Шерлок Хоумс 12 рассказов

I. СКАНДАЛ В БОГЕМИИ

I.

Для Шерлока Хоумса она всегда была «та самая женщиной». Я редко слышал, чтобы он называл её как то иначе. В его глазах она затмевала и превосходила весь свой пол. Дело было не в том, что он испытывал к Айрин Адлер чувство, хоть сколько-нибудь похожее на любовь. Все эмоции, а особенно эта, были отвратительны его холодному, точному, но замечательно уравновешенному разуму. Насколько я могу судить, он был совершеннейшей машиной для рассуждений и наблюдений, какую только видел мир, но в роли влюблённого оказался бы в совершенно невыгодном положении. О нежных страстях он никогда не говорил иначе как с насмешкой и презрением. Для наблюдателя они были вещами весьма полезными — превосходным средством, позволяющим срывать покров с человеческих мотивов и поступков. Но для искусного рассуждающего ума допустить подобное вмешательство в собственный тонкий и безукоризненно настроенный темперамент означало внести отвлекающий фактор, способный поставить под сомнение все результаты его умственной работы. Песчинка в чувствительном приборе или трещина в одной из его мощных линз не могли бы помешать ему сильнее, чем сильное чувство натуре вроде его. И всё же для него существовала лишь одна женщина, и этой женщиной была покойная Айрин Адлер, оставившая после себя память весьма неоднозначную и сомнительную.

В последнее время я мало виделся с Хоумсом. Моя женитьба отдалила нас друг от друга. Моё собственное полное счастье и домашние заботы, возникающие вокруг мужчины, который впервые становится хозяином собственного дома, поглощали всё моё внимание, тогда как Хоумс, всей своей богемной душой ненавидевший любые формы общества, оставался в наших прежних комнатах на Бейкер-стрит, погребённый среди своих старых книг и из недели в неделю переходивший от кокаина к честолюбию — от сонливости, вызываемой наркотиком, к яростной энергии собственного острого ума. Он по-прежнему, как и прежде, был глубоко увлечён изучением преступлений и направлял свои огромные способности и необычайную наблюдательность на то, чтобы прослеживать оставленные ими следы и распутывать тайны, которые официальная полиция сочла безнадёжными. Время от времени до меня доходили смутные сведения о его делах: о его вызове в Одессу по делу об убийстве Трепова, о раскрытии странной трагедии братьев Аткинсон в Тринкомали и, наконец, о миссии, которую он столь тонко и успешно выполнил для правящей семьи Голландии. Но, кроме этих свидетельств его деятельности, которыми он делился лишь со всеми читателями ежедневной прессы, я почти ничего не знал о своём прежнем друге и товарище.

Однажды вечером — это было двадцатого марта 1888 года — я возвращался от пациента (к тому времени я вновь занялся частной практикой), и мой путь пролегал через Бейкер-стрит. Когда я проходил мимо хорошо знакомой двери, которая навсегда должна была связываться в моей памяти с моим ухаживанием и с мрачными событиями «Исследования в алом», мной овладело сильное желание снова увидеть Хоумса и узнать, как он использует свои необычайные способности. Его комнаты были ярко освещены, и, едва я поднял глаза, как увидел, что его высокая худощавая фигура дважды прошла тёмным силуэтом за опущенной шторой. Он быстро и возбуждённо ходил по комнате, опустив голову на грудь и сцепив руки за спиной. Для меня, знавшего все его настроения и привычки, его поза и манера поведения говорили сами за себя. Он снова работал. Он поднялся из созданных наркотиком грёз и с жаром взялся за след какой-то новой задачи. Я позвонил, и меня проводили в комнату, которая прежде отчасти принадлежала и мне.

Его встреча со мной не была особенно сердечной. Обычно он и не отличался излишней выразительностью, но, думаю, он был рад меня видеть. Почти не произнеся ни слова, но дружелюбно взглянув на меня, он указал мне на кресло, бросил рядом со мной коробку сигар и показал на шкафчик со спиртным и газоген в углу. Затем встал перед камином и оглядел меня своим необычным задумчивым взглядом.

— Брак вам к лицу, — заметил он. — Думаю, Ватсон, с тех пор как я вас видел, вы прибавили семь с половиной фунтов.

— Семь! — ответил я.

