- -
- 100%
- +
— У парня множественные старые переломы, многие срослись неправильно. На руках и спине — глубокие рубцы, оставленные острым предметом. По расположению и характеру они не случайные, а систематические, наносились с интервалами, скорее всего, на протяжении нескольких лет. Это не результат несчастного случая. — Он помолчал и добавил тише, с ноткой неподдельного интереса, которая граничила с одержимостью: — И глаза… фиолетовые. Я за тридцать лет практики такого не видел. Это не поддаётся медицинскому объяснению. Я бы очень хотел понять, что с ним произошло. Это не просто медицинский случай — это загадка. Знаете, я даже не знаю, что написать в диагнозе. Впервые в жизни я растерян.
Он снова потёр переносицу, словно эта привычка помогала ему собраться с мыслями. Закрыл папку и посмотрел на Мари. В его взгляде читалась тревога, которую он пытался скрыть за профессиональной сдержанностью.
— Если его никто не ищет, значит, либо он никому не нужен, либо те, кто это сделал, не хотят, чтобы его нашли.
Мари побледнела. Слова Деррика повисли в воздухе, тяжёлые и холодные, как мокрая ткань.
— Что по его родителям? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Никто его не ищет. Мы обзвонили все приюты, дали объявления — безрезультатно.
Мари замолчала. Она посмотрела на дверь палаты, за которой лежал этот странный, избитый парень. Её внутренний голос кричал: «Ты с ума сошла? У тебя работа, ученики, ты и так едва сводишь концы с концами!». Она представила, как будет объяснять опеку соседям, начальству, как будет таскать его по врачам и разбираться с документами. Но потом она вспомнила его глаза — потерянные, растерянные, полные такой боли и одиночества, что от одной мысли у неё сжалось сердце. Она почувствовала, как где-то внутри, в самом глубоком месте души, шевельнулось что-то материнское, что она считала давно уснувшим.
«Я не могу его бросить», — подумала она, и эта мысль была не громкой, не решительной — она просто пришла и осталась, как дождь за окном.
Она подняла глаза на Деррика и твёрдо произнесла:
— Я возьму его под опеку, пока не найдутся родные.
Деррик кивнул. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Хорошо, — сказал он. — Я подготовлю документы.
Когда Мари вошла в палату, Алекс уже не спал. Он сидел на койке, поджав длинные ноги, и смотрел в стену — абсолютно неподвижно, почти как статуя. При звуке шагов он медленно повернул голову, и Мари на мгновение показалось, что его фиолетовые глаза смотрят на неё с пугающей ясностью — без страха, без растерянности, только холодное, оценивающее спокойствие. В этом взгляде не было ничего человеческого — только древняя, выжженная пустота, и Мари почувствовала, как по спине пробежал холодок.
Она моргнула, и видение исчезло. Теперь в его взгляде была та же потерянность, что и раньше. Наверное, просто показалось — после аварии всё плыло перед глазами.
— Кто ты? — спросил он. Голос дрогнул, но в нём была какая-то странная, пугающая ровность, словно он задавал этот вопрос не в первый раз и знал, что ответа не будет.
— Я Мари, — мягко сказала она, присаживаясь на стул рядом с койкой. Она старалась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Я спасла тебя. Ты лежал на дороге.
Он смотрел на неё несколько секунд, потом отвернулся к стене. В его молчании было что-то тяжёлое, почти осязаемое.
— Я не помню, — прошептал он. — Ничего. Только имя. Алекс.
— Алекс, — повторила она. — А родители? Ты помнишь их? Где ты жил?
Он нахмурился, сжал виски ладонями, и Мари заметила, как подрагивают его пальцы — от напряжения или от боли, она не могла понять.
— Нет… — голос его сорвался, и в этом срыве проскользнуло что-то настоящее, — Я пытаюсь, но ничего. Только тьма. И боль.
Он сжал руки в кулаки, и шрамы на его предплечьях напряглись, став ещё более отчётливыми. Мари хотела коснуться его, успокоить, но что-то остановило её. Она не могла объяснить почему.
— Не надо, — тихо сказала она. — Не заставляй себя. Всё вернётся со временем.
Алекс опустил руки и снова посмотрел на неё. В его глазах была пустота, но Мари вдруг заметила, что он не моргает. Ни разу за всё время разговора. Это было неестественно, почти жутко. Она отвела взгляд, чувствуя, как по спине снова пробежал холодок — более сильный, чем в прошлый раз. И дыхание его было слишком ровным, почти механическим — без обычных микродвижений спящего человека.
— Ты мне не врёшь? — спросил он. Голос его дрогнул, и Мари показалось, что уголки его губ чуть заметно дёрнулись — не улыбка, а что-то похожее на усмешку, которую она, наверное, просто придумала. — Ты правда меня не ударила?
— Нет, — твёрдо сказала она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Я видела тебя на дороге и пыталась объехать. Ты возник из пустоты.
На одно мгновение — всего на мгновение — в его глазах мелькнуло что-то острое, почти хищное. Мари увидела в них ту же ясность, что и в первый раз, и её дыхание перехватило. А затем снова наступила пустота. Мари замерла, пытаясь понять, не почудилось ли ей. Но он смотрел на неё спокойно, даже беззащитно, и она выдохнула. Просто усталость. Она очень устала.
Она протянула руку, чтобы поправить его волосы, как сделала бы с ребёнком. Он не дёрнулся, и Мари решила, что он просто слишком слаб, чтобы реагировать. Но когда её пальцы коснулись его волос, она почувствовала, что они были влажными и холодными, хотя прошло уже несколько часов с тех пор, как она привезла его в больницу. И дыхание его было таким ровным, что она почти не слышала его.
— Я позабочусь о тебе, — сказала она. — Хорошо?
Он посмотрел на её руку, потом на неё и медленно кивнул. В его взгляде не было ни благодарности, ни тепла — только пустота. Мари подумала, что так бывает после тяжёлой травмы, и не стала зацикливаться.
— Отдыхай, — тихо сказала она. — Я рядом.
Он лёг на подушку, отвернулся к стене и закрыл глаза. Через минуту дыхание стало ровным — слишком ровным, почти механическим. Мари посидела ещё немного, глядя на его тёмную фигуру, и в голове у неё крутились обрывки: холодный взгляд, отсутствие моргания, странная усмешка, пожухлая трава, ледяная кожа. Она была слишком измотана, чтобы анализировать. Она встала, бесшумно вышла из палаты и прислонилась спиной к холодной стене коридора.
Глава 2
Мари обернулась и взглянула на Алекса. Парень стоял на пороге её квартиры и с подозрением оглядывал пространство, словно готовый в любой момент защищаться. Его фиолетовые глаза скользили по стенам, по старому шкафу, по пыльному серванту, и в этом взгляде было что-то настороженное, почти звериное.
Она вспомнила, как он смотрел на такси несколько часов назад: глаза стали круглыми, будто он видел машину впервые. Он согласился сесть в неё, но всю дорогу сидел на краю сиденья, сжав кулаки, и вёл себя так, словно в любой момент готов был биться за свою жизнь. При этом Алекс постоянно теребил бинты на руках, стараясь поправить их, словно хотел стянуть повязки и проверить, на месте ли его шрамы. Он не решался этого сделать при ней, но Мари заметила, как его пальцы снова и снова возвращаются к краю бинта на запястье.
Мари положила трубку и вздохнула. Проблем навалилось с избытком. До этого ей позвонили из автосервиса и сказали, что легче купить новую машину, чем чинить старую — двигатель — всмятку, кузов не подлежит восстановлению. Замечательно. Да ещё и Бард: судя по его тону, её могут уволить за прогул конференции. Придётся писать подробный отчёт о том, почему она не явилась, и оправдываться перед начальством. Ещё лучше.
Алекса выписали из больницы на следующее утро, и вот теперь она привела парня к себе домой.
Жила она в двушке в центре Эл, откуда до школы было рукой подать. Район тихий, если не считать железной дороги неподалёку, по которой то и дело мчались поезда. Их гул иногда сотрясал стены, но Мари давно привыкла и не замечала. Мужа у неё не было, а дочь давно съехала и вела собственную жизнь где-то далеко. Мари не винила её — всё понимала. Дочь не звонила уже несколько лет, а на редкие сообщения отвечала с лёгким пренебрежением, словно напоминая матери, что теперь у неё своя жизнь.
— Ну, Алекс, — сказала она как можно более жизнерадостно, стараясь прогнать усталость. — Как тебе мой дом? Я поселю тебя в комнате моей дочери. Думаю, она не будет против.
Парень огляделся, затем медленно переступил порог. Его движения были скованными — он словно проверял каждый сантиметр пола, прежде чем поставить ногу. Он подошёл к старому шкафу, провёл пальцем по стеклянной дверце, и на мгновение его лицо озарилось неподдельным удивлением — будто он впервые видел зеркальную поверхность. Затем он отвернулся и посмотрел на люстру. Такая же старая, как и всегда. Её вешал ещё отец Мари, когда-то давно, и она помнила, как в детстве разглядывала хрустальные подвески. Почему-то именно люстра вызвала у парня долгий, изучающий взгляд. Затем он подошёл к столу, на котором лежала газета, взял её в руки и повертел, разглядывая с обеих сторон, словно это был неведомый артефакт.
— А можно мне другой пергамент? — спросил он, не поднимая глаз. — Я бы хотел ознакомиться с информацией.
«Пергамент? Ну и шуточки».
— Ну, — протянула Мари, стараясь не показывать удивления, — боюсь, пергаментов у меня нет. Но есть кое-что другое. Компьютер подойдёт?
Алекс озадаченно выгнул бровь, и на его лице мелькнуло что-то похожее на недоверие.
— А его можно читать?
— Можно, — улыбнулась Мари. — Я покажу.
Следующие два часа она объясняла Алексу, как пользоваться компьютером. Она рассказывала о мыши, о клавиатуре, о том, как открывать браузер, а он сидел, чуть наклонив голову, и слушал с таким напряжённым вниманием, будто от каждого её слова зависела его жизнь. При виде техники его глаза снова становились круглыми, как монеты, а пальцы в бинтах то сжимались, то разжимались, словно он боролся с желанием коснуться экрана или, наоборот, отшатнуться. Он то и дело спрашивал о разных вещах: почему картинки двигаются, как звук попадает в маленькую коробочку, зачем нужна эта «паутина». Мари приходилось искать простые ответы, подбирать слова так, чтобы он понял. Ей казалось, будто она разговаривает с маленьким ребёнком, который впервые увидел мир за пределами своей комнаты. В душе она улыбалась — это напоминало те далёкие времена, когда её дочь задавала подобные вопросы, сидя у неё на коленях.
Но сквозь эту детскую наивность то и дело пробивалось что-то другое. Когда он смотрел на экран, в его глазах мелькала странная, почти хищная сосредоточенность — будто он не просто учился, а впитывал информацию, анализировал, запоминал на уровне, недоступном обычному человеку. Мари отмахивалась от этих мыслей, списывая их на усталость.
Вскоре парень освоился и начал пользоваться интернетом без её помощи. Он открывал вкладки одно за другим, и его пальцы, всё ещё в бинтах, двигались по клавиатуре с пугающей лёгкостью. Мари с чувством выполненного долга ушла готовить обед.
Готовить ей приходилось нечасто — обычно она перехватывала на ходу, что попадётся под руку. Но для такого дела пришлось потрудиться. Она достала старую кастрюлю, нарезала овощи, поставила суп на плиту. Еда вышла незамысловатой: лёгкий салат, овощной суп и немного мяса. Когда-то давно Мари часто готовила, и навык ещё не был утрачен, хотя руки уже не помнили прежней уверенности.
— Алекс! — позвала она, вытирая руки о полотенце. — Не против поесть?
Ответа не последовало. Мари поставила чайник и позвала снова, громче. Тишина. Она нахмурилась и пошла посмотреть, чем занят парень.
Алекс сидел за компьютером, и его пальцы летали по клавиатуре с такой скоростью, что Мари едва успевала следить за ними. Лента новостей пролетала перед его глазами, сменяя одну страницу за другой, словно он не читал, а сканировал информацию. Сайты мелькали, тексты сливались в сплошную полосу. У Мари зарябило в глазах.
— Алекс… это не игрушки! — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал строго, но внутри неё шевельнулся холодок.
Он оторвал взгляд от монитора и посмотрел на неё. Его фиолетовые глаза — слишком яркие, слишком немигающие — смотрели на неё с пугающей ясностью. На мгновение Мари почувствовала себя не в своей квартире, а в лаборатории, где её изучают под микроскопом.
— Ваша история не самая лучшая, — сказал он ровным голосом.
— Чего?
— История мира, — пояснил парень, и его голос звучал отстранённо, словно он делал вывод о чём-то давно известном. — Вся история человечества.
— Ну… — озадаченно протянула она, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Я не совсем понимаю…
— Люди только и пытаются убивать. Война у вас в крови. Теперь понятно, почему вы не можете жить в мире.
Мари передёрнуло. В его голосе не было злобы, не было эмоций — только холодная, беспристрастная констатация факта, как у учёного, описывающего поведение подопытных. Он смотрел на неё не как на спасительницу, а как на представителя враждебного вида, которого изучает с безопасного расстояния. Она поёжилась, но заставила себя улыбнуться. Холодок, пробежавший по коже, не проходил до самого вечера.
— Это ты прочитал в интернете или что-то вспомнил? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Прочитал.
«Меня не было тридцать минут. Прочитал он, ага».
— В общем, мы поговорим об этом чуть позже, сперва надо поесть! — Мари почесала затылок, чувствуя, как её улыбка становится натянутой. Она не знала, как реагировать. Если он ничего не помнит, как он мог за какие-то полчаса прочитать такое?
Ел Алекс быстро, но при этом просматривал каждый кусочек салата и овоща по отдельности, подносил к лицу, принюхивался. Казалось, он проверял еду на наличие яда или какого-то подвоха. Каждое движение было осторожным, почти подозрительным, и Мари заметила, как его пальцы дрожат, когда он берёт ложку. Он не доверял ей. Он не доверял этому миру.
— Алекс, — начала Мари, когда он отложил вилку. — Ты совсем ничего не помнишь? Откуда ты? Звонил доктор Деррик. Он говорит, что ничего не смог найти по поводу твоих родителей. Никакой информации о тебе.
Парень не поднимал головы, смотрел в тарелку. Его чёрные волосы свисали чуть ли не до стола, скрывая лицо. Позже надо будет отвести его в парикмахерскую. Плечи даже в широкой рубашке, которую дал Деррик, казались худыми — проступали лопатки, и сквозь тонкую ткань угадывались очертания рёбер. Парень действительно был очень худощавым, до измождения.
— Мои родители умерли, — наконец сказал он. Голос его был тихим, почти безжизненным. — Я не помню точно, когда это было… Я был совсем маленьким. Это всё, что я могу сказать.
— Так ты сирота! — выдохнула Мари. Мысли заметались: возможно, сбежал из какого-то приюта… Но тогда заявили бы о пропаже… Врёт или говорит правду? Она не могла понять. В его голосе не было фальши, но было что-то другое — стена, которую он возводил между собой и миром. Она решила пока не давить.
Мари опустила голову и лениво поковырялась в тарелке. Есть резко перехотелось. Конечно, это был её долг — помочь парню, попавшему в беду. Другого выбора она не видела. Но в глубине души шевелился страх, который она не могла объяснить.
— Ладно, разберёмся с этим, — сказала она, убирая пустые тарелки, и постаралась сменить тему: — Думаю, нам стоит сходить в магазин и прикупить тебе вещей, как считаешь? Да и в школу тебя определим.
Парень кивнул, словно только этого и ждал. Он доел свою еду и помог убрать посуду. Но когда один бинт сбился в сторону, открыв участок кожи, он едва не выронил тарелку — с такой панической спешкой принялся поправлять повязку, натягивая её на запястье. Мари заметила, что на его лице мелькнула тень ужаса — быстрого, острого, как удар ножом, — которая почти сразу сменилась привычным безразличием. Его пальцы дрожали, когда он затягивал бинт, и он несколько раз проверил, плотно ли он сидит, прежде чем убрать руки за спину.
Она решила не придавать этому значения — мало ли, что произошло с ним в «прошлой жизни».
В магазине они быстро выбрали несколько вещей: простые рубашки, джинсы, куртку. Алекс сам попросил купить длинные кожаные перчатки по локоть — он натянул их сразу, прямо в примерочной, и когда вышел, Мари заметила, как его плечи чуть расслабились. Теперь шрамы были надёжно скрыты, и парень заметно приободрился, хотя в его глазах всё ещё оставалась настороженность. Он несколько раз сжал и разжал пальцы в перчатках, словно проверяя, не мешают ли они ему двигаться.
Остаток дня прошёл спокойно. Вечером Мари рассказала ему о школе, о том, что он пойдёт в её класс, и Алекс, казалось, был доволен — он даже улыбнулся, и эта улыбка была почти человеческой. Но когда ночью она проснулась от света, пробивавшегося из-под двери соседней комнаты, и заглянула туда, её сердце пропустило удар.
Он сидел за компьютером. Лента новостей пролетала перед его глазами с немыслимой скоростью — страницы сменяли друг друга быстрее, чем она успевала моргнуть. А его цвета аметиста глаза полыхали в темноте, как два фонарика, отражая холодный свет монитора. Он не моргал, не шевелился. Алекс просто смотрел, впитывал, запоминал.
«Кто же ты?» — подумала она, чувствуя, как по спине пробегает холодок, не имеющий ничего общего с ночной прохладой. Что-то в его позе было неправильным — слишком неподвижным, слишком чужим для этого мира. Она тихо прикрыла дверь, стараясь не шуметь, и долго стояла в коридоре, прислушиваясь к тишине, прежде чем вернуться в свою комнату.
Глава 3
— Сегодня придёт новенький! — Катрин аж подпрыгивала на стуле от нетерпения. Её глаза, привычно огромные, сияли предвкушением, а губы — пухлые, бантиком — были капризно оттопырены. Считалось, что такие губы приводят девушек к светлой и беззаботной жизни, и Катрин свято в это верила. Она была глупой куклой, не более того, — по крайней мере, так думали все. Однако именно это и привлекало к ней парней: лёгкость, доступность, отсутствие сложностей. Мегги знала то, чего не знал никто: по ночам Катрин рисовала — не просто так, а потрясающие портреты маслом, которые прятала под кроватью, боясь, что если кто-то узнает, её перестанут воспринимать всерьёз. Она была не так проста, как казалась, но предпочитала носить маску.
Школа была старой, с высокими потолками и облупившейся краской на стенах. В коридорах вечно пахло мелом, дешёвым освежителем воздуха и затхлостью старых учебников. Доски объявлений пестрели пожелтевшими объявлениями, а на подоконниках скапливалась вековая пыль. Но ученики уже не замечали этой унылой обстановки — для них школа была просто местом, где они проводили время между вечеринками, сплетнями и редкими попытками сдать экзамены.
Мегги покачала головой и отвернулась от подруги. Она попыталась вчитаться в учебник по анатомии, но из-за гомона было трудно сосредоточиться. Перемена была в разгаре, и голоса одноклассников сливались в сплошной гул, который бил по вискам. Она чувствовала, как вчерашний алкоголь ещё отдаётся тупой тяжестью в затылке.
«Чёрт, лучше бы я дома этим занялась!»
— Интересно, какой он? — не унималась Катрин. Девушка продолжала ёрзать на стуле, её светлые косички вертелись во все стороны, а юбка задиралась чуть выше допустимого. — Есть ли у него девушка? Ах, если он свободен, я первая!
— Вот придёт — и сама у него спросишь! — отозвалась с соседнего ряда Сью.
Мегги посмотрела на темноволосую девушку. Ну да, зубрилка Сью. Всегда первая в учёбе, но последняя в любви. Сью постоянно что-то учила, чтобы потом блеснуть перед преподавателями, и её репутация «ботаника» была нерушима. Правда, никто не знал, что по вечерам она слушает тяжёлый рок, закрывшись в наушниках, и мечтает стать вокалисткой в группе, но боится, что родители узнают. Её тёмные волосы, всегда собранные в строгий хвост, были её маскировкой.
— Говорят, он высокий! — Катрин закатила глаза и прикусила нижнюю губу. — И черноволосый! Ах! Расстегну-ка я ещё одну пуговичку, вдруг он не разглядит.
«Когда же ты угомонишься?»— Мегги вздохнула, чувствуя, как вчерашняя усталость давит на плечи.
Буквы расплывались перед глазами. Смысл слов ускользал. Ну конечно, после такой-то ночки. Интересно, а мать уже узнала, что она не ночевала дома? Наверное, нет, иначе бы уже поднялся ор. Впрочем, ей было почти всё равно.
Странно, но у Катрин от выпитого спиртного совершенно не болела голова. Подружка могла хоть всю ночь пить и веселиться, а наутро по-прежнему была бодра, свежа и искала себе новую жертву. Удивительное свойство. Про уроки девушка и не думала, для неё это было лишним компонентом в жизни.
Увы, но Мегги была не такой. Да, она любила развеяться, сходить с друзьями в какой-нибудь бар. Благо, Сэм мог спокойно проводить несовершеннолетних в такие заведения. Везёт, что у него были богатые родители и масса знакомых во всех сферах жизни. Да, с ним не соскучишься.
И всё же такая жизнь изрядно стала надоедать Мегги. Её уже не так радовали клубы, и меньше привлекали крутые тачки. Да и Сэм стал ее раздражать. Разумеется, он был красавчиком — от его мышц все девушки были без ума. Светлые волосы всегда красиво уложены, всегда одет с иголочки. Парень был спортсменом, и многие пророчили ему светлое будущее в спорте. И да, он был весёлым. Однако что-то отталкивало Мегги от него. Она и сама не могла объяснить себе, что было не так. Что-то в его глазах — слишком самоуверенное, слишком собственническое — вызывало у неё глухое раздражение. Но Сэм души в ней не чаял, и это тяготило. С этим надо было срочно что-то делать.
Сколько сердец она уже разбила? Десять? Собственно, ничего нового не произойдёт, если в копилку Мегги добавится ещё одно.
— Вы слышали? — по рядам к девушкам бежала Кэти. Как всегда, её волосы были заплетены в причудливые косички, а лицо покрыто россыпью прыщей. Да, хорошо, когда есть страшная подруга — она всегда оттеняет твою красоту. Но если бы они знали, что Кэти — гений в математике, выигравшая несколько олимпиад, которые держит в секрете, потому что боится, что её не поймут, — тогда бы они удивились. Кэти была умнее всех, но предпочитала притворяться дурой.
— Да! Слышали! — Катрин вцепилась руками в парту с такой силой, что на дереве остались её ноготочки. — Новенький!
— Нуу… — Кэти выпучила глаза. — Так-то я хотела вам сказать, что мистер Дуар опять упал посреди коридора… Но новенький — это тоже круто, ага.
Мегги вздохнула. Мистер Дуар. Когда-нибудь этого олуха уволят из школы. Как вообще могли допустить к детям человека, страдающего эпилепсией? Мама говорила, что его держат из жалости, и скоро будет последняя капля. Мегги надеялась, что это была именно она.
Зазвенел звонок.
Все ученики стали рассаживаться по местам. Вот прошли мимо их парты Томас и Лью, переговариваясь и смеясь над чем-то. Вот величаво, задрав свою тупую башку, прошёл Грод. И вон расселся Сэм. Парень посмотрел на свою почти бывшую девушку и улыбнулся Мегги — той самой улыбкой, которая, по его мнению, должна была растопить её сердце. Да, определённо, скоро бывшую.
Дверь класса распахнулась, и вошла «грымза» Мари Гертан. В своём обтягивающем синем платье она выглядела глупо: оно шло такими складками на боках училки, что противно было смотреть. А эти бездарные очки в толстой оправе? Мегги аж перекосило. Не уродина, но зачем же так одеваться? Неужели нет каких-то других одежд? Абсурд!
Грымза обернулась и поманила рукой.
В класс вошёл он. Катрин рядом ахнула. И вздохнула даже зубрилка Сью. А уж её-то трудно было чем-то пронять, кроме учёбы!
Парень и вправду был высоким — выше большинства одноклассников. Густые чёрные волосы до плеч скрывали уши и часть лица, падая на высокий лоб. Ровная прямая спина — он явно был знаком с этикетом, держался с такой непринуждённой грацией, словно привык к вниманию. Костюм, белая рубашка — всё сидело на нём идеально. Одежда очень шла ему, про себя отметила Мегги.
Почему-то на руках у него были чёрные кожаные перчатки, плотно обтягивающие пальцы. Кто-то с передних парт (кажется, это был Сэм) что-то пошутил, и его дружки засмеялись, но Мегги не разобрала слов. Однако перчатки шли и приятно гармонировали с костюмом, придавая ему загадочный, почти старомодный вид.
— Здравствуйте, дети, — громко сказала грымза, и её голос прозвучал неестественно бодро. — Я представляю вам вашего нового одноклассника. Его зовут Алекс.
Парень медленно повернулся к классу, и впервые Мегги смогла рассмотреть его лицо за волосами.
Рядом снова пискнула Катрин. И, кажется, на этот раз едва заметно ахнула сама Мегги.
Эти глаза! У новенького были абсолютно фиолетовые зрачки — глубокие, насыщенные, словно в них плескалась сама тьма, подсвеченная изнутри. Даже с такого расстояния была видна их пугающая глубина, и казалось, что они видят тебя насквозь, проникая в самые потаённые мысли. Парень словно излучал какую-то неведомую силу, от которой мурашки бежали по всему телу, заставляя кожу покрываться холодной дрожью. Мегги почувствовала, как её дыхание перехватило, а сердце пропустило удар.