- -
- 100%
- +
Пролог
Ночь стояла сырая и тягучая. По зелёной траве, приминая росу, двигалась толпа. Мужчины перешёптывались, и эти голоса сливались с шелестом ветра в кронах — тихие, нервные, как предчувствие беды. В воздухе отчётливо витал страх, горький и липкий, но никто не поворачивал обратно. У всех была одна цель.
Лунный свет, холодный и серебряный, дополнял мерцание факелов. Поляну озаряли огни примерно двадцати светочей, зажатых в руках селян. Люди брели по полю, и тени их метались по траве, как живые. У каждого при себе нашлось орудие: вилы, колья, рейки от забора, лопаты. Словом, каждый крестьянин прихватил то, что, по его мнению, могло сгодиться для боя. Ну и факелы, разумеется. Всем известно, чего эти твари боятся пуще всего.
Луар шёл впереди всех. Он не оглядывался — весь его взор был прикован к тропе, на которой скоро должна была объявиться эта дрянь. Пот струился по его лбу, и он то и дело смахивал его тыльной стороной ладони, но влага всё равно заливала глаза, смешиваясь с испариной.
Лицо у Луара было узкое, с заострённым подбородком и высоким лбом, обрамлённым тёмными, влажными от испарины прядями, — не воинственное, а скорее задумчивое, крестьянское, привыкшее щуриться от солнца. Глаза его, серые, с тёмной каймой, сейчас глядели жёстко, хотя руки, сжимавшие серп, чуть заметно дрожали.
Луар не был воином; за свою жизнь максимум, кого ему доводилось убивать, — куры. Никогда он не стремился стать солдатом, сама мысль, что придётся лишать жизни людей, казалась ему дикой. В руке он сжимал старый серп, доставшийся от деда. Этим инструментом долгие годы срезали только ячмень и пшеницу, и впервые лезвие могло быть использовано для иного. На крестьянине была лёгкая старая рубашка, талию стягивал кожаный ремень, и под этим ремнём бешено колотилось сердце.
С Луаром поравнялся Стим — высокий, плечистый дровосек, с рыжеватой бородой и лысой макушкой, блестевшей при свете факелов. За поясом у него торчал ухоженный топор. Стим, как и все вокруг, был преисполнен долга и страха.
— Луар, я… — начал он и почесал бороду. — Я тут подумал: а что, если мы не найдём её? Ты уверен, что Сара видела её там? И вообще, что она видела?
Луар глянул на него, и в глазах его на миг блеснула сталь отчаяния.
— Разумеется, я верю ей! Вон за тем холмом, по её словам.
Мысленно он добавил: «Если не найдём? Ты лучше бы думал, что делать, если найдём…»
Луар отчётливо помнил то утро — до мельчайших деталей. Вот его жена Сара с сыном Алексом отправились за ягодами. Сам он остался дома и принялся готовить хлев к зиме. Дел навалилось много, и муж просто не мог пойти вместе с родными. Да и местность у них спокойная: ни волков, ни диких собак, ни разбойников. Словом, опасностей в их краях не водилось.
До этого дня.
Сара ворвалась в хлев вся в слезах. Её прекрасные тёмные волосы растрепались, платье испачкалось грязью. Женщина упала на колени и вцепилась в его ноги, сжимая их с такой силой, что ногти впились в кожу сквозь ткань. Он тщетно пытался выведать, что стряслось. Она не отвечала — её глаза были полны ужаса. Только спустя два часа, когда она смогла выговорить слова, Луар узнал правду. Он сразу бросился собирать местных мужиков. Благо, объяснять почти не пришлось: все здесь были одной большой семьёй.
— Мой сын… — выдохнул он, и голос его сорвался на шёпот. — …у этой твари.
Сара осталась у других женщин. Никому из них не разрешили идти с мужчинами. Жена и не пыталась — у неё помутился рассудок.
Сердце Луара разрывалось. С одной стороны, он хотел обнять супругу, но с другой… Его мальчик! Маленький Алекс! Он вспомнил его улыбку, его глаза, похожие на материнские, и что-то внутри него оборвалось.
Стим умолк и вернулся к остальным. Дровосек стал что-то говорить им, но слова не долетали до ушей Луара. Он слышал только шум крови в ушах и далёкий звон собственного страха.
Процессия продвигалась всё дальше. И чем ближе селяне подходили к цели, тем тише становились разговоры. Даже шаги стали осторожнее, словно они боялись разбудить саму землю.
Вот из-за холма показались лучи света. И это был не лунный.