— В самом деле, я бы предположил немного больше. Совсем чуть-чуть больше, пожалуй, Ватсон. И снова занимаетесь практикой, как я вижу. Вы не говорили мне, что собираетесь снова войти в упряжку.

— Тогда откуда вы знаете?

— Я вижу это, я делаю вывод. Откуда я знаю, что в последнее время вы основательно промокли и что у вас крайне неуклюжая и беспечная служанка?

— Дорогой Хоумс, — сказал я, — это уже слишком. Несколько веков назад вас наверняка сожгли бы за колдовство. Верно, что в четверг я гулял за городом и вернулся в ужасном виде, но поскольку я переоделся, я не могу представить, как вы это определили. Что касается Мэри Джейн, она неисправима, и жена уже дала ей расчёт, но и здесь я не понимаю, как вы пришли к этому выводу.

Он тихо рассмеялся и потёр свои длинные нервные руки.

— Это проще простого, — сказал он. — Мои глаза говорят мне, что на внутренней стороне вашего левого ботинка, как раз там, куда падает свет от камина, на коже имеются шесть почти параллельных царапин. Очевидно, их оставил человек, который крайне небрежно соскребал грязь, приставшую к краям подошвы. Отсюда, как видите, мой двойной вывод: вы были на улице в отвратительную погоду, а ваша служанка — особенно злобный экземпляр лондонской девицы, способной резать ботинки. Что касается вашей практики, то если джентльмен входит в мою комнату, пахнущий йодоформом, с чёрным пятном нитрата серебра на указательном пальце правой руки и с выпуклостью на правой стороне цилиндра, показывающей, где он спрятал свой стетоскоп, я должен быть совершенно туп, если не признаю в нём практикующего врача.

Я не мог удержаться от смеха, видя, с какой лёгкостью он объяснил ход своих рассуждений.

— Когда я слышу, как вы объясняете свои выводы, — заметил я, — всё всегда кажется мне до смешного простым, так что я легко мог бы проделать то же самое сам, хотя при каждом новом вашем рассуждении остаюсь в полном недоумении, пока вы не объясните мне свой ход мыслей. И всё же я полагаю, что мои глаза ничуть не хуже ваших.

— Разумеется, — ответил он, закуривая сигарету и откидываясь в кресле. — Вы видите, но не наблюдаете. Разница очевидна. Например, вы неоднократно видели ступени, ведущие из холла в эту комнату.

— Неоднократно.

— Сколько раз?

— Ну, несколько сотен.

— Тогда сколько их?

— Сколько? Не знаю.

— Именно! Вы не наблюдали. И всё же вы видели. В этом и заключается моя мысль. А я знаю, что ступеней семнадцать, потому что не только видел, но и наблюдал. Кстати, раз вы интересуетесь подобными маленькими задачами и были так добры, что записали один или два моих незначительных опыта, возможно, вам будет интересно взглянуть и на это.

Он перебросил мне лист толстой бумаги розоватого оттенка, лежавший раскрытым на столе.

— Пришло с последней почтой, — сказал он. — Прочтите вслух.

Записка не была датирована и не содержала ни подписи, ни адреса.

«Сегодня вечером, без четверти восемь, к вам явится джентльмен, желающий посоветоваться с вами по делу величайшей важности. Ваша недавняя услуга одному из королевских домов Европы показала, что вам можно без опасений доверить дела, значение которых трудно даже преувеличить. Таково мнение о вас, поступившее к нам со всех сторон. В этот час будьте в своей комнате и не принимайте в дурном смысле того, что ваш посетитель может оказаться в маске».

— Это действительно загадка, — заметил я. — Как вы думаете, что это означает?

— Пока у меня нет данных. Теоретизировать до получения данных — серьёзная ошибка. Незаметно для себя человек начинает подгонять факты под теории, вместо того чтобы подстраивать теории под факты. Но сама записка. Что вы можете вывести из неё?

Я внимательно рассмотрел почерк и бумагу, на которой было написано письмо.

— Человек, написавший её, предположительно состоятельный, — заметил я, стараясь подражать методу моего спутника. — Такую бумагу нельзя купить дешевле полукроны за пачку. Она необычайно плотная и жёсткая.

— Необычайная — именно это слово, — сказал Хоумс. — Это вовсе не английская бумага. Поднесите её к свету.

Я так и сделал и увидел большую «E» с маленькой «g», «P» и большую «G» с маленькой «t», вплетённые в структуру бумаги.

