ЗА ШКАФОМ

Начало

Посвящается моему другу

Глава 1.

Двери старого жёлтого автобуса коротко вздохнули и распахнулись, впуская в салон вечерний воздух и очередных пассажиров. Люди заходили по одному – уставшие, погружённые в свои мысли, будто каждый нес на плечах невидимую тяжесть дня. Они быстро расходились по сиденьям, как фигуры в уже сыгранной партии, и в какой-то момент в салоне стало удивительно свободно. Ничего не давило, никто не дышал в затылок, никто не втискивался в проход, заставляя прижиматься к поручню так, что пальцы немели.

Автобус слегка покачивался, и в этом ритме появилось ощущение временной тишины – почти уюта. Как будто все мы оказались в одном странном, движущемся приюте, где никому ничего не нужно объяснять.

Гул мотора стал фоном, на который накладывались обрывки чужих разговоров – случайных, бессвязных, будто их выдрали из жизни и бросили в темноту салона. «…Он сказал, что больше так не может…» – «…Завтра в девять, без опозданий…» Музыка откуда-то из глубины едва пробивалась, больше ощущалась как вибрация, чем как звук – чей-то частный плейлист, не совпадающий с общим ритмом движения.

Фонарные столбы за окном вспыхивали резким белым светом и тут же исчезали. Они выхватывали отдельные детали – чьи-то глаза, складку на пальто, отражение в стекле – и снова бросали всех в темноту. Водитель не объявлял остановки уже давно. Ехал молча, будто уверен: каждый и так знает, где ему выходить. Но мы ведь не всегда знаем, правда? И даже если знаем, уверены ли?

Мы делаем вид, что держим в руках чёткий маршрут, знаем, куда и почему движемся. Но чаще всего просто надеемся, что не проедем своё – что не очнёмся вдруг в незнакомом переулке, где не поймёшь, идти ли вперёд или возвращаться назад. Может, водитель устал. А может, давно понял: настоящие остановки у каждого свои, и их никто не подписывает. Они записаны в нас самих – куда глубже, чем на табличках у дверей.

Я уставился в окно, чувствуя холод стекла. Света снаружи становилось всё меньше: мерцающие огни, сонные дома, редкие фигуры на тротуарах. Всё это проплывало мимо как съемочная площадка для чьей-то чужой жизни. И я понимал: еду не потому, что нужно в пункт Б. А потому что не мог остаться в пункте А. Движение иногда удобно выдавать за цель. И автобус – подходящее место для тех, кто этого движения боится меньше, чем остановки.

Иногда ко мне подсаживались люди, и от них веяло холодом улицы. Однажды это был парень с разбитым телефоном. Он смотрел только в него, будто это единственный кусок реальности, который у него остался. В другой раз – пожилая женщина с пакетом, из которого торчала огромная замороженная рыба, аккуратно завернутая в газету. Она нервно сжимала ручки пакета, будто боялась куда-то опоздать с этим своим будущим ужином, который, казалось, значил для неё гораздо больше, чем просто еда.

Мы сидели рядом несколько остановок, делили место и движение – и между нами каждый раз возникала едва заметная связь, хрупкое соглашение о временном соседстве. Но вот двери шипели, человек выходил, растворялся во тьме, и уже через минуту его место занимал кто-то другой. А автобус двигался дальше – старый, уставший, со стеклом, прорезанным тонкими трещинами, как памятью обо всех столкновениях с реальностью.

Иногда свет в салоне гас полностью, и мы оставались в общей темноте. Люди в таких мгновениях становились почти одинаковыми – просто силуэтами. Не соседями по жизни, не персонажами своих сюжетов, а чем-то вроде временных теней, плывущих в одном направлении. И когда автобус резко тормозил и двери раскрывались, пассажиры будто выталкивались наружу невидимой силой – в ту жизнь, которая могла их ждать, а могла быть к ним совершенно равнодушной.

И вот – главный вопрос, от которого сложно увернуться: нас вообще где-то ждут? Есть ли нам куда идти? Не просто помещение с кроватью – оно найдётся. А Дом. То место, куда тянет не из-за тепла батареи, а из-за того, что там есть кому открыться. Где твое молчание не звучит пустотой. Где тебя замечают, даже если ты ничего не говоришь. И если такого места нет – что тогда? Если возвращаешься в тихую квартиру только потому, что больше некуда? Когда ключ в руке – просто кусок металла, открывающий дверь в пустоту?

