Город мёртвых

уголок сознания. — Открой глаза. Посмотри на меня.

Я так по тебе скучала.

Он не хотел открывать. Но веки сами поднялись, и он

увидел, как дверь медленно, с противным скрипом, отворяется. В проёме стояла фигура. Она была

маленькой, сгорбленной, в чёрном платке. Но лица

не было видно — только тень, которая колыхалась, как пламя свечи на ветру.

— Бабушка, — выдохнул он, и это слово обожгло его

горло.

Фигура шагнула в квартиру. Пол под её ногами не

скрипел — он чавкал, и в этом звуке слышалось то

же самое сердце, бившееся под землёй. БУМ. БУМ.

Каждый шаг отзывался в его груди болью, и он

чувствовал, как чёрные нити под лопатками снова

начинают распрямляться, тянуться к позвоночнику.

— Я пришла за тобой, — сказала она, и её голос

вдруг стал молодым, звонким, как у девушки. —

Пойдём. Там, где ты был, ты не сможешь спрятаться.

Пойдём со мной, Кирюша. Я покажу тебе, где он

родился.

Она протянула руку. Кисть была тонкой, костлявой, но пальцы — длинными, с неестественно длинными

ногтями. И на одном из них висело кольцо.

Обручальное. То самое, которое он видел на

фотографии, когда бабушка показывала ему свой

свадебный альбом.

— Ты помнишь это кольцо? — спросила она, и в

голосе послышалась улыбка. — Он подарил его мне.

Там, внизу. Там, где мы встретились впервые.

Кирилл смотрел на кольцо, и вдруг его осенило. Он

перевёл взгляд на ключ в своей руке. На нём была

выгравирована буква «Е». Екатерина. Но на кольце, которое она носила, он увидел буквы. Три буквы, выгравированные на внутренней стороне. Он не

видел их раньше, но сейчас, когда она протянула

руку так близко, он разглядел.

«А.В.Н.»

— Кто он? — выдохнул Кирилл, чувствуя, как горло

сжимается от страха. — Кто тот, кто спит под

Машуком?

Фигура замерла. Тень, скрывающая лицо, дрогнула, и он увидел его. Мгновение. Всего лишь одно

мгновение, но этого хватило, чтобы в его памяти

всплыло лицо. Мужчина. С тёмными, почти чёрными

глазами, высокий, с прямым носом и тонкими губами.

Он был красив, по-старомодному красив, и в его

взгляде горела такая любовь, что у Кирилла

перехватило дыхание.

— Его звали Алексей, — прошептала фигура, и голос

её дрогнул. — Алексей Васильевич Новиков. Он был

моим мужем. Он умер в 1917 году. Застрелился в

подвале этого дома, когда узнал, что я выхожу замуж

за другого.

Она замолчала, и тишина повисла в комнате, тяжёлая, как могильная плита. Кирилл слышал

только своё сердце, которое билось где-то в горле, мешая дышать.

— Но он не ушёл, — продолжила она, и голос её

стал твёрже, холоднее. — Он остался. Он ждал

меня. Он ждал тебя. Теперь ты знаешь его имя. И

теперь ты должен решить: ты пойдёшь со мной и

отдашь ему то, что принадлежит ему по праву, или...

— она сделала паузу, и в этой паузе Кирилл

услышал, как снаружи, на лестнице, начинают

подниматься шаги. Множество шагов. Тысячи ног, которые шаркали по ступенькам, приближаясь. —

...или ты попытаешься сбежать. Но помни: ты уже

несешь в себе его частицу. Те нити, что вросли в

твоё тело, они растут. Они будут расти, пока ты не

придёшь к нему. А если ты не придёшь — они

разорвут тебя изнутри.

Кирилл прижал руку к груди. Под рёбрами он

чувствовал движение — слабое, едва заметное, но

оно было. Чёрные нити шевелились, пульсировали, и с каждым ударом сердца они вплетались глубже в

его мышцы.

— Зачем ты помогаешь мне? — спросил он, глядя в

тень, скрывающую лицо. — Если ты — его жена, если ты часть этого, зачем ты сказала мне его имя?

Фигура медленно покачала головой.

— Потому что я не хочу, чтобы он просыпался, Кирюша. Он был добрым человеком, но смерть

изменила его. Она сделала его голодным. И если он

проснётся, он поглотит всё. Весь город. Всех живых.

Я не хочу этого. Я хочу, чтобы он нашёл покой. А

покой он сможет найти только тогда, когда его имя

будет произнесено вслух тем, кто не боится.

Она шагнула к нему, и он почувствовал, как воздух

вокруг неё становится холодным, почти ледяным.

— Но чтобы произнести его имя, ты должен

коснуться его. Лично. Встать перед ним и сказать:

«Алексей Васильевич Новиков, отпусти». И тогда он

сможет уйти.

Кирилл смотрел на неё, на эту фигуру, которая была

одновременно его бабушкой и чужой женщиной, на

кольцо на её пальце, на ключ в своей руке. И он

понимал, что у него нет выбора. Нити в его теле

пульсировали всё сильнее, и с каждым мгновением

они прорастали глубже, сжимали лёгкие, перекрывали дыхание.

— Я согласен, — выдохнул он, чувствуя, как слова

вырываются из самого сердца. — Я пойду.

Фигура кивнула. И в тот же миг она начала таять, растворяться в воздухе, оставляя после себя только

запах ладана и могильной земли. Но голос её

остался, звуча в его голове, как эхо:

— Иди за мной, Кирюша. Я покажу тебе путь. Но

помни: когда ты войдёшь в его логово, назад дороги

не будет. Ты либо освободишь его, либо станешь

частью его навсегда.

Кирилл сжал ключ и фотографию в одной руке, иконку — в другой. Он чувствовал, как предметы в

его ладонях взаимодействуют, пульсируют в унисон, создавая странную, вибрирующую гармонию. И он

понял: они — часть одного целого. Ключ, фотография, иконка — всё это вело к нему. К

Алексею Васильевичу Новикову, человеку, который

умер больше ста лет назад и превратился в

чудовище, спящее под Пятигорском.

Он шагнул к двери, перешагнул через порог и

оказался на лестничной площадке. Лестница была

пуста. Никаких фигур, никаких голосов. Только

тишина, нарушаемая его собственным дыханием. Но

он знал: они ждут. Все они. Тысячи мёртвых, которые

поднимаются из-под земли, чтобы приветствовать

своего хозяина.

Он начал спускаться. Каждая ступенька отдавалась

в его ногах глухой болью, и с каждым шагом он

чувствовал, как воздух становится гуще, холоднее, как из стен начинает сочиться та же чёрная

жидкость, что заливала город.

И когда он дошёл до первого этажа, когда толкнул

дверь подъезда и вышел на улицу, он увидел их.

Они стояли вдоль всей улицы. Тысячи фигур, застывших в неестественных позах. Старые и

молодые, мужчины и женщины, дети. Все они

смотрели на него мёртвыми, белыми глазами, и их

губы шевелились в унисон, произнося одно и то же:

— Иди к нему. Иди. Он ждёт.

И в этом многоголосом хоре Кирилл отчётливо

услышал голос Екатерины, который прозвучал

громче всех:

— Ты знаешь путь, Кирюша. Дверь под Машуком.

Там, где он спит. Ты найдёшь её по ключу, что

держишь в руке. И когда ты войдёшь — не бойся.

Помни: он не злой. Он просто забыл, как быть

человеком.

Кирилл сделал шаг вперёд. Толпа расступилась, открывая ему дорогу к подножию Машука. Там, где

начиналась тропа, ведущая к вершине, он увидел

вход. Заброшенный, заросший мхом, он зиял чёрной

дырой, из которой тянуло холодом и сыростью.

И в его груди, прямо под сердцем, забился второй

пульс. Чужой. Глубокий. Он отдавался эхом в каждой

кости, в каждом позвонке, и Кирилл понял: он уже

идёт к нему. Не по своей воле. Его тело двигалось

само, подчиняясь этому ритму, ведомое нитями, которые становились всё плотнее, всё крепче.

Он остановился перед входом. Ключ в его руке начал

светиться, излучая слабый, жёлто-зелёный свет.

Фотография на его груди нагрелась, и он

почувствовал, как изображение начинает оживать, как женщина на ней открывает глаза и улыбается

ему.

— Иди, — прошептала она. — Иди к нему. Я буду с

тобой.

Кирилл сделал глубокий вдох, чувствуя, как

холодный воздух врывается в лёгкие, смешиваясь с

чёрным туманом, который поднимался из глубины

входа.

И он шагнул в темноту.

За его спиной, в городе, раздался вой. Тысячи

голосов завыли в унисон, приветствуя его уход. И

над всем этим воем, прорезая небо, зазвучал тихий, почти человеческий смех.

Он доносился из глубины Машука.

Он доносился из самого сердца Города мёртвых.

И Кирилл знал: он идёт прямо в его объятия.

Он шагнул в темноту, и в тот же миг за спиной

захлопнулась невидимая дверь, отрезая путь назад.

Нити под лопатками дёрнулись, прорастая глубже, и

он услышал, как его собственное сердце начинает

биться в унисон с тем, что ждало внизу. Ключ в руке

горел всё ярче, освещая ступени, уходящие в самое

сердце горы, и Кирилл понял, что не знает, сколько

времени у него есть — возможно, минута, возможно, вечность, но он знал точно: наверху, в городе, его

уже считают мёртвым. И когда он войдёт в зал, где

спит Алексей Васильевич Новиков, он увидит не

только чудовище — он увидит своё собственное

отражение, потому что нити уже вплелись в его душу, и последний шаг будет не его выбором, а его

судьбой. Тьма сомкнулась над ним, и в этой тьме

раздался шёпот, который он слышал уже не снаружи, а изнутри себя: «Ты пришёл, внучек. Я ждал тебя сто

лет. И теперь мы никогда не расстанемся».

Глава 3

Ступени были мокрыми. Не от воды — от плоти.

Кирилл чувствовал это каждой клеткой подошвы: под

его кроссовками пульсировала тёплая, упругая

поверхность, которая прогибалась под весом тела, как живой язык. Каждый шаг оставлял вмятину, которая медленно, с чавкающим звуком, восстанавливалась, заглатывая след, стирая память

о том, что он здесь был.

Он остановился. Воздух вокруг него был плотным, почти осязаемым. Он облепил лицо влажной

пеленой, и Кирилл чувствовал, как мельчайшие

капли оседают на ресницах, на губах, на коже, оставляя солоноватый привкус. Он провёл рукой по

щеке — пальцы стали липкими, и когда он поднёс их

к глазам, он увидел, что они покрыты тонким слоем

слизи. Она поблёскивала в тусклом свете ключа, переливаясь маслянистыми разводами.

Он не знал, сколько прошло времени. Минуты?

Часы? Здесь, в этой темноте, время текло иначе —

оно сгущалось, становилось вязким, как та жижа, что

покрывала ступени. Каждый шаг отнимал силы, и с

каждым шагом он чувствовал, как чёрные нити под

лопатками разрастаются, проникают глубже, обвивая

позвонки, сплетаясь в тугой узел у основания

черепа. Голова гудела, и в этом гуле он слышал

шёпот. Сотни голосов, которые сливались в один, монотонный, гипнотический.

— Иди к нам... Иди... Мы ждём тебя...

Кирилл сжал ключ в руке. Металл был горячим, почти обжигающим, и это тепло разгоняло туман в

голове, возвращало его в реальность. Он посмотрел

на фотографию, которую держал в другой руке.

Женщина на снимке больше не улыбалась. Её лицо

было напряжённым, глаза широко раскрыты, и он

заметил, как она дрожит. Мелкая, едва заметная

дрожь пробегала по её изображению, и Кирилл

понял: она чувствует то же, что и он. Она боится.

— Екатерина, — прошептал он, и его голос

прозвучал глухо, как из-под воды. — Ты знаешь, что

там, внизу? Ты знаешь, что я найду?

Фотография не ответила. Но он почувствовал, как

она стала теплее, и по её поверхности пробежала

рябь, как по воде. Женщина на снимке медленно

подняла руку и указала куда-то вперёд, в глубину

туннеля, который виднелся в конце лестницы.

Кирилл пошёл дальше. Ступени закончились

внезапно, оборвавшись, и он шагнул вниз, проваливаясь в рыхлую, влажную землю. Она была

мягкой, как перегной, и он чувствовал, как она

просачивается сквозь ткань кроссовок, облепляет

ступни, забирается между пальцев. В ней что-то

шевелилось. Мелкое, быстрое, оно скользило по его

коже, оставляя мокрые, холодные следы.

Он хотел отшатнуться, но ноги не слушались. Они

утопали в этой массе, вязли в ней, и каждый шаг

давался с трудом, будто он брёл по болоту, которое

засасывало его всё глубже.

Туннель расширился. Стены расступились, и он

оказался в пространстве, которое невозможно было

измерить взглядом. Оно уходило вверх, в

бесконечность, и потолка не было видно — только

тьма, густая, непроглядная, в которой иногда

вспыхивали огоньки. Маленькие, зелёные, они то

появлялись, то исчезали, и Кирилл понял, что это

глаза. Тысячи глаз, смотрящих на него из темноты.

Они не моргали.

Он замер, чувствуя, как дрожь пробегает по

позвоночнику. Каждый мускул его тела был напряжён

до предела, и он слышал, как зубы стучат друг о

друга с противным, сухим звуком. Холод проникал

под кожу, заставляя кровь в венах загустевать, становиться вязкой, как та жижа, что окружала его со

всех сторон.

Он поднял руку с ключом. Свет, исходящий от него, стал ярче, и в его жёлто-зелёном сиянии он увидел, что стены пещеры покрыты чем-то. Не камнем.

Тканью. Серой, тонкой, она была натянута между

выступами, и она пульсировала. Каждое её

сокращение отдавалось в его груди глухим ударом.

БУМ. БУМ.

Он подошёл ближе и коснулся её рукой. Ткань была

влажной, тёплой, и под его пальцами она дрожала, как кожа живого существа. Он отдёрнул руку, но на

его ладони остался след — несколько тонких, тёмных нитей, которые тянулись за ним, пытаясь

прикрепиться к его коже. Он стряхнул их, и они упали

на землю, где сразу же растворились, впитавшись в

чёрную почву.

— Не трогай стены, — раздался голос. Тихий, женский, он доносился откуда-то сверху, и Кирилл

поднял голову. Над ним, в нескольких метрах, висела

фигура. Она была почти прозрачной, и сквозь неё он

видел пульсирующую ткань. Екатерина. Её лицо

было бледным, глаза — пустыми, и она смотрела на

него сверху вниз, покачиваясь в воздухе, как лист на

ветру.

— Он чувствует тебя, — продолжила она, и её голос

звучал эхом, разлетаясь по пещере. — Каждое твоё

прикосновение — как удар для него. Ты будишь его.

Ты делаешь его сильнее.

Кирилл попятился, но его нога наступила на что-то

твёрдое, и он услышал хруст. Он опустил взгляд. На

земле, прямо под его кроссовком, лежала кость.

Человеческая. Длинная, бедренная, она была

чистой, без следов плоти, и на ней виднелись

глубокие царапины, как будто её грызли зубами.

Он отскочил в сторону, и его взгляд упал на то, что

лежало вокруг. Кости. Сотни костей, разбросанных по

всей пещере. Черепа, рёбра, позвонки — они белели

в тусклом свете, и между ними, в промежутках, копошилось что-то тёмное, влажное.

— Это те, кто пытался уйти, — прошептала

Екатерина. — Они доходили до него, но не могли

произнести его имя. И он забирал их. Забирал их

память, их плоть, их души. Они стали частью его.

Теперь они — его голос.

Она указала вперёд, туда, где туннель сужался, образуя арку, за которой было видно свечение.

Бледное, мерцающее, оно струилось из-под арки, и

оттуда доносился звук. Ритмичный, глубокий, он был

похож на дыхание гигантского существа, которое

спало и видело сны.

— Он там, — сказала Екатерина, и её голос дрогнул.

— Он ждёт тебя. Иди. Но помни: когда ты войдёшь, ты должен смотреть ему в глаза. Не отворачивайся.

Иначе он завладеет твоим разумом.

Кирилл сделал шаг вперёд. Ключ в его руке горел

всё ярче, освещая путь, и он видел, как его свет

отбрасывает тени на стены. Тени двигались. Они не

повторяли его движений — они жили своей жизнью,

извиваясь и переплетаясь, и в них угадывались

силуэты. Людей. Сотен людей, которые стояли вдоль

стен, застыв в неестественных позах.

Он прошёл под аркой и остановился.

Зал был огромным. Потолок терялся в темноте, и

только свечение, исходящее из центра, освещало

пространство. Там, в центре, на каменном

постаменте, лежало тело. Оно было одето в чёрный

сюртук, руки сложены на груди, и лицо его было

спокойным, почти умиротворённым. Но вокруг тела, от него самого, шли нити. Тысячи серых нитей, которые тянулись к стенам, к потолку, к земле. Они

пульсировали, переливаясь тёмным светом, и на их

концах висели предметы. Часы, игрушки, ключи, фотографии — всё, что он видел в предыдущем

зале.

Но теперь он видел больше. На каждой нити, прямо

у основания, висело что-то ещё. Амулеты. Старые, медные, покрытые патиной, они поблёскивали в

свете, и на каждом из них была выгравирована

буква. Кирилл подошёл ближе, чувствуя, как воздух

становится холоднее с каждым шагом, и различил

буквы.

«К. — И. — Р. — И. — Л. — Л.»

Его имя.

Он замер. Сердце пропустило удар, и в тот же миг

чёрные нити под его лопатками дёрнулись, прорастая глубже, вплетаясь в лёгкие, в сердце. Он

почувствовал, как они сжимают его изнутри, и из

горла вырвался хрип.

— Ты видишь, Кирюша, — голос раздался прямо

из-за его спины, и он обернулся. Никого не было.

Только тени, которые клубились на стенах, принимая

форму его собственного силуэта. — Ты уже часть

меня. Ты всегда был частью меня.

Кирилл повернулся обратно. Тело на постаменте

лежало неподвижно, но его глаза были открыты.

Чёрные, глубокие, они смотрели прямо на него, и в

них не было жизни. Только пустота, которая

затягивала его взгляд, как бездонный колодец.

— Алексей Васильевич Новиков, — прошептал он, чувствуя, как его голос срывается, превращается в

жалкий писк.

Тело не шевельнулось. Но нити вокруг него начали

дрожать, вибрировать, и из них вырвался звук. Стон.

Тысячи голосов застонали одновременно, и этот стон

заполнил весь зал, проник в каждую клетку его тела, заставляя кости вибрировать в унисон.

— Ты произнёс моё имя, — голос раздался у него в

голове, громкий, властный, он заглушал все

остальные звуки. — Но ты не сказал его правильно.

Ты должен сказать то, что я хочу услышать. Ты

должен сказать, что я — человек. Что я — любовь.

Что я — жизнь.

Кирилл смотрел в эти чёрные глаза, и он чувствовал, как его воля начинает таять. Как мысли путаются, как

он забывает, зачем пришёл. Ему хотелось

опуститься на колени, прикоснуться к этим нитям, стать частью этого великого, всепоглощающего

существа.

— Нет, — прошептал он, сжимая ключ в руке.

Металл обжёг ладонь, и боль вернула его в

реальность. — Нет. Ты не человек. Ты — проклятие.

Ты — то, что должно умереть.

Он сделал шаг вперёд, поднимая ключ над головой.

И в тот же миг тело на постаменте дёрнулось. Голова

повернулась к нему, и губы растянулись в улыбке, от

которой кровь застыла в жилах.

— Умереть? — голос засмеялся, и этот смех отдался

в его позвоночнике пронзительной болью. — Я уже

умер, Кирюша. Я умер сто лет назад. Я — то, что

осталось. И ты не можешь убить меня, потому что я

— это ты. Ты — моя кровь. Моя плоть. Мой внук.

Кирилл замер. Слова упали в его сознание, как

камни в глубокую воду, поднимая муть

воспоминаний. Бабушка. Её рассказы. О том, что её

дед пропал без вести в 1917 году. О том, что его

звали Алексей. О том, что он был красивым, статным, но со странными, чёрными глазами, которые пугали людей.

— Нет, — выдохнул он, пятясь назад. — Нет, это

неправда.

— Правда, — голос Алексея стал мягче, почти

ласковым. — Ты — моё продолжение. Моя надежда.

Ты пришёл сюда не случайно. Ты пришёл, чтобы

занять моё место. Чтобы стать новым сердцем

Города мёртвых.

Нити вокруг тела зашевелились, потянулись к нему, обвивая его ноги, талию, руки. Они были холодными, скользкими, и от них пахло могилой. Он пытался

вырваться, но нити сжимались всё сильнее, впиваясь в кожу, проникая под неё, сливаясь с теми, что уже росли внутри него.

— Нет, — прошептал он, чувствуя, как сознание

начинает мутиться, как перед глазами плывут тени.

— Нет... Я не хочу...

Голос Екатерины раздался снова, но теперь он

звучал откуда-то издалека, из глубины его

собственного сознания:

— Кирюша! Скажи его имя! Полностью! Скажи, что

ты прощаешь его! Только тогда он отпустит!

Кирилл сжал ключ в руке из последних сил. Он

поднял его над головой, и в свете этого ключа он

увидел лицо Алексея. Оно менялось, превращаясь

из старого в молодое, из красивого в уродливое, и в

нём мелькали тысячи лиц. Лиц тех, кого он поглотил.

— Алексей Васильевич Новиков, — выдохнул он, и

его голос сорвался на крик. — Я прощаю тебя!

Отпусти!

Тишина.

Нити замерли. Тело на постаменте перестало

дышать. И в этой тишине Кирилл услышал звук.

Тихий, едва различимый, как будто кто-то плакал.

Стон, полный боли и облегчения.

И затем — грохот. Земля под его ногами

содрогнулась, и он упал, чувствуя, как нити, сжимавшие его тело, разрываются, выходят из-под

кожи, оставляя на ней глубокие, кровоточащие раны.

Он закричал от боли, но крик его заглушил рёв, который поднялся из глубины горы.

Стены пещеры начали рушиться. Камни падали

сверху, и он едва успел отползти в сторону, когда на

месте постамента образовался провал. Чёрная, бездонная пропасть, из которой доносился холодный

ветер.

Кирилл лежал на земле, тяжело дыша, чувствуя, как

кровь стекает по его телу, смешиваясь с грязью и

слизью. Он смотрел на провал, и в его глубине он

видел свет. Бледный, дрожащий, он поднимался из

самой бездны.

И в этом свете он увидел фигуру. Мужчина в чёрном

сюртуке стоял на дне пропасти, и его лицо было

спокойным. Он смотрел на Кирилла, и в его глазах

больше не было пустоты. Только благодарность.

— Спасибо, внучек, — прошептал он, и его голос

растворился в воздухе, как утренний туман. — Ты

освободил меня.

Фигура начала таять, превращаясь в свет, который

поднимался вверх, уходя в невидимый потолок

пещеры. И вместе с ним исчезали нити. Сотни, тысячи нитей, которые покрывали стены, растворялись в воздухе, оставляя после себя только

запах ладана и сухой земли.

Кирилл закрыл глаза. Он чувствовал, как его тело

начинает восстанавливаться, как раны затягиваются, как боль уходит. Но в груди, у самого сердца, оставалось что-то. Тёплое, пульсирующее.

Он приложил руку к груди и почувствовал, как под

его ладонью бьётся второе сердце. Маленькое, слабое, оно пульсировало в такт с его собственным,

и в его ритме он слышал тихий, едва различимый

шёпот:

— Ты не избавился от меня, Кирюша. Я всегда буду с

тобой. Я — твоя память. Твоя кровь. Я — Город

мёртвых.

Кирилл открыл глаза и посмотрел вверх. Свет

медленно угасал, и тьма снова сгущалась вокруг

него. Но теперь он не боялся этой тьмы. Он знал: она — часть его. Часть того, кем он стал.

Он поднялся на ноги, чувствуя, как земля под ним

успокаивается, перестаёт пульсировать. Он

посмотрел на ключ, который всё ещё держал в руке.

Металл потускнел, покрылся ржавчиной, и на нём

больше не было буквы «Е». Только трещина, которая

пересекала его от края до края.

Он сунул ключ в карман и направился к выходу. Путь

назад был долгим, но он знал, что идёт не один.

Второе сердце билось у него в груди, напоминая о

том, что он принёс с собой из глубин Машука.

Когда он вышел из пещеры, солнце уже вставало

над Пятигорском. Город был пустым, мёртвым. Но

Кирилл знал: он не мёртв. Он просто ждёт. Ждёт, когда его хозяин вернётся и поведёт его за собой.

Кирилл стоял у подножия Машука, сжимая в руках

фотографию, на которой женщина больше не

улыбалась. Она смотрела на него с укором, и в её

глазах он видел вопрос, который она не смела

задать.

«Что ты принёс с собой?»

Он не знал ответа. Но он знал, что когда-нибудь он