— Что вы об этом думаете? — спросил Хоумс.

— Наверняка название изготовителя или, скорее, его монограмма.

— Вовсе нет. «G» с маленькой «t» означает «Gesellschaft», что по-немецки значит «компания». Это обычное сокращение, вроде нашего «Co.». «P», конечно же, означает «Papier». Теперь насчёт «Eg». Давайте заглянем в наш континентальный географический справочник.

Он снял с полки тяжёлый коричневый том.

— Эглоу, Эглониц… вот оно, Эгрия. Это немецкоязычная страна — Богемия, недалеко от Карлсбада. «Примечательна тем, что здесь погиб Валленштейн, а также многочисленными стекольными фабриками и бумажными заводами». Ха-ха, мой мальчик, что вы скажете на это?

Его глаза заблестели, и он выпустил изо рта большое синее облако торжествующего дыма от сигареты.

— Бумага изготовлена в Богемии, — сказал я.

— Именно. А человек, написавший записку, — немец. Вы заметили необычное построение фразы: «Таково мнение о вас, поступившее к нам со всех сторон»? Француз или русский так написать не мог. Именно немец так невежливо обращается с глаголами. Следовательно, остаётся только выяснить, чего хочет этот немец, пишущий на богемской бумаге и предпочитающий носить маску вместо того, чтобы показать лицо. И вот он идёт сюда, если я не ошибаюсь, чтобы разрешить все наши сомнения.

Едва он произнёс эти слова, как раздался резкий стук копыт и скрежет колёс о край тротуара, за которым последовал резкий звонок в дверь. Хоумс присвистнул.

— Судя по звуку, пара лошадей, — сказал он. — Да, — продолжил он, выглянув из окна. — Хороший небольшой экипаж и пара красавцев. По сто пятьдесят гиней за каждого. В этом деле есть деньги, Ватсон, если больше ничего.

— Думаю, мне лучше уйти, Хоумс.

— Ни в коем случае, доктор. Оставайтесь. Без моего Босуэлла я как без рук. И это обещает быть интересным. Было бы жаль пропустить.

— Но ваш клиент…

— Не беспокойтесь о нём. Мне может понадобиться ваша помощь, и ему тоже. Вот и он. Сядьте в это кресло, доктор, и будьте предельно внимательны.

Медленный тяжёлый шаг, который уже был слышен на лестнице и в коридоре, остановился прямо за дверью. Затем раздался громкий властный стук.

— Войдите! — сказал Хоумс.

Вошёл человек ростом не менее шести футов шести дюймов, с грудью и конечностями Геркулеса. Одежда его была роскошной — настолько роскошной, что в Англии её сочли бы почти дурным вкусом. Широкие полосы каракуля были нашиты поперёк рукавов и передней части двубортного пальто, а глубокого синего цвета плащ, наброшенный ему на плечи, был подбит шёлком огненного цвета и скреплён у шеи брошью с единственным пламенеющим бериллом. Его вид дополняли сапоги, доходившие до середины икр и отделанные сверху богатым коричневым мехом. Вся его внешность создавала впечатление варварской роскоши. В руке он держал широкополую шляпу, а верхнюю часть лица, спускаясь ниже скул, закрывала чёрная маска-визард. Судя по всему, он только что поправил её, поскольку, войдя, всё ещё держал руку возле маски. Нижняя часть лица выдавала человека с сильным характером: с толстой отвисшей губой и длинным прямым подбородком, говорившим о решительности, доведённой почти до упрямства.

— Вы получили мою записку? — спросил он глубоким, резким голосом с сильно выраженным немецким акцентом. — Я сказал, что приду.

Он посмотрел на нас обоих, словно не зная, к кому обратиться.

— Прошу, садитесь, — сказал Хоумс. — Это мой друг и коллега, доктор Ватсон, который иногда любезно помогает мне в моих делах. С кем имею честь говорить?

— Можете обращаться ко мне как к графу фон Крамму, богемскому дворянину. Я понимаю, что этот джентльмен, ваш друг, — человек чести и благоразумия, которому я могу доверить дело чрезвычайной важности? Если это не так, я предпочёл бы говорить с вами наедине.

Я поднялся, чтобы уйти, но Хоумс схватил меня за запястье и усадил обратно.

— Либо оба, либо никто, — сказал он. — Вы можете сказать при этом джентльмене всё, что могли бы сказать мне.

