- -
- 100%
- +
У корпораций тоже есть своя выгода – счётная, выраженная в цифрах, а потому самая сильная. Их логика проста: прибыль – это кислород. Нет прибыли – нет компании. Поэтому почти любое решение проходит через один фильтр: что опаснее для бизнеса – сделать «как разумно» или избежать риска. В спорных историях корпорацию интересует не истина, а вероятность ущерба. Скандал, суд, бойкот, утечка, потеря партнёров – всё это измеряется деньгами и репутацией, и потому перевешивает здравый смысл.
Так включается инстинкт самосохранения: вместо разбора по делу появляется попытка запретить саму возможность неоднозначности. Кодексы, протоколы, обязательные тренинги, «безопасные» формулировки, списки запретных тем. Формально это выглядит как забота, на практике учит одному: лучше молчать, чем уточнять. После нескольких показательных «инцидентов» белых ворон не остаётся – остаётся осторожный человек, который всё понимает, но не рискует произнести. Так страх корпораций становится нормой для всех.
Для рынка одиночество – выгодный источник дохода. Одинокий потребитель выгоднее семьи: ему продаётся всё поштучно. Отдельная квартира. Отдельные подписки. Отдельные развлечения. Отдельная «поддержка». Отдельный отпуск. «Самодостаточность» незаметно превращается из внутренней опоры в профиль потребления: будь сильным – и купи себе ещё один сервис «для себя». Семья и длинные связи плохо монетизируются быстро: там нужны время, терпение и ремонт. А рынок любит быстро. Поэтому он охотно подхватывает любые истории, которые делают отношения зоной риска, а одиночество – нормой.
Политическая выгода тоже есть; разница лишь в том, что она побочная и долгосрочная. Пока общество занято войной полов, вертикальные темы звучат тише: жильё, зарплаты, собственность, доступ к ресурсам, правила игры. Любое требование вверх легко заглушить очередной «он против неё». Символический спор громкий и безопасный: он не требует трогать фундамент. Он даёт видимость бурной жизни – и не меняет конструкцию.
Ещё есть выгодополучатели, которых редко называют: люди, которые конвертируют моральный статус в влияние. Если разбирать по профессиям – их десятки: медиаторы повестки и арбитры «правильной речи», редакции и ведущие, активистские инфлюенсеры, корпоративные хранители «безопасной среды» – HR, PR, compliance – подрядчики тренингов и «культурных программ», юристы и риск-менеджеры; список обширен. В текущей системе выгодно быть не просто правым – выгодно быть неприкосновенным. Тогда можно не спорить, а объявлять. Не объяснять, а маркировать. Любая попытка внести ясность превращается в доказательство вины: раз уточняешь – значит опасен. Так появляется зона, где обсуждение запрещено не законом, а страхом быть «неправильным».
Обычные люди тоже получают свой пряник, потому что у этого механизма есть психологическая приманка. Конфликт даёт быстрый бонус: чувство правоты, принадлежность к лагерю, простую картину мира и понятного виновника. Это снижает тревогу прямо сейчас. В эпоху неопределённости многим легче держаться за моральную позицию, чем терпеть сложность и ремонт отношений.
Но у этих выгод – длинные последствия. Когда любую попытку уточнить встречают обвинением, люди учатся не говорить. Когда разговор превращается в суд, люди учатся не начинать. Когда любое несовпадение трактуется как «опасность», люди учатся держать дистанцию. Так рычаг управления и работает: не через запреты, а через привычку к лагерям, молчанию и осторожности. На выходе получается не справедливость, а управляемое напряжение – и всё более холодные, короткие связи между живыми людьми.
Скрытая плата
Повестка новой волны, превращённая в инструмент управления, обещает безопасность и достоинство. Но приносит обратное – холод, усталость и зависимость. Оборона превращается в одиночество. Постоянная готовность «искать лучше» и иметь «запасной выход» делает близость процедурой, а не жизнью. Там, где каждая встреча – проверка на годность, тепло уходит из-за привычки, а не по причине чужой злой воли. Итог не романтичен: предсказуемые дни, холодные ночи, чувство, что «всё делаю правильно – а в груди тишина».
