Город мёртвых

вернётся. Потому что теперь он был не просто

человеком. Он был тем, кого ждал Город мёртвых.

И где-то в глубине его сознания раздался шёпот, который он слышал уже не в первый раз:

— Ты не избавился от меня. Ты просто отложил

встречу. Но я подожду. Я умею ждать.

Он стоял у подножия Машука, и утренний ветер, впервые за долгое время казавшийся просто ветром, а не дыханием мёртвых, обдувал его лицо. Он был

холодным, колючим, но живым. Кирилл вдыхал его

полной грудью, чувствуя, как свежий воздух

смешивается с тем, что осталось в лёгких после

пещеры, вытесняя его, очищая, возвращая ему

ощущение реальности.

Но реальность была странной.

Город лежал перед ним серый, опустевший, без

единого признака жизни. Машины были

припаркованы вдоль улиц, но их колёса утопали в

чёрной жиже, которая начала подсыхать,

превращаясь в потрескавшуюся корку. Фонари не

горели, окна зияли чёрными провалами, и в этих

провалах, на верхних этажах, он видел тени. Они не

двигались, они просто стояли, смотрели на него, и в

их неподвижности было что-то пугающее. Как будто

они ждали. Как будто они всё ещё знали его.

Кирилл сунул руку в карман и нащупал иконку. Она

была тёплой, живой, и когда его пальцы коснулись

её, он услышал слабый, едва различимый звон.

Словно колокольчик где-то далеко, в самом сердце

города, напоминал ему о том, что он выжил.

Он вытащил иконку и посмотрел на неё. Медь

поблёскивала на солнце, и на поверхности, там, где

раньше был лик святого, он увидел нечто иное.

Вмятина. Глубокая, чёткая, она имела форму

отпечатка пальца. Чужого пальца, большого, с

характерным узором линий, которые не были похожи

на человеческие.

Он провёл пальцем по вмятине, и подушечка

ощутила неровность. Она была тёплой, как будто

этот отпечаток был оставлен только что. Кирилл

перевернул иконку и увидел на обратной стороне

слово. Выцарапанное, неровное, оно было

нацарапано чем-то острым — может быть, ногтем, может быть, ключом.

«А.В.Н. — не конец».

Он замер. Ветер стих, и в наступившей тишине он

отчётливо услышал звук, который доносился из-за

его спины. Из пещеры. Он всё ещё был открыт, зиял

чёрной дырой у подножия горы, и оттуда доносился

тот же ритм, который он слышал внутри. Только

теперь он был тише, глубже, как будто сердце

Города мёртвых, потеряв своего хозяина, билось в

агонии, отмеряя последние минуты.

БУМ... БУМ... БУМ...

Но в этом ритме появилось что-то новое. Второй

звук. Словно эхо, которое шло не из глубины, а с

поверхности. Оно доносилось откуда-то сбоку, из-за

поворота тропы, ведущей к старой обсерватории на

вершине Машука.

Кирилл повернул голову. Тропа была пуста. Но на

камнях, покрытых мхом, он увидел следы. Свежие

следы. Не те, что оставляют ноги — те были

широкими, глубокими, с чёткими отпечатками

пальцев. Это были следы от коленей. Кто-то полз

наверх, не вставая, волоча тело по острым камням, оставляя за собой тёмную, влажную дорожку.

Он подошёл ближе и присел на корточки. Жидкость, оставленная на камнях, была тёмной, почти чёрной, и от неё пахло металлом. Но не кровью. Чем-то

другим, сладковатым, знакомым. Он опустил палец и

коснулся её. Она была тёплой, почти горячей, и

когда он поднёс палец к лицу, чтобы рассмотреть, он

почувствовал, как она начинает впитываться в его

кожу, просачиваться внутрь, как та жижа в пещере.

Он отдёрнул руку и вытер палец о джинсы. Но след

остался. Тёмное пятно на ткани, которое не

смывалось, а расползалось, становясь больше.

И в этот момент он услышал голос. Тихий, прерывистый, он доносился сверху, с тропы, и в нём

слышалась такая боль, что у Кирилла сжалось

сердце.

— Помоги... Помоги мне...

Он поднял голову. На тропе, в двадцати метрах от

него, лежало тело. Человек. Женщина. Она была

одета в грязное, порванное платье, и её лицо было

скрыто за спутанными, мокрыми волосами. Она

ползла, цепляясь за камни, оставляя за собой тот же

чёрный след.

Кирилл рванул вверх по тропе, перепрыгивая через

камни, чувствуя, как ноги наливаются тяжестью, как

сердце колотится где-то в горле. Он добежал до неё

и упал на колени рядом, пытаясь перевернуть её.

— Эй! Эй, вы слышите меня? — он коснулся её

плеча. Кожа была холодной, как лёд, и под его

пальцами она не была гладкой. Она была покрыта

чешуйками, как у рыбы, и они отслаивались, оставаясь у него на руках.

Она повернула голову. Волосы упали с лица, и

Кирилл увидел её глаза. Белые, мутные, как у Лены, но в них не было пустоты. В них была мольба.

— Он... он не ушёл, — прошептала она, и её голос

сорвался на кашель, влажный, хриплый. Из её рта

вместе с кашлем вырвалась чёрная слизь, стекающая по подбородку. — Он в тебе. Он в

каждом, кто вошёл. Ты принёс его с собой.

Она схватила его за руку. Её пальцы были тонкими, как спички, и они впились в его запястье с

нечеловеческой силой. Кирилл почувствовал, как её

ногти — длинные, острые — процарапали его кожу, и

из ранки выступила капля крови. Но кровь была не

красной. Она была тёмной, почти чёрной, и когда она

коснулась её пальцев, женщина застонала, но не от

боли. От облегчения.

— Ты — часть его, — сказала она, и в её голосе

послышалась улыбка. — Ты не знаешь, но ты —

часть его. Ты пришёл в этот мир, чтобы завершить

то, что он начал.

Она отпустила его руку и откинулась на камни. Её

дыхание становилось прерывистым, редким, и её

глаза начали закрываться.

— Не умирай! — крикнул Кирилл, тряся её за плечи.

— Кто ты? Что ты знаешь?

Она открыла глаза. И в тот последний момент они

стали чистыми. Ясными, голубыми, как небо над

городом.

— Я — его дочь, — прошептала она, и в её голосе

послышалась гордость. — Меня зовут Анна. Я ждала

тебя... сто лет. Я ждала, чтобы сказать тебе... что он

не ушёл. Он просто спрятался. Внутри тебя. Он ждёт, когда ты родишь его снова.