Мужчины притихли. Теперь Луар слышал их дыхание — хриплое, прерывистое, как у загнанных зверей. Все боялись, да и он сам — больше других.
Арка стояла в центре поляны, и она была неправильной — не той, что строят люди. Два массивных столба из тёмно-серого, почти чёрного камня, с прожилками, поблёскивавшими багрянцем, уходили вверх, поддерживая тяжёлую перекладину. Камень казался чуждым этой земле — его не встречали в здешних карьерах, он не был похож ни на гранит, ни на известняк, скорее — на застывшую лаву, но без единой поры, гладкий и холодный, как лёд. Всю поверхность врат покрывали символы — глубокие, чёткие, словно вырезанные лучом, а не резцом. Они переплетались в затейливые узоры: круги, разорванные зигзаги, волнистые линии, которые при долгом взгляде начинали казаться живыми, движущимися по камню.
Между столбами висело зеркало — не стеклянное, не водное, а какое-то текучее, густое, похожее на ртуть. Оно не отражало поляну и мужчин по-настоящему — лишь искажённые силуэты, размытые тени, а иногда в его глубине мелькали очертания, которых здесь не было: башни, горы, чужое небо. Именно из него бил голубоватый, холодный свет — не живой, не тёплый, он не разгонял мрак, а скорее заменял его другим, чужим, от которого по коже бежали мурашки, а воздух становился тягучим, как патока.
От арки исходил едва слышный гул — низкий, вибрирующий, похожий на отдалённый перезвон колоколов под землёй. Трава вокруг неё пожухла и побурела, хотя на всей остальной поляне стояла густая зелень. Казалось, врата высасывали жизнь из земли, оставляя вокруг себя лишь мёртвый круг, в который никто не решался ступить.
В этом мёртвом круге, в пожухлой траве, стояла она. Высокая, гибкая, с текучей грацией дикой кошки. Чёрные волосы, гладкие и блестящие, ниспадали до талии и шевелились без ветра, словно живые. Кожа её была фарфорово-бледной, почти прозрачной в голубоватом свете врат. Лицо — безупречное, нечеловечески красивое, но главное — глаза: огромные, фиолетовые, переливающиеся от сирени до сливы, с искрами в глубине, в которых можно было утонуть. Тяжёлое чёрное платье струилось и переливалось, расшитое золотом, и от него исходил странный запах — свежей листвы, влажной земли и сладковатой гнили, с холодным металлическим привкусом. Она улыбнулась — широко, обнажая ровные зубы, — но в улыбке не было тепла: только спокойная, уверенная сила.
Рядом с ней стоял его Алекс. Мальчик слушал, что она ему говорила. Тёмные волосы — как у матери, худоба — от отца. Парень был высок для своих лет, но всё ещё не доставал даже до половины отцовского роста. На отца он даже не взглянул.
— Алекс! — крикнул Луар. — Алекс, иди сюда!
Ребёнок не шелохнулся.
— Сжечь ведьму! — заорали из толпы. Остальные подхватили гулким эхом.
Страх сковал тело Луара. Он вдруг осознал, какую глупость они все творят. Ему доводилось слышать об этих созданиях из преданий, и он знал: убить её простому смертному не под силу. Да он просто привёл людей на смерть!
Луар не успел опомниться, как толпа оттеснила его в сторону. Теперь не он командовал — его приказов больше не слушали. В их глазах зажглись жажда убийства и… алчность.
— Нет! — закричал он, но голос утонул в топоте и рёве.
Свет факелов заплясал по лицам, создавая контраст с ведьмиными вратами.
Луар ринулся вместе с мужиками. Но он не хотел убивать — он хотел защитить своего сына от них. В такой неразберихе мальчика могли зарубить за компанию.
Гулкий смех перекрыл шум толпы. Смеялась ведьма. На мгновение она замерла, склонив голову набок, и окинула толпу медленным, изучающим взглядом — как хищник, выбирающий жертву. Тишина длилась лишь миг, но Луару показалось, что она длилась вечность.
Первым на неё бросился Стим — размахнулся топором, целя в плечо. Ведьма даже не дрогнула. Она скользнула в сторону, и топор рассек пустоту, а её пальцы, уже превратившиеся в ножевидные когти, с лёгкостью вошли в грудь дровосека. Стим охнул и рухнул на колени, не успев понять, что произошло. Следом кинулись Льюис и старый Эдвард — оба с вилами наперевес. Ведьма рассмеялась и, крутанувшись волчком, перерезала обоим горло одним движением. Кровь брызнула на пожухлую траву, и тела осели, как скошенные снопы.
В одно мгновение она словно оказалась повсюду. Разъярённые крестьяне бросались на неё с факелами, надеясь опалить и ранить тварь, но чародейка играючи уклонялась от ударов. Её нежные пальцы превратились в длинные клинки. Подобно вихрю колдунья носилась по кругу и со смехом вонзала их в тела людей. Вспарывала животы, перерезала глотки, и кровь брызгала на её чёрный шёлк, делая его багровым.
В воздухе поплыл запах смерти. Люди кричали и стонали.
Луар пытался пробиться к сыну. Он и не думал добираться до ведьмы — все его мысли были только об Алексе.
Мальчик стоял у врат и, не моргая, смотрел на эту бойню. Его рубашка, в которой он утром вышел из дома, теперь пропиталась грязью и потом. Штаны порвались на коленях. Ребёнок что-то сжимал в кулаке, но Луар не мог разглядеть, что именно.
Дважды его чуть не сбили с ног тела знакомых с детства мужчин — сначала тело Стима, затем безжизненный мешок, в котором он с трудом узнал Льюиса. И дважды Луар чудом удержался. Он перешагивал через них, через их кровь, и двигался вперёд — только вперёд.
— Алекс! Пойдём! — выкрикнул он, подбегая к сыну.
Мальчик смотрел сквозь отца. Его глаза… Что с ними стало? Они отражали фиолетовое сияние и были какими-то мёртвыми! Куда подевались те очи, унаследованные от матери?
— Алекс! — Луар попытался взять мальчика за руку.
Тут, словно впервые, ребёнок увидел отца. На краткий миг его взгляд сфокусировался, и в нём промелькнуло отдалённое узнавание. На миг он снова стал тем мальчиком, которого Луар знал.
— Папа? — прошептал мальчик, и в его голосе дрогнула надежда.
А в следующий миг с криком он вогнал что-то острое в бок отцу.
Луар охнул и осел на траву. Он скосил глаза и увидел, что из бока торчит длинный изогнутый нож. Мужчина выдернул его и застонал — звук вырвался глухой, животный. Кровь хлынула из раны, заливая рубашку и землю под ним.
— Алекс… За что? — на глазах отца выступили слёзы.
Очи мальчика снова стали стеклянными.
Луар повернулся и посмотрел на то, что осталось от толпы. Ведьма добивала последнего — это был Эдвард. Она со смехом поддела окровавленными ногтями его голову и рванула вверх. Хруст и стон стихли в темноте. Поляна была усеяна телами — его соседи, его друзья, его семья. Все они лежали неподвижно.
Луар лежал в собственной крови. Одной рукой он зажимал рваную рану в боку, другой скрёб по земле, пытаясь подтянуть тело. Он продвигался мучительно медленно — приходилось ещё и огибать груды трупов некогда односельчан. Он не знал, зачем ползёт, но какая-то часть его упрямо двигалась вперёд.
Ведьма присела на корточки и обняла мальчика. Её одежда пропиталась кровью: платье из чёрного стало бардовым. Алекс покачивал головой и что-то отвечал ей — неразборчиво, словно в полусне.
— Нет! — прошептал Луар. — Прошу, нет.
Чародейка глянула на него, затем подтолкнула мальчика к вратам. Тот, не обернувшись, направился к ним. Миг — и тело ребёнка поглотила зеркальная гладь. Вспышка — и он исчез, словно его никогда и не было.
— Нет! — попытался закричать Луар, но вырвался лишь хриплый кашель. Из глаз хлынули слёзы, смешиваясь с кровью на его лице.
Ведьма встала и приблизилась к нему. Её походка была грациозна — такой позавидовали бы короли. Она ступала по телам, не обращая на них внимания, и остановилась прямо перед ним.
— Ты очень красивый мужчина, — промолвила она и игриво провела пальцем по окровавленным губам Луара. — Только поэтому ты ещё жив.
— Откуда ты взялась?
Колдунья усмехнулась и выпрямилась. Посмотрела на врата — на их чёрные камни, на мерцающую гладь.
— Этот мир скоро перестанет быть вашим, — объявила она и коснулась камней с символами. От её пальцев по ним побежали фиолетовые искры. — Я пришла сюда недавно. Врата явились со мной. Очень скоро всё переменится.
Луар попытался встать, и с неимоверным трудом ему это удалось. Ноги едва держали, а рана в боку запульсировала болью, от которой потемнело в глазах.
— Мой сын… — выдавил он. — Верни его. Умоляю. Забери меня!
— Оох! — рассмеялась ведьма, и смех её разнёсся над пустой поляной. — Вернуть тебе его я не могу, прости. Но одну услугу за небольшую плату я могу оказать.
— Я… Сделаю всё… Верни… его.
Подул лёгкий ветерок. Волосы ведьмы взметнулись, и она смахнула прядь с лица, открывая прекрасные черты взору Луара. На миг она показалась ему почти ангелом.
— Однажды, — начала она, и голос её стал задумчивым, — твой сын послужит великим целям. Мальчик смышлёный, очень умный. Ему понравится в мире за гранью. Однако я решила дать его отцу шанс спасти ребёнка. И попрошу за это сущую малость!
— Что… угодно…
Очи ведьмы блеснули. Она облизнула губы, словно пробуя на вкус его отчаяние. Когти, которыми она так расправилась с толпой, исчезли, но руки по-прежнему оставались в крови — тёплой, чужой, чёрной в лунном свете.
— Сущую малость, я же говорю. Всего-то одну маленькую душу.
Луар застонал и кивнул. Стоять становилось всё труднее с каждой секундой. Мир перед глазами качался, как корабль в шторм.
— Отлично! — Ведьма хлопнула в ладоши и подошла вплотную. Затем легонько подхватила его под локоть и повела к вратам. От неё пахло свежей листвой и смертью — этот запах заполнил его лёгкие, вытесняя всё остальное.
— У тебя будет возможность отыскать мальчика там. Будет непросто, но куда без этого. На поиски я отведу тебе… Хм… семьсот лет. Думаю, хватит, как считаешь? Ха!
Луар не мог ответить. В глазах темнело. Мир качался. Он понимал, что скоро умрёт. Как он выживет там, если уже почти мёртв?
Лицо сына… Алекс — самое дорогое, что у него есть. Он и Сара… Отец поклялся себе, что вернёт мальчика к матери, чего бы это ни стоило. Он сделает это.
Луар увидел своё отражение в зеркальной глади. Искажённое, бледное, с глазами, полными ужаса. А за спиной — в примятой траве — десятки изувеченных тел. Ведьма кромсала их с нечеловеческой быстротой и жестокостью. И Алекс… Ребёнок просто смотрел, не отрываясь. Луар точно это видел. И не понимал — почему.
— Я умру, — прошептал он, чувствуя, как холод смерти поднимается от ран. — Рана не позволит…
— Оох, об этом не волнуйся, — улыбнулась ведьма, и улыбка её была холоднее ночи. — Я не дам тебе умереть, пока ты не расплатишься. А теперь шагай!
Она толкнула его в врата. В лицо ударил холод, и мир перевернулся. Последним звуком, который услышал Луар, был пронзительный смех ведьмы, раздирающий тишину на части.
«Всё только начинается!»— прогремело в голове, и тьма поглотила его сознание.
Глава 1
Дождь барабанил по лобовому стеклу старенького «Форда» Мари — монотонный, настойчивый, как чужая боль. Скорость была под восемьдесят километров в час — не сказать чтобы смертельная, но и не черепашья, и Мари то и дело поглядывала на часы. Она опаздывала, и из-за этого инстинкт самосохранения дал сбой.
Асфальт блестел от дождя, превращаясь в скользкое зеркало, а сосны по обе стороны трассы смыкались над головой, создавая тёмный тоннель. В салоне пахло старым пластиком, мокрой курткой и той особенной сыростью, которая пробирается в машину через любые щели. Мари поёжилась, хотя печка работала на полную мощность.
— Да! Да! Да, Бард! — говорила она в трубку, вжимая телефон плечом в ухо. — Я всё это знаю и без тебя!
Вести одной рукой было не сложно, но маневрировать по мокрой дороге — задача не из лёгких. Когда-то давно отец научил молодую Мари водить, но с тех пор практики почти не было, и теперь она осталась с теми же навыками, что и в восемнадцать. Она сжала руль крепче, чувствуя, как вибрация мотора передаётся в ладони.
— Бард! Я успею на эту конференцию, не надо мне всё повторять по второму кругу!
Она могла бы выехать раньше, но тогда её ученики остались бы без подготовки к выпускному. А работа с детьми была для неё самым важным в жизни — она готова была на всё, лишь бы у них всё сложилось. Мари просто не могла их подвести. Она вспомнила лица своих учеников, их смех, их вопросы, и внутри стало теплее, хотя за окном лил холодный дождь.
Где-то в небе прогрохотал гром, и над дорогой полыхнула молния — настолько яркая, что на мгновение стало светло, как днём. Трасса сворачивала в сторону, уходя вглубь леса, и в свете молнии деревья казались чёрными скелетами.
— Бааард! — протянула Мари и закатила глаза. Бросила телефон на сиденье и сосредоточилась на дороге.
Сколько ещё он будет её доставать? Звонил уже в пятый раз. Она брала трубку только потому, что Бард был её руководителем на второй работе. Когда телефон зазвонил в шестой раз, Мари, чертыхнувшись, снова взяла его.
— Мари, ты меня слышишь? Мари! — раздался в трубке обеспокоенный голос Барда.
— Слышу, слышу! — отрезала она, но в этот момент молния полыхнула с новой силой — и Мари краем глаза заметила движение на дороге. Человек. Прямо перед ней. Высокий, тёмный силуэт, мокрые волосы, развевающиеся на ветру. Он стоял неподвижно, как изваяние, и в этом было что-то неправильное, неестественное.
— Господи! — вырвалось у неё, и трубка выпала из руки, ударившись о колено и улетев под сиденье.
Инстинкт сработал быстрее мысли: она резко вывернула руль в сторону, объезжая фигуру. Зад машины повело по мокрому асфальту, покрышки взвизгнули — пронзительно, отчаянно. Мари вцепилась в руль, пытаясь выровнять, чувствуя, как адреналин жжёт вены, но автомобиль не слушался. В следующее мгновение «Форд» с гулким ударом врезался в сосну.
На миг она оцепенела: грохот металла, боль от ремня, впившегося в грудь, звон разбитого стекла. Воздух наполнился запахом бензина и палёной проводки. И одна мысль: «Я сейчас умру». Сердце бешено колотилось, перед глазами плыли пятна — красные, оранжевые, словно кто-то разбил фонарь внутри её головы. Но когда пар из-под капота начал затягивать треснувшее стекло, она медленно выдохнула и поняла — жива. Тело дрожало, дыхание сбилось, в ушах стоял звон, но она была жива.
«Вот это я успела на конференцию», — мелькнуло в голове. Мысль была до абсурда спокойной, и это спокойствие напугало её больше, чем сама авария.
Мари отстегнулась и с трудом открыла дверь. Свежесть соснового леса ударила в лицо, смешиваясь с запахом палёной проводки и горячего металла. Дождь хлестал по лицу, и она на мгновение зажмурилась, чувствуя, как холодные капли смешиваются с потом на лбу.
Она вышла и обошла машину — повреждения были серьёзными: капот смят, радиатор пробит, из-под него текла тёплая жидкость, смешиваясь с дождевой водой. Но, судя по всему, автомобиль ещё можно было спасти. Потом подняла голову и посмотрела на дорогу.
Там, на мокром асфальте, лежал тот самый человек. Она готова была поклясться, что объехала его! Но он лежал неподвижно, и сердце Мари сжалось от ледяного предчувствия.
Она побежала к нему. Ноги ещё тряслись после пережитого ужаса, дождь хлестал в лицо, и она почти не чувствовала холода — только глухой стук собственного сердца. Она упала на колени рядом с незнакомцем и перевернула его на спину.
Краем глаза она заметила, что трава вокруг его тела пожухла и побурела, словно кто-то высосал из неё жизнь, хотя на всей остальной обочине она была зелёной и сочной. Мари не придала этому значения — слишком была занята страхом и тревогой. Она смахнула мокрые волосы с лица и наклонилась к нему.
Перед ней был юноша лет семнадцати — высокий, худощавый, с узкими плечами и длинными ногами, которые, казалось, не поместились бы даже на больничной койке. Его чёрные, спутанные волосы спадали почти до пояса, грязными прядями закрывая лицо — они выглядели так, будто их не стригли многие годы. При этом на подбородке не было ни намёка на растительность — только бледная, почти прозрачная кожа. Черты лица у него были правильными, даже красивыми: тонкий нос, чётко очерченные скулы, пусть и запавшие от истощения, и губы с едва заметной голубизной, как у тех, кто долго был на холоде. И он был холодным. Когда Мари коснулась его щеки, чтобы отвести мокрые пряди, она почувствовала, что его кожа почти ледяная, хотя воздух вокруг не был таким холодным.
Но больше всего Мари поразили его глаза. Когда она отвела мокрые пряди со лба, веки парня слегка приоткрылись, и она увидела их — фиолетовые, чистые, словно драгоценные камни, без единого вкрапления иного цвета. Они казались нечеловеческими, светящимися в полумраке, и в них плескалась такая глубина, что Мари на миг забыла, как дышать. Это были не просто красивые глаза — они смотрели на мир с какой-то древней, болезненной мудростью, совсем не соответствующей юному лицу. В них была пустота, но не та, что бывает после травмы, а та, что бывает у тех, кто видел слишком много.
А потом она опустила взгляд на его руки и вскрикнула. От запястий до плеч всё было покрыто ужасными шрамами — длинными, извилистыми, глубокими, пересекавшими кожу во всех направлениях. Некоторые перерезали вены, другие шли вдоль мышц, будто кто-то методично, с жестокой аккуратностью, оставлял эти следы. Шрамы были старыми, давно зажившими, но кое-где виднелась запёкшаяся кровь, словно свежие ранки поверх старых рубцов. Руки были худыми, с выступающими суставами, и на них не было ни единого участка нетронутой кожи.
Мари почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она видела многое в своей жизни, но такое — впервые. Она заставила себя сделать глубокий вдох и отвела взгляд.
— Что с тобой произошло? — прошептала она, хотя знала, что он не ответит.
Руки дрожали не только от холода. Она заставила себя подняться и, спотыкаясь, побежала к машине за телефоном. Телефон нашёлся под сиденьем, экран был разбит, но работал. Она набрала «112» дрожащими пальцами и, пока ждала ответа, смотрела на неподвижную фигуру на дороге. Дождь продолжал хлестать, размывая следы крови на асфальте.
В машине скорой было тесно и влажно. Пахло дезинфекцией, мокрым пластиком и той особенной больничной стерильностью, которая не перебивает, а лишь маскирует более глубокие запахи — крови, пота, страха. Мари сидела на откидном сиденье, вцепившись в поручень, и смотрела на парня. Он лежал на носилках неподвижно, почти не дыша. Дыхание было таким ровным, что Мари на мгновение показалось — он не дышит вовсе. Она невольно коснулась его руки, проверяя, жив ли он. Кожа была холодной, но пульс — слабый, но ровный — бился под её пальцами. Она не убрала руку. Дождь барабанил по крыше, и в этом монотонном шуме было что-то успокаивающее и одновременно пугающее. Скорая мчалась по мокрой дороге, и Мари смотрела на бледное лицо незнакомца, чувствуя, как внутри неё зарождается что-то новое — странное, тревожное чувство ответственности перед этим почти не живым человеком.
В больнице Мари сидела на пластиковой скамейке в коридоре и смотрела на свои трясущиеся руки. Ей дали сухую одежду и горячий чай, но она всё равно не могла согреться. Холод пробрался внутрь, и никакой чай не мог его выгнать. В голове крутились картины: молния, тёмный силуэт на дороге, фиолетовые глаза, шрамы. И пожухлая трава. Странная деталь, которая теперь всплывала в памяти и заставляла чувствовать себя неловко. Она закрыла лицо ладонями и глубоко выдохнула. Пахло больницей — дезинфекцией, лекарствами, чужой болью. Она ненавидела этот запах.
— Мисс Гертан?
Она подняла голову. Перед ней стоял высокий седоватый врач в белом халате. У него было усталое, но внимательное лицо, и он смотрел на неё с смесью профессионального интереса и беспокойства. Он машинально потёр переносицу, словно эта привычка стала для него почти рефлекторной.
— Я доктор Деррик. Вы — та женщина, что привезла парня?
— Да, — кивнула она и встала, чувствуя, как затекли ноги. — Как он?
— Жив. Пришёл в себя, но ничего не помнит. Амнезия. — Деррик покачал головой, и в его голосе послышалась нотка тревоги. — Всё тело в шрамах, кости срослись неправильно, словно их ломали много раз. И глаза… фиолетовые. Я такое впервые вижу.
— Я тоже, — тихо сказала Мари. — Я не знаю, кто он. Я его не сбивала, он лежал на дороге, когда я уже врезалась.
Деррик посмотрел на неё долгим взглядом — в нём читалось недоверие, но он только пожал плечами, и в этом жесте была усталость человека, который слишком многое видел.
— Я врач, а не следователь, мисс Гертан. Вы привезли его живым — и на том спасибо.
Он развернул историю болезни и покачал головой, водя пальцем по строчкам, словно проверяя себя.