Окно снова стало моей единственной точкой опоры. За ним продолжали сменяться улицы, лица, какие-то случайные сцены. Сиденья то заполнялись, то пустели – равнодушно, без пауз. Кондуктор проходил по салону, его сумка поблёкла от времени, а выражение лица казалось выжженным: будто он видел уже слишком много и давно перестал удивляться.

Я смотрел на пассажиров и думал: куда они торопятся? Есть ли у них свой маяк, который освещает дорогу в темноте? Или они тоже едут просто так, откуда-то куда-то, пытаясь поймать в отражении окна хоть какой-то свет, чтобы почувствовать себя не совсем одинокими в этой огромной, равнодушной жизни?

И чем больше я смотрел, тем яснее понимал: мы – не пассажиры. Мы – люди, зависшие между остановками. Заложники маршрута, о котором никто толком не спрашивал. Роднит нас только отражение собственного одиночества на запотевших стеклах, пока за окном проносится жизнь.

Когда двери в очередной раз резко пискнули и открылись, звук прорезал воздух так резко, что стало ясно: поездка закончилась. Я вышел. На улице почти не было людей – только редкие огни в окнах серых домов. Одно окно светилось фиолетовым, как чья-то бессонная тревога, и его свет падал на кривой фонарный столб, будто воткнутый в грязный снег. Столб стоял криво, но освещал дорогу – даже если по ней уже никто не шёл. Он будто говорил: вот моё дело. Стоять и светить, даже если никому не нужно.

Где-то вдали завыла сирена. А я стоял и смотрел, как автобус медленно исчезает в темноте – со всеми своими тенями, голосами, случайными историями и людьми, которых я уже вряд ли увижу.

Люди вокруг расходились по домам медленно, будто немного приторможенные вечерней усталостью. Кто-то тащил пакет с продуктами, кто-то прижимал к уху телефон, кивая в пустоту, кто-то просто шёл, слегка сутулясь, словно день забрал у него чуть больше, чем следовало. Они растворялись в подъездах, во дворах, в освещённых окнах, где начиналась их жизнь после работы – со своими разговорами, запахами ужина, привычными голосами. Я смотрел на них и думал, что у каждого здесь есть дверь, за которой его ждут. Или хотя бы кто-то, кто привык к его шагам на лестнице.

А я шёл без спешки, будто растягивая путь, – потому что чем дольше идёшь, тем меньше времени остаётся на тишину за дверью.

Окна домов вспыхивали одно за другим – как бы ни был город серым днём, ночью в нём появлялась мягкость. На кухнях мыли овощи, стучали ножами, кто-то включал радио и пел под нос, не попадая ни в одну ноту. В гостиных мелькали голубоватые экраны, и по ним было понятно: где смотрят новости, где – сериал, где – просто оставили телевизор фоном, чтобы не было слишком тихо. В детских мелькал тусклый свет ночников, маленькие обрывки теней, которые двигались так, будто весь мир там – в этой невысокой кровати и плюшевом медведе у подушки.

Я стоял минуту, может две, и смотрел на эти окна, как на сотни небольших историй. Откуда-то из подъезда пахнуло жареной курицей – тёплым, домашним, успокаивающим запахом. Откуда-то ещё – мандаринами. Это был такой настоящий вечер: уставший, простой, понятный всем. Только я был в нём как зритель, а не как участник.

Снег под ногами хрустел – влажный, рыхлый, сбитый до плотной каши. Дворовые берёзы стояли вдоль тропинки, стряхивая с веток редкие капли талого снега, которые падали на землю с глухим звуком. Я провёл ладонью по одному из стволов – холодный, шероховатый, живой. Эти деревья росли здесь десятки лет. Видели, как меняются окна, жильцы, даже лавки возле подъезда. Видели всех, но никого не помнили. И всё же что-то в их молчаливом присутствии давало ощущение, что место не совсем пустое.

Дальше тропинка переходила в протоптанную дорожку, которая тянулась между домами – узкая, залитая тусклым светом фонарей. Я ускорил шаг, чувствуя, как вечереющий воздух становится острее, будто потянуло чем-то сырым и металлическим. Тень от фонаря вытянулась впереди длинной полосой – не похожей ни на меня, ни на кого другого. Она двигалась чуть быстрее, чем я, и это отчего-то раздражало: будто тень знает, куда идти, а я – нет.