Граф пожал широкими плечами.

— Тогда я должен начать, — сказал он, — с того, чтобы связать вас обоих обязательством абсолютной тайны на два года, по истечении этого срока дело утратит всякое значение. В настоящее время не будет преувеличением сказать, что оно настолько серьёзно, что может повлиять на историю Европы.

— Я обещаю, — сказал Хоумс.

— И я.

— Вы извините эту маску, — продолжил наш странный посетитель. — Высокопоставленная особа, нанявшая меня, желает, чтобы её представитель оставался вам неизвестен, и я могу сразу признаться, что титул, которым я только что себя назвал, на самом деле не мой.

— Я это понял, — сухо ответил Хоумс.

— Обстоятельства чрезвычайно деликатны, и необходимо принять все меры предосторожности, чтобы пресечь то, что может превратиться в огромный скандал и серьёзно скомпрометировать один из правящих домов Европы. Говоря прямо, дело касается великого дома Ормстайнов, наследственных королей Богемии.

— Это я тоже уже понял, — пробормотал Хоумс, устраиваясь в кресле и закрывая глаза.

Наш посетитель с некоторым удивлением взглянул на вялую, расслабленную фигуру человека, которого ему, без сомнения, представляли как самого проницательного мыслителя и самого энергичного агента Европы. Хоумс медленно открыл глаза и нетерпеливо посмотрел на своего гигантского клиента.

— Если ваше величество соблаговолит изложить мне суть дела, — заметил он, — я смогу лучше дать вам совет.

Человек вскочил с кресла и начал бесконтрольно ходить взад-вперёд по комнате. Затем, в отчаянном порыве, сорвал маску с лица и швырнул её на пол.

— Вы правы! — воскликнул он. — Я король. Зачем мне пытаться это скрывать?

— В самом деле, зачем? — пробормотал Хоумс. — Ваше величество ещё не произнесло ни слова, а я уже знал, что передо мной Вильгельм Готтсрайх Сигизмунд фон Ормстайн, великий герцог Кассель-Фельштейнский и наследственный король Богемии.

— Но вы понимаете, — сказал наш странный посетитель, снова садясь и проводя рукой по своему высокому белому лбу, — вы понимаете, что я не привык заниматься подобными делами лично. И всё же дело было настолько деликатным, что я не мог доверить его посреднику, не отдавая себя в его власть. Я тайно прибыл из Праги именно для того, чтобы посоветоваться с вами.

— Тогда прошу, советуйтесь, — сказал Хоумс, снова закрывая глаза.

— Суть вкратце такова. Около пяти лет назад, во время продолжительного пребывания в Варшаве, я познакомился с известной авантюристкой Айрин Адлер. Имя, несомненно, вам знакомо.

— Ватсон, будьте любезны, найдите её в моём указателе, — пробормотал Хоумс, не открывая глаз.

Много лет он пользовался системой каталогизации всех заметок о людях и событиях, так что трудно было назвать тему или человека, о которых он не мог бы немедленно предоставить сведения. В данном случае я обнаружил её биографию зажатой между биографией еврейского раввина и биографией штаб-командира, написавшего монографию о глубоководных рыбах.

— Посмотрим! — сказал Хоумс. — Хм! Родилась в Нью-Джерси в 1858 году. Контральто — хм! Ла Скала, хм! Прима-донна Императорской оперы в Варшаве — да! Отошла от оперной сцены — ха! Живёт в Лондоне — вполне понятно! Ваше величество, насколько я понимаю, запутались в отношениях с этой молодой женщиной, написали ей несколько компрометирующих писем и теперь желаете получить эти письма обратно.

— Именно так. Но как…

— Был тайный брак?

— Нет.

— Никаких юридических документов или свидетельств?

— Нет.

— Тогда я не понимаю ваше величество. Если эта молодая женщина предъявит ваши письма с целью шантажа или для каких-либо иных целей, как она сможет доказать их подлинность?

— Там есть почерк.

— Полноте! Подделка.

— Моя личная бумага для писем.

— Украдена.

— Моя собственная печать.

— Подделана.

— Моя фотография.

— Куплена.

— На фотографии мы оба.

— О боже! Это очень плохо! Ваше величество действительно позволили себе неосторожность.

— Я был безумен — совершенно не в себе.

— Вы серьёзно себя скомпрометировали.

— Тогда я был всего лишь наследным принцем. Я был молод. Сейчас мне только тридцать.

— Её необходимо вернуть.

— Мы пытались и потерпели неудачу.

— Ваше величество должно заплатить. Её необходимо купить.

— Она не продаст.

— Тогда украсть.

— Было предпринято пять попыток. Дважды нанятые мной взломщики обыскали её дом. Один раз мы задержали её багаж во время путешествия. Дважды на неё устраивали засады. Результата не было.

— Никаких следов?

— Абсолютно никаких.

Хоумс рассмеялся.

— Это довольно занятная маленькая задачка, — сказал он.

— Но для меня очень серьёзная, — с упрёком ответил король.

— Очень, конечно. А что она собирается делать с фотографией?

— Погубить меня.

— Но как?

— Я собираюсь жениться.

— Я слышал об этом.

— На Клотильде Лотман фон Саксен-Мейнинген, второй дочери короля Скандинавии. Вы, возможно, знаете строгие принципы её семьи. Она сама — воплощение деликатности. Малейшая тень сомнения относительно моего поведения положит конец этому браку.

— А Айрин Адлер?

— Угрожает послать им фотографию. И она это сделает. Я знаю, что сделает. Вы её не знаете, но душа у неё из стали. У неё лицо прекраснейшей из женщин и ум решительнейшего из мужчин. Лишь бы не позволить мне жениться на другой женщине, она не остановится ни перед чем — ни перед чем.

— Вы уверены, что она ещё не отправила её?

— Уверен.

— И почему?

— Потому что она сказала, что отправит её в тот день, когда о помолвке будет официально объявлено. Это произойдёт в следующий понедельник.

— О, значит, у нас ещё есть три дня, — сказал Хоумс с зевком. — Это очень удачно, поскольку сейчас мне предстоит заняться одним или двумя важными делами. Ваше величество, конечно, пока останется в Лондоне?

— Разумеется. Вы найдёте меня в «Лэнгэме» под именем графа фон Крамма.

— Тогда я напишу вам, чтобы сообщить, как продвигается наше дело.

— Прошу вас. Я буду весь в тревоге.

— Тогда что касается денег?

— У вас полная свобода действий.

— Абсолютно?

— Я говорю вам, что отдал бы одну из провинций моего королевства за эту фотографию.

— А на текущие расходы?

Король достал из-под плаща тяжёлую сумку из замши и положил её на стол.

— Здесь триста фунтов золотом и семьсот фунтов банкнотами, — сказал он.

Хоумс нацарапал расписку на листе из записной книжки и протянул её ему.

— А адрес мадемуазель? — спросил он.

— Брайони-Лодж, Серпентайн-авеню, Сент-Джонс-Вуд.

Хоумс записал адрес.

— Ещё один вопрос, — сказал он. — Фотография была кабинетного формата?

— Да.

— Тогда доброй ночи, ваше величество. Надеюсь, вскоре у нас будут для вас хорошие новости. Ватсон, — добавил он, когда колёса королевского экипажа загрохотали по улице. — Если вы будете так любезны прийти завтра в три часа дня, я хотел бы обсудить с вами это небольшое дело.

II.

Ровно в три часа я был на Бейкер-стрит, но Хоумс ещё не вернулся. Хозяйка сообщила мне, что он вышел из дома вскоре после восьми утра. Однако я уселся у камина, намереваясь ждать его, сколько бы это ни потребовалось. Его расследование уже глубоко меня заинтересовало, ибо, хотя в нём не было ничего от тех мрачных и странных обстоятельств, которыми сопровождались два преступления, о которых я уже рассказывал, всё же характер дела и высокое положение его клиента придавали ему особое своеобразие. Более того, независимо от существа расследования, которым занимался мой друг, меня доставляло удовольствие наблюдать за его мастерским умением охватывать ситуацию и за его острыми, проницательными рассуждениями, следить за быстрыми и тонкими приёмами, с помощью которых он распутывал самые неразрешимые тайны. Я настолько привык к его неизменному успеху, что сама возможность его неудачи уже перестала приходить мне в голову.

Было около четырёх, когда дверь открылась и в комнату вошёл похожий на пьяного конюх — неопрятный, с бакенбардами, воспалённым лицом и потрёпанной одеждой. Привыкший к удивительному искусству моего друга перевоплощаться, я всё же должен был взглянуть на него трижды, прежде чем убедился, что передо мной действительно он. Кивнув мне, он исчез в спальне и через пять минут вышел оттуда уже в твидовом костюме, приличный и респектабельный, как прежде. Засунув руки в карманы, он вытянул ноги к камину и несколько минут от души смеялся.

— Ну, право же! — воскликнул он, а затем поперхнулся от смеха и снова рассмеялся, пока не был вынужден откинуться в кресле, совершенно обмякший и беспомощный.

— Что случилось?

— Это просто уморительно. Уверен, вы никогда не догадаетесь, чем я занимался утром и чем всё в итоге закончилось.

— Не представляю. Полагаю, вы наблюдали за привычками и, возможно, за домом мисс Айрин Адлер.

— Именно так, но продолжение оказалось довольно необычным. Впрочем, я вам расскажу. Сегодня утром, немного после восьми, я вышел из дома в облике безработного конюха. Среди людей, связанных с лошадьми, существует удивительное чувство товарищества и некое братство. Станьте одним из них — и вы узнаете всё, что только можно узнать. Вскоре я отыскал Брайони-Лодж. Это изящная маленькая вилла в два этажа, с садом позади, но фасадом прямо выходящая на дорогу. На двери замок Чабба. Справа — большая, хорошо обставленная гостиная, с высокими окнами почти до самого пола и этими нелепыми английскими оконными защёлками, которые смог бы открыть даже ребёнок. Позади дома ничего примечательного, разве что к окну коридора можно было добраться с верхней части каретного сарая. Я обошёл дом и тщательно осмотрел его со всех сторон, но больше ничего интересного не заметил.

— Затем я неторопливо пошёл по улице и, как и ожидал, обнаружил, что в переулке, проходящем вдоль одной из стен сада, имеются конюшни. Я помог конюхам чистить лошадей и в обмен получил два пенса, стакан пива, смесь светлого и тёмного пива, две набивки табака и столько сведений о мисс Адлер, сколько мог пожелать, не говоря уже ещё о полудюжине жителей окрестностей, которые меня совершенно не интересовали, но чьи биографии мне пришлось выслушать.

— А что насчёт Айрин Адлер? — спросил я.

— О, она вскружила головы всем мужчинам в той части города. Под чепцом нет ничего более изящного на всей планете. Так утверждают все до единого в Серпентайнских конюшнях. Она живёт тихо, поёт на концертах, каждый день в пять часов выезжает из дома и ровно в семь возвращается к ужину. В другое время почти не выходит, разве что когда выступает. Её посещает только один мужчина, но зато какой! Он смуглый, красивый и весьма эффектный, приходит не реже одного раза в день, а нередко и дважды. Это мистер Годфри Нортон, из Иннер-Темпла. Вот вам преимущество кучера в роли доверенного лица. Они возили его домой из Серпентайнских конюшен дюжину раз и знали о нём всё. Когда я выслушал всё, что они могли мне сообщить, я снова начал ходить взад-вперёд возле Брайони-Лодж и обдумывать свой план действий.

— Этот Годфри Нортон, очевидно, был важной фигурой в этом деле. Он был адвокатом. Это звучало зловеще. Какие между ними отношения и зачем он так часто её посещал? Была ли она его клиенткой, подругой или любовницей? В первом случае она, вероятно, передала фотографию ему на хранение. В последнем это было менее вероятно. От ответа на этот вопрос зависело, продолжу ли я работу у Брайони-Лодж или перенесу внимание на комнаты этого джентльмена в Темпле. Это был тонкий момент, и он значительно расширял поле моего расследования. Боюсь, я утомляю вас этими подробностями, но мне необходимо показать вам мои небольшие затруднения, если вы хотите понять ситуацию.

— Я внимательно вас слушаю, — ответил я.

— Я всё ещё взвешивал это в уме, когда к Брайони-Лодж подъехал кеб, и из него выскочил джентльмен. Это был чрезвычайно красивый мужчина, смуглый, с орлиным носом и усами — очевидно, тот самый, о котором я слышал. Он, по-видимому, очень спешил, крикнул кучеру, чтобы тот ждал, и прошёл мимо служанки, открывшей дверь, с видом человека, чувствующего себя здесь совершенно как дома.

— Он пробыл в доме около получаса, и я мог видеть его через окна гостиной: он ходил взад-вперёд, возбуждