилось наблюдать более бурные реакции. Твоя значит лишь то, что ты не забыл свои старые сны.
Саша кивает. Конечно же, он помнит. Как забыть то, что искорежило тебе жизнь?
— Вопрос в том, помнишь ли ты наши встречи.
Тогда ты помнишь, что мы уже встречались. Прямо здесь, во «Млечном пути».
Саша вновь чешет макушку. Заглядывает в архивы памяти, пытается разглядеть лежащие там размытые снимки — скопления форм и цветов без звукового сопровождения. Будто смотрит на мир без привычных очков.
И вот среди форм и цветов, мелькающих в памяти, словно слайды кинопроектора, возникает женщина, сидящая по другую сторону стола. Точно, он ее видел. Не только в этой кофейне: он помнит, как они гуляли по солнечному провинциальному городку и спускались к реке, несущей медленные воды куда-то на север.
— Можешь вспомнить, как меня зовут?