Мимо проезжали машины – редкие, в основном с одинокими водителями, которые спешили домой так же машинально, как и те прохожие. Снопы света скользили по мокрому асфальту, и на секунду всё вокруг становилось ярче, а потом снова падало в мягкую темноту. Ветер гнал по тротуару обрывки старых пакетов, и каждый звук был заметен – скрип снега, тягучий гул далёкой дороги, лай собаки в соседнем дворе.

На очередном ледяном участке, блестящем под фонарём, я сбавил шаг. Лёд был тонкий, почти прозрачный – тот самый, что появляется, когда днём чуть теплеет, а вечером снова поджимает мороз. Приходилось идти осторожно, будто каждое движение требовало проверки: не подведёт ли поверхность в этот раз. Я раскинул руки чуть шире – неуклюже, но это помогало держать равновесие.

Над городом висело тяжёлое небо, в котором не было ни звёзд, ни луны – только слабое свечение от огней, тонкая пелена, под которой дышал холод. Вдалеке поднимались трубы ТЭЦ, большие, тёмные, чуть дрожащие в дымке. Из них поднимался пар – медленный, густой, окрашенный в красноватый оттенок от уличных фонарей. Он был похож на дыхание огромного существа, которое живёт где-то там, на краю города, и равномерно выдыхает тепло, пока мы идём по своим делам.

Я смотрел на эти трубы и думал, что город действительно похож на что-то огромное и живое – только у него нет особой цели. Он просто движется инерцией, шумит, светится, дышит, и все мы внутри него живём на своих небольших маршрутах, часто не понимая, куда они ведут. И сегодня я тоже был частью этого – человеком, который идёт по скользкой дороге домой, не особенно спеша, но и не останавливаясь.

И в этой простоте, в этих шагов десять вперёд, потом ещё десять, было что-то тихое, почти честное. Я шёл туда, где меня ждали только стены, тусклая лампа на кухне и размеренное движение черепахи в аквариуме. Но почему-то именно это движение – медленное, уверенное – давало ощущение, что не всё так пусто, как кажется.

И я продолжал идти, не думая больше ни о чужих окнах, ни о трещинах льда под ногами. Просто шагал – вперёд, туда, где кончалась дорога и начинался дом.

4 СМ.

Когда я переступил порог подъезда, меня сразу обдало влажным, почти липким теплом – оно мягко легло на лицо, контрастируя с вечерней стужей, что цеплялась за куртку, будто не желала отпускать. Запах старого линолеума, немного сырости, тонкая нота чьих-то духов и лёгкий, почти стыдливый шлейф сигаретного дыма – всё это смешивалось в привычную, густую, странно уютную смесь, в которой всегда чувствовалось что-то родное. Дом встречал меня так каждый день, будто вздыхал при виде знакомого шага.

Проходя мимо почтовых ящиков, я машинально остановился. Металлическая дверца моего ящика под номером 37 скрипнула – раздражённо и устало, как будто ей надоело, что я уделяю ей столько внимания без особой на то причины. Внутри лежала аккуратная стопка рекламных листовок – чёрно-белых, цветных, блестящих, всех сразу. «Скидки!», «Акция!», «Только сегодня!» – визжали заголовки, словно отчаянно пытались убедить меня, что в их мире есть что-то для меня важное. Я даже не стал рассматривать, просто сжал в ладони и отправил всё в урну. Ящик захлопнулся с недовольно-резким щелчком – словно обиделся.

В коридоре пахло краской и залежавшимися газетами. Где-то наверху шаркнуло – кто-то двигал мебель или просто неудачно поставил ногу. Я остановился перед лифтом: двери были распахнуты, словно приглашали войти в ярко освещённую кабину. Изнутри на меня смотрело зеркало, безжалостное в своей правдивости. Я увидел знакомый силуэт – поношенная синяя куртка, сумка с потрёпанными уголками, вязаная шапка, съехавшая набок так, будто весь вечер пыталась убежать с головы.

Обычно я избегаю этих встреч с самим собой. Скользну взглядом – и дальше, в пустоту, в мысли, куда угодно, лишь бы не фиксироваться на отражении. Но сегодня что-то задержало меня. Может быть, странная тишина подъезда, может быть, эта слегка перекошенная шапка, которая делала мой вид ещё более нелепым, чем обычно. Я поднял руку, чуть подтянул её, и в этот момент лифт издал металлический вздох – двери начали закрываться. Кто-то вызвал его сверху.

Я не стал спешить. Без раздражения, без сожаления повернулся и пошёл к лестнице. Подъём пешком был даже в каком-то смысле приятен – как будто позволял растянуть расстояние между рабочим днём и домом. На площадках стояли велосипеды, самокаты, детские коляски – молчаливые следы тех, у кого здесь есть кто-то, кто ждёт, кому нужен ты, кто заполняет пространство шумом, вопросами, смехом.

Я же жил на этаже, где всегда было слишком тихо.

Поднимаясь, я вспомнил, как когда-то летом забрался на самый верхний этаж – просто чтобы посмотреть вниз, на двор, утопающий в закатном золоте. Тогда лучи солнца заставляли тени от перил длинно тянуться по стенам, будто те танцевали медленный танец. Сейчас такого не было. Снаружи царила глубокая, плотная тьма, и лишь редкие фонари рисовали бледные островки света на снегу.

Когда я подошел к двери, ключи выпали из кармана. Металл был холодным, как будто только что из холодильника. Щелчок, тихий, почти домашний, и дверь распахнулась.

Внутри стоял мягкий полумрак. Свет от уличных фонарей пробивался сквозь занавеску. Она шевелилась в такт сквозняку – плавно, чуть устало, словно двигалась в каком-то водянистом сне. Когда я закрыл дверь, движение ткани прекратилось, и комната будто замерла, задержала дыхание.

Только один угол жил своей жизнью – там тёплый, уютный свет лампы сиял в большом аквариуме.

Да, я жил не один.

В этом углу, в мягком свете, жил Толик – черепаха, которой шёл уже не первый десяток лет. Даже не десяток, а два, а то и три. Бывали моменты, когда я смотрел на его морщинистую морду и думал, что он застал ещё те времена, когда я ходил в коротких штанах, когда мой дом был совсем не этим, а длинным коридором детдома, пахнущим супом и хлоркой.

Иногда я ловил себя на том, что мне хочется назвать его как-то солиднее – с отчеством, вроде бы шутливо, а вроде бы и всерьёз. Но отчества я не знал. Да и сам Толик вряд ли нуждался в дополнительных украшениях. Он был частью комнаты, её вечным и неизменно тёплым элементом. Я ценил его выше многого в жизни.

Мы встретились семь лет назад. Тогда, по случайности, я попал в детский сад, который закрывали. Мне нужно было разобрать и перевести компьютеры в их методическом кабинете, а вышло так, что я попал в день прощания – если это вообще можно назвать днём. Скорее, это была тихая, печальная уборка истории: складывали в коробки игрушки, снимали со стен рисунки, выбрасывали старые, пожелтевшие поделки. Звуки были приглушёнными: шаги, шорох бумаги, негромкие голоса – всё будто понимало, что здесь кончается маленькая жизнь.

И среди этой суеты была одна комната, где времени будто не существовало – живой уголок. Там стоял старый аквариум, тёплая лампа ещё горела, словно не желая гаснуть, и в центре этого остывающего мира сидел он – Толик. Он выглядел так спокойно, так уверенно, будто происходящее не имело к нему никакого отношения. Будто он видел уже десятки таких закрытий, перестроек, перемен.

Заведующая сказала, что не знает, что с ним делать.

– Он у нас давно… – она погладила стекло так, словно проводила рукой по плечу старому знакомому. – Очень давно. Его даже родители нынешних детей помнят. Представляете?

Я представил. И в этот момент что-то внутри меня легло на место. Как будто вместо черепахи я увидел кого-то, кому знакома привычка жить без гарантий, что тебя оставят.

Оказалось, что Толика много кто брал домой. Он почти стал местной легендой. Дети вымаливали его у родителей – кто слезами, кто обещаниями вести себя хорошо. И родители, чаще всего не зная, что с этим делать, уступали.

Но черепаха – не игрушка. Она не милая собачка, не пушистый котёнок. Она не ластится, не играет, не радуется, когда ты приходишь. Она делает то, что делает черепаха: живёт. Медленно, честно, спокойно.

Поэтому недели не проходило, как Толика приносили обратно:

«Он ничего не делает».

«Он скучный».

«Он не играет».

И Толик возвращался – без обид, без ожиданий, просто продолжал свою тихую жизнь. Он был частью этого сада, как старая полка или потёртая скамейка. Детям нравилось его любить, но никто не выдерживал любить долго.

И годы шли. Дети менялись, воспитатели тоже. В группах становилось тише. И когда приходили новые родители, которые сами когда-то ходили сюда детьми, они удивлялись:

– Он ещё здесь?

Смотрели так, будто встретили кого-то из своего прошлого – неожиданно, но тепло.

Когда садик решили закрыть окончательно, вопрос о Толике стал серьёзным. Его нельзя было «просто куда-нибудь деть». Он слишком многое видел, слишком много здесь пережил, чтобы стать очередной вещью, которую выбрасывают при переезде.

Я услышал разговор случайно. И так же случайно сказал:

– Я могу его забрать.

Не раздумывая. Вообще. Как будто говорил не я, а кто-то внутри меня, кто понимал всё раньше, чем я сам.

Заведующая обрадовалась так искренне, что я даже смутился. Будто я взял на себя не черепаху, а ответственность за память, за годы, за то, что нельзя потерять.

Так Толик оказался у меня. Без драм, без сюжета – просто потому, что я пришёл туда в нужный момент. А может, потому, что он ждал.

И вот уже семь лет мы живём вместе – два тихих соседа на двадцати четырёх квадратных метрах. Мы редко нарушаем тишину. Наверное, поэтому каждый его шаг, каждое лёгкое шуршание слышатся особенно отчётливо. Пустые стены подхватывают звук, немного усиливают его – как будто Толик ходит не просто так, а проверяет: на месте ли я.

Иногда он поднимает голову и смотрит на меня. Не просит еды, не требует внимания – просто смотрит, спокойно, прямо. Так, как умеют смотреть только те, кто никого не винит.

И в этом взгляде есть то редкое спокойствие, которого мне часто не хватало в людях.

Сняв куртку, я заметил на подошве ботинка яркую листовку – должно быть, выпала, когда я выбрасывал рекламу внизу. На ней было старинное кресло и надпись: «Антикварная мебель. Реставрация. Продажа». Я машинально сунул её в карман – потом выброшу.

Из-под двери ванной доносилось слабое журчание воды. Значит, утром плохо закрыл кран. В кухне тоже горел свет – видимо, забыл выключить, убегая на работу.

«Куда же я так спешил сегодня?» – промелькнуло у меня.

Моя работа – ремонт компьютеров в муниципальных учреждениях. Школы, медицинские учреждения, детские сады и многое другое…почти всегда техника там старше тех, кто за ней сидит. А сидят за ней обычно пожилые, для которых компьютер – это что-то вроде шкатулки с секретом: трогать можно, но страшно.

Я прошёл на кухню. Тёплый свет лампы мягко ложился на стены, на старый чайник, который стоял на плите так, будто терпеливо ждал меня весь день. Я вдруг понял, что с утра не пил ничего горячего. Даже глотка чая.

И теперь стоял перед простым, но важным выбором:

чашка спокойного, тёплого чая или густой, настойчивый кофе, который прогонит остатки вечерней усталости.

Иногда именно такие маленькие выборы становятся точкой, где день ещё можно подчинить себе.

Сегодня я впервые за долгое время почувствовал, что могу выбрать.

Мысль о кофе проскочила и погасла, как спичка: ярко – и сразу в темноту. Хотелось чая. Простого, тёплого, с лимоном – чтобы хотя бы в кружке было немного порядка. Чайник на плите зашипел, словно недовольно: опять его подняли с места, опять заставили работать.

Я открыл форточку, и в кухню втянулся воздух – холодный, настойчивый, будто пришёл напомнить, что холодный февраль никуда не делся. Достал сигареты, зажигалку и тот самый рекламный листок, который прилип к подошве и выглядел как письмо самому себе, которое не хочется открывать.

Огонёк вспыхнул, и в тёмном стекле на секунду показалось лицо – чуть усталое, чуть чужое, такое, которое не выбираешь, просто смиряешься с ним. Дым вышел через форточку, растворяясь в морозе, а я почти почувствовал, как холод забирает у него тепло.

Чайник взвыл. Я затушил сигарету о банку-пепельницу, поставил кружку, насыпал сахар. Лимон пах так резко, что кухня будто вздрогнула. Пакетик медленно темнел в кипятке, и этот янтарный цвет на секунду давал ощущение, будто вечер всё-таки хочет успокоиться.

С кружкой я перешёл в комнату. Свет лампы разрезал полумрак, подчеркивая всё ненужное: продавленный диван, поцарапанный стол, тумбочку с книгой, которую я читаю уже третий месяц. Комната выглядела не как дом, а как пространство, в котором временно пережидают.

Аквариум – единственное место, где было по-настоящему тепло.

Толик спал. С жёлтой резиновой уткой в угол, как всегда, будто берег какую-то свою старую тайну, которой со мной делиться не собирался. И от этого угла шёл мягкий свет – единственный честный свет во всей квартире.

Я сделал глоток – чай уже остывал. За окном шёл какой-то свой вечер: шаги, голоса, редкий смех. Все эти звуки казались мне чем-то цельным, большим, живым. А я в этой тишине стоял с кружкой, как наблюдатель, у которого нет роли в происходящем.

Телефон мигнул: «Завтра утром зайдите в школу №9, у них проблемы с принтером». Ничего нового. Эти принтеры будто нарочно выбирают самое неподходящее время, чтобы сломаться. Завтра разберусь.

Вернулся на кухню за лимоном, снова закурил у окна. И вдруг подумал: сколько таких, как я, сейчас стоят у своих окон? Курят, пьют чай, смотрят на чёрный двор, будто пытаются разглядеть там что-то важное.

Живот напомнил о себе – поздно ужинать уже не хотелось. Да и незачем: еда редко меняет что-то в вечерах.

Чай допит, сигарета потушена. Осталось только выполнить свой обычный ритуал – умыться, выключить свет и лечь в постель, где каждый вечер задаю один и тот же вопрос о дне недели, будто это может что-то исправить.

Четверг.

Как всегда – мимо.

Неделя утекает сквозь пальцы, а жизнь просто идёт своим шагом – неторопливо, тихо, чуть одиноко, но всё-таки идёт.

– Спокойной ночи, Толя, – сказал я в тёплую полутьму.

И впервые за весь день почувствовал хоть какое-то спокойствие.

Я проснулся раньше будильника – как будто тело само решило, что хватит притворяться, будто удалось выспаться. В глазах – тяжесть, в голове – та же вязкая пустота, что бывает перед долгой дорогой. Потолок расплывался, и я несколько секунд пытался понять, где нахожусь, пока не услышал тихий шум фильтра в аквариуме. Значит, дома. Всё на месте. Ночь за окном ещё держалась, чёрная и плотная, как нерастаявший лёд.

Я сел на край дивана. Ладони сами нашли глаза, прижимая веки – будто можно выдавить усталость, если нажать сильнее. Не получилось.

– Доброе утро, Толя, – сказал я, повернув голову.

Толик, свернувшись в дальнем углу аквариума, даже не шевельнул лапой. Спал. Иногда я ему завидовал – как легко он прячется в панцирь от всего мира. Я бы тоже сейчас с удовольствием повернулся в угол и не выходил оттуда пару часов.

В ванной зеркало показало меня без прикрас: серые тени под глазами, бледная кожа, взгляд человека, который давно не удивляется утрам. Холодная вода помогла только коже – мысли остались спутанными, как провода в старом ящике с инструментами.

На кухне холодильник глухо загудел, будто выразил недовольство, что я снова лезу к нему ни свет ни заря. Узкий луч лампы высветил масло в мятой упаковке, кусок сыра, банку кетчупа – всё то же, что и вчера. Я достал банку с кофе и насыпал его в кружку. Горячая вода тонкой струёй прошла через коричневую пыль. Аромат медленно расползался по кухне – густой, терпкий – и лёг поверх запаха подтаявшего масла.

Пока кофе остывал, я смотрел в окно. Ночь медленно уступала место рассвету: черное небо на горизонте светлело, становясь серым. Казалось, весь мир затаил дыхание и не спешит его выпустить.

Завтрак вышел примитивный: хлеб, сыр, горячий кофе. Первый глоток обжёг язык, но я только кивнул самому себе. Так даже лучше – утро не любит нежностей.

Потом сигарета. Окно приоткрыто, холод пробирается под рубашку. Я заметил рекламный листок на подоконнике – смятый, но всё ещё читаемый: «Антикварная мебель. XIX век. Реставрация».