Время сжимается до короткого горизонта. Механика «перелистни – найдёшь лучше» растягивает годы: сначала «не спешим», потом «ещё чуть-чуть», а там уже «поздно строить». Сказанное не морализаторство, а биология и быт: чем дольше длится режим проб и отмен, тем дороже становится каждое длинное решение – и тем чаще его откладывают. Парадокс в том, что вариантов становится больше, а реального выбора – меньше. Это и есть одна из скрытых плат: годы и силы уходят в бесконечные пробы, а жить по-настоящему всё труднее.
Ценность женской силы уводят со сцены за кулисы. Забота, верность, умение держать дом и заботиться о людях – то, на чём держится жизнь, – записываются в «непрестижный фон». Их относят к «пережиткам прошлого», над ними подшучивают в роликах и мнутся в разговорах. «Быть верной женой» звучит как наивность. И вместо семьи и уюта остаётся вечная маска независимой женщины: её тяжело нести, но снять уже нельзя – стыдно показаться нуждающейся. Когда опору объявляют устаревшей, легче надеть корону, чем строить мост: корона даёт быструю власть, мост – медленную силу. В итоге торжествует первое, страдает второе.
Рынок делает женщину идеальным клиентом одиночества. Сотни компаний, миллиарды долларов прибыли на моде и статусных маркерах32. «Самодостаточность» продают как стиль: отдельная квартира, отдельные подписки, отдельные услуги «заботы о себе». Каждая трещина монетизируется. Но есть вещи, которые не покупаются – уважение, плечо, общая дорога. Их место занимают суррогаты – и чем их больше, тем холоднее в реальности. Проще купить новый аксессуар, чем сказать тёплое слово. Больше трат – больше работы и меньше времени «пожить для себя». В итоге жизнь, растраченная на покупки вместо настоящих опор.
Мужская плата здесь – не «потеря привилегий», а потеря права быть живым. Мужчину приучают держать лицо и держать дистанцию: ошибся – виноват, приблизился – рискуешь, попросил поддержки – слабый. В ответ он выбирает безопасный режим: меньше инициативы, меньше откровенности, меньше попыток чинить. Вместо близости остаются суррогаты, которые не требуют доверия: работа, статус, спортзал, проекты, короткие связи без обязательств. Снаружи это выглядит как свобода и самодостаточность. По факту – как жизнь на одном дыхании: без опоры, без ремонта, без тёплого «можно прийти и быть собой». И чем дольше так живёшь, тем дороже становится возвращение к настоящей близости.
Инверсия доминирования бьёт бумерангом. Язык «ты должен» удобен сегодня, но завтра возвращается молчанием и уходом второй стороны. Мужчины всё чаще начинают выбирать «не связываться»: инициатив меньше, ответственности меньше, надёжных плеч меньше. На кого это влияет? На тех, кто рассчитывал на партнёра. Презумпция виновности мужчины превращается в дефицит мужчин, на которых можно опереться. Одиночество на шаг ближе. Разобщение идёт не только между полами, но и между «своими» – внутри каждой стороны.
Женщины всё чаще теряют друг друга. Горизонтальная «солидарность» превращается в тихую иерархию: кто выглядит «достаточно успешной», кто «правильно» говорит, кто «не предала женское дело». Становится неловко вслух хотеть простого – дома, детей, верности, – чтобы не получить лекцию и косые взгляды. В итоге между теми, кто мог бы быть союзницами, растёт тишина. Ещё одна скрытая плата – потеря опоры друг в друге: вокруг много лозунгов о солидарности, а рядом всё больше людей, уставших и одиноких.
Среди мужчин происходит похожий процесс. Там, где раньше удерживали общие роли – товарищество, наставничество, ответственность, – теперь остаётся конкуренция и одиночный режим. Просить поддержки неловко: «сам разберись», «не ной», «будь сильным». Дружба сужается до шуток и совместных дел, но редко до разговора по сути. Мужчина остаётся один на один со своими провалами и страхами, и учится не чинить – а глушить: нагрузкой, скоростью, привычкой «держать лицо».
В итоге жизнь становится дороже и сложнее. Сильная женщина – не та, перед кем расступаются, а та, кто вынуждена решать всё сама. Свободный мужчина – не тот, кому всё по плечу, а тот, кто вынужден залечивать свои раны в одиночку. Экономическая уязвимость маскируется «свободой». Один доход, одно плечо, один сбой – и всё рушится быстрее, чем в доме, где тянут вдвоём. Город и сервисы дают иллюзию подмены семьи, пока не случается реальная беда. Это ещё одна скрытая плата – уже экономической стабильностью: независимость без поддержки близких оказывается красивым названием для повышенного риска.
Вывод здесь очевидный. Вернуть себе жизнь – значит перестать кормить механизм: не играть в «принцессу с короной», позволить себе уязвимость и при этом оставаться смелой. Не закрывать душу цинизмом, а пытаться увидеть за шаблоном человека. Держать правила, которые берут на себя обе стороны. Меньше смотреть на чужие витрины и «правильные» сценарии – больше смотреть друг на друга. Отвечать добрым словом на тёплый взгляд. Уважать инициативу, а не наказывать за её проявление. Это не про «назад в патриархат». Это вперёд – туда, где защита снова бережёт, а не разобщает. И где душевное тепло снова стоит дороже любой силы.
Почему страны открывают двери мигрантам, несмотря на рост напряжённости?
Вокруг миграции сложился привычный набор объяснений. Большие издания и официальные спикеры33 повторяют их как таблицу умножения: падает рождаемость – не хватает работников; дорожают пенсии и медицина – нужны новые налогоплательщики; люди бегут от войн – проявим гуманизм34. Эти аргументы звучат убедительно, потому что просты и морально безупречны. Мы слышали их так часто, что они стали фоном.
Важно признать: в этих причинах есть своя правда. Экономика действительно испытывает дефицит рук, демография реально стареет, а человеческая жизнь не приравнена к статистике. Поэтому сперва мы разберём очевидные основания.
Потому что «очевидное» объясняет, зачем система доживает до завтра, но не объясняет, почему она выбирает именно такой путь на послезавтра. Ниже мы шаг за шагом перейдём к неявным механизмам: как миграция используется для поддержания управляемого напряжения, почему размывание общего образа «мы» выгодно институтам власти, как страх превращается в аргумент, внимание – в топливо, а хаос – в архитектуру порядка.
Это глава о принципе работы – о том, как устроен инструмент, который снаружи кажется гуманной необходимостью, а внутри действует как технология управления. Здесь речь не про обвинения и не про конкретных людей, а про системную логику и устройство этой технологии. Для истины нужна ясность, а не обвинения. Разберём три широко известных фактора: рабочая сила, демография и гуманитарная риторика35.
Публичная риторика открытия границ для иммигрантов
Вечер. Из телевизора: «Правительство расширит приём мигрантов». Первая мысль не про гуманизм – про кошелёк. Аренда опять поедет вверх, молоко – подорожает на четверть, потом «ещё чуть-чуть». На работе начальник любит повторять: «За забором очередь». Перевод: не согласен работать «как сказано» – найдут другого. И выйдет даже дешевле. Не потому, что злые. Потому что действительно могут.
Глоток горячего чая – выдох. Щелчок замка: жена вернулась из детского сада. Первые слова – не слова, а эмоция: «У нас уже почти половина группы – приезжие. Родители просят своё меню, свои правила одежды. Воспитатели выкручиваются, но времени на детей меньше, конфликтов больше, бумажек – гора». В доме тепло, а на душе холодеет. Злость на политиков ползёт под рёбра. Если это полезно стране, почему его семье хуже? Где та точка, где «выгода» превращается в скрытый налог для них? И тут из телевизора опять звучит первый привычный аргумент.
«Нам нужна дешёвая рабочая сила». В заявлении чувствуется бронебойная логика: не хватает рук – берём там, где дешевле. Кажется, выигрывают все: бизнес закрывает вакансии без роста зарплат, государство получает спокойные показатели по безработице и ценам, потребитель – низкий чек на доставку, уборку, стройку, уход. Но «дешевизна» – оптический обман. Мы видим мгновенную выгоду, а не полный счёт. Дешёвый труд – это не решение, а отсрочка.
Он работает как обезболивающее: болит зуб – выпили таблетку, жить вроде можно, но кариес остаётся и растёт. Экономика, подсев на поток дешёвых работников, откладывает трудные шаги: не автоматизирует производство, не учит своих мастеров, не поднимает производительность. Проще докинуть людей, чем менять технологию. В итоге для системы формируется зависимость: каждый следующий цикл требует ещё больше дешёвых рук, чтобы удержать ту же маржу36. Дешёвый труд – это кредит под высокий процент. Сейчас хорошо – платить позже.
Часть счёта за эту «дешевизну» перекладывается на всех остальных. Медпомощь, школы для детей мигрантов, переводчики в судах, дополнительная нагрузка на муниципальные службы – это не строка в отчёте компании, это строка в бюджете. Прибыль приватизируется, издержки рассеиваются. У потребителя выходит «дёшево» в магазине – и «дорого» в налогах, очередях и деградации сервисов: граждане платят дважды, но в разных кассах. Так было и в Германии после 2015 года37: бизнес получил приток рабочей силы, а счёт за интеграцию лег на государство и налогоплательщиков – на миллиарды евро в последующие годы. Картина видна: корпоративная выгода – здесь и сейчас, общественные расходы – потом и для всех.
У дешёвого труда есть малозаметные ловушки. Пока дешёвые руки доступны, рынок не даёт сигналов к росту зарплат на «низах». Местные, видя бессмысленность усилий, уходят из профессий, где раньше нарабатывалась квалификация. Работодатель делает ставку на найм, и маршрут «ученик → мастер» исчезает. Социальный лифт ржавеет: вход проще, но рост наверх становится всё труднее. В итоге падает не только цена труда – падает гордость за труд. Это уже не экономика, а антропология38: людям перестаёт хотеться становиться мастерами. Рабочих становится много – экспертов мало.
Дешёвый труд бьёт и по солидарности. Бригада делится на «своих» и «новых»: одним – переработка без доплат, другим – «доплатим без вопросов». Любая попытка договориться о лучших условиях ломается об невидимое: всегда найдётся тот, кто согласится «и так». Возникает привычка ждать вертикального распоряжения вместо горизонтального договора. У работников – страх: «Сегодня попрошу прибавку, завтра меня уволят». Начальство намекает: «За забором – очередь». Это уже шаг к тому самому управлению через разобщение.
Производственная база проседает. Вместо того чтобы вкладывать годы в новое оборудование и обучение своих, система берёт дешёвые руки сегодня и когда потребуется. Короткий горизонт выигрывает у длинного. Через пять лет оказывается, что отрасль технологически отстала, люди выгорели, а качество упало. Зависимость становится системной: шаг в сторону автоматизации грозит скачком цен – и рецепт привычный: ещё людей. Экономия сегодня превращается в технологический налог завтра.
Становится очевидно, дёшево – не значит выгодно. Это всего лишь способ перенести цену из одной колонки в другую и сделать вид, что проблемы нет. На практике «дешёвая рабочая сила» консервирует низкую производительность и служит удобным рычагом управления: дисциплина страхом, разобщённые коллективы, спринт от зарплаты до зарплаты. На фасаде – стабильность. Внутри – износ.
Второй привычный аргумент: «нас мало, и мы стареем – привезём молодых». Спорить с ним сложно, проблема существует. Решение на бумаге показывает хорошие цифры: пенсионной системе легче, спрос живее, ВВП39 бодрее. Но костыль – не нога. Он переносит вес, не возвращая способность ходить. Где-то в кабинете чиновник показывает слайды: «Вот прогноз, если никого не привозить, а вот – если привезти триста тысяч человек в год». На графике столбики выравниваются, кривая выпрямляется. В этот момент всем в комнате становится чуть спокойнее. Графики успокаивают лучше, чем честная картина.
Экономика растянута во времени. Большинство пенсий платят «здесь и сейчас»: работающие содержат нынешних пенсионеров. Когда основание пирамиды сужается, баланс плывёт. Приток молодых налогоплательщиков на время выпрямляет столбики: соотношение работников и пенсионеров выглядит лучше, отчёты спокойнее. Но это косметика. Через 15—20 лет «молодые» сами станут получателями. Чтобы форма держалась, поток приходится постоянно наращивать. Беговая дорожка, которая ускоряется сама. Сойти нельзя: система падает.
Временные починки не исправляют глубинных причин. Да, первые поколения мигрантов рожают чаще, но через одно-два поколения их семьи тянутся к местным нормам – по тем же причинам, по которым и местные меньше рожают: дорогой город, поздний брак, мало поддержки, туманное будущее. То, что сегодня кажется «молодой кровью», завтра идёт по той же траектории. Мнения в жизни отражают тенденцию. Один родитель говорит: «Второго мы не потянем – ни жильё, ни работа не позволяют». Другой кивает: «Мы тоже пока думаем». Системный дефицит не лечится чужой молодостью.
Политики охотно мерят успех «в сумме», но у семьи внизу видна другая картина. Аренда дорожает, очереди в ближайшем садике растут. Приток людей надувает общий ВВП и спрос на жильё, розницу, транспорт – графики красивые, рынки довольны. Для общества это часто значит рост аренды, перегруженные школы и поликлиники, дороже проезд. Красиво в отчёте – тяжело в быту.
Элиты40 держатся за этот подход по причине краткосрочных выгод: он откладывает непопулярные решения. Вместо честного разговора о пенсионном возрасте, производительности, семейной поддержке, жильё и уходе за детьми включается «импорт населения». Острота спадает сегодня, кризис уезжает за пределы электорального цикла. Выигрыш сейчас – дефицит потом. Да и дефицит – не бумеранг: найдётся способ сбросить ответственность.
Третий привычный аргумент: «мы не можем остаться в стороне». Признаем: мир нестабилен. Экономически развитые страны говорят: «люди бегут от войн, мы не можем это игнорировать». Формула наполовину честна – и потому убедительна. Сострадание – базовый инстинкт. Оно удобно как щит: вопрос «сколько, как, на какие ресурсы и кто платит?» подменяется экзаменом «ты за людей или против?». Любое сомнение маркируют как бессердечие, и тёплая эмоция заменяет холодную смету.
Медиа делают своё: крупные планы лодок, детские лица, слёзы – образ сильнее цифр, его легче смотреть и репостить. Сюжет живёт как мини-сериал: «кризис → сбор пожертвований → временные меры → забвение». Гуманизм превращается в формат контента: он гарантирует клики и эфиры. В это время реальные параметры – жильё, школы, поликлиники, полиция, курсы языка, вход на рынок труда – уезжают «на потом». Эмоция работает сегодня; инфраструктура – завтра. До завтра доходят не все.
Миграционный кризис 2015-го на греческих островах41 стал учебником для этой картинки: на экранах – лодки и фольгированные одеяла; в городах – сборы, колонны волонтёров, экстренные лагеря. Через месяцы камеры уехали, а муниципалитеты остались с тихим «после»: где селить людей, как распределять детей по школам, кто оплатит врачей и переводчиков, сколько групп языка открывать и на какой срок. Эмоция – сейчас, инфраструктура – не успевает. Появляется разлом из-за несовпадения скоростей.
С помощью миграции политикам удобно обещать закрыть сразу три проблемы: залатать демографию, найти «лишние руки» для экономики и показать миру, что страна «не отвернулась» от страдающих. На первый взгляд всё сходится – но, если добавить в уравнение время: картина меняется. Мигранты через одно-два поколения попадают в те же ловушки, что и местные; производство, подсев на дешёвый труд, стагнирует и разваливается; реальная помощь часто ограничивается временными мерами и красивыми сюжетами. Возникает разрыв между графиками и жизнью. Вроде всё работает плохо, но как мы знаем, если что-то продолжается годами, то это кому-то выгодно.
Размывание коллективной идентичности
Коллективная идентичность42 держится не на лозунгах, а на быте: общий язык намёков, понятные каждому правила вежливости, одинаковый смысл слов «стыдно» и «правильно». Это как воздух: пока он есть – его не замечают. Когда его меньше, всё начинает скрипеть. Люди живут рядом, но не «вместе».
Массовая миграция в такой среде работает как растворитель идентичности. Процесс не злой и не добрый сам по себе. Но он разбавляет общий словарь до концентрации, при которой исчезает общее понимание. На одной улице сталкиваются разные представления о семье, роли мужчины и женщины, еде, праздниках, правилах поведения. Каждый код сам по себе приемлем, но их сумма не складывается в устойчивую общность. В целом никто не делает ничего плохого – но общий культурный слой растворяется.
Вместо того чтобы вырабатывать общий язык, быстро появляются простые системы распознавания «свой – чужой». На передний план выходят маркеры принадлежности: на двери магазина – «мы говорим на…», в мэрии – формы на нескольких языках и «специальные часы» приёма, в онлайне – флажок в аватарке, хэштег в био43, узнаваемая одежда. Люди тянутся к знакомому и чаще избегают сложных взаимодействий: вместо попыток интеграции – мягкое расслоение на «свои» круги общения. Вокруг храмов, рынков и школ собираются привычные «свои» улицы и кварталы. Объявления о жилье и работе расходятся по внутренним чатам. Трудоустройство происходит в организациях, где «свои» заняли прочное ядро. Границы мягкие, но заметные, контакт становится точечным, а не общим.
Платформы быстро ловят эти сигналы и усиливают разделение. Лента замечает слова, значки и темы, на которых задерживаются похожие пользователи, и разводит потоки по «островкам». Через пару месяцев публика распадается на малые группы со своими словарями и табу. В одном чате «правильно» говорить так, в соседнем – иначе. Одни и те же слова начинают значить разное. Люди ещё живут в одном городе, но уже в разных информационных слоях.
Общий контакт сужается. Там, где раньше спорили и находили общий язык, остаётся узкий набор «безопасных формулировок», через которые никто никого не заденет. Редакции выравнивают заголовки: «инцидент вызвал дискуссию» вместо «потасовка». В корпоративной рассылке – «воздержитесь от выражений, способных вызвать дискомфорт». Чем острее тема, тем безжизненнее слова её описывают: вместо «ты не прав» – «проблематичная формулировка», вместо «давайте так не будем» – «просим воздержаться от практик». Ошибиться страшно: можно получить блокировку на площадке, выговор на работе или упрёк от «своих». Разговор превращается в обход минного поля.
Тепло «своего» – узнавание, шутки, интонации – уходит. Его сменяет вежливая осторожность: будто идём по узкому тротуару и прижимаем локти, чтобы никого не задеть. Внутри – усталость от постоянного саморедактирования и злость «почему это я должен подстраиваться под них, где ответные шаги?». Снаружи – видимость приличий. Темы, созданные объединять, превращаются в правила поведения: говорить можно, но так, чтобы не касаться сути.
В быту разрыв виден особенно контрастно. Слова «ответственность», «уважение», «авторитет» наполняются разным смыслом. Для одних «ответственность» – держать слово; для других – «не давить»; для третьих – «не мешать». В семье это рвёт договорённости: родитель говорит «ложимся в десять» и думает про заботу, подросток слышит «контроль», потому что в семье друга так не делают. На работе начальник просит «взять ответственность», а команда понимает «сделайте сами и без ресурса». Спор срывается в обиды не потому, что люди хуже, а потому что словари разные.
Школа и медиа пытаются адаптироваться – и обезличивают контакт. Праздники переименовывают в «нейтральные дни», списки чтения чистят от спорных эпизодов, учителей учат говорить максимально ровно. Формула становится важнее смысла: правильная фраза ценится выше честного обсуждения. Парадокс прост: чем больше видимой «включённости», тем меньше общего содержания, которое действительно соединяет. Больше слов – меньше общего языка.
В начале главы мы разобрали привычные аргументы и увидели, куда они ведут на деле: дешёвый труд не лечит экономику, «молодая кровь» не спасает демографию, гуманизм в телевизоре не превращается автоматически в работающую инфраструктуру. Время идёт – ситуация трещит и накаляется. Исходные жители страны и новоприбывшие опираются на разные понятия и картины мира. Одни начинают видеть в приезжих угрозу и конкурентов, другие – ощущать себя вечными гостями, третьи уходят в осторожное молчание, чтобы никого не задеть. Вместо страны с общим языком получается набор соседствующих групп со своими словарями и обидами. Мы определили инструмент – теперь посмотрим, для чего его применяют.
Новые правила для всех
Когда общий язык становится истончённым, политика почти неизбежно уходит в символы. На заседании горсовета спорят уже не о том, как разгрузить переполненную школу или где взять врачей, а о том, как назвать новую программу «интеграции», какой процент мест в совете отдать «представителям общин», какие флаги повесить над мэрией в «день культурного разнообразия». Каждой группе что-то обещают: одной – табличку на площади, другой – праздник в официальном календаре, третьей – квоты44 на жильё. Темы, на которых ещё можно договориться всем вместе – жильё, транспорт, безопасность, работа, – уходят на второй план. Проще управлять мозаикой чувств и символов, чем заново собирать общее «мы». В такой картине любое реальное решение быстро превращается в борьбу лагерей, кому сколько и чего достанется, поэтому самые острые вопросы стараются уводить из живого спора в технический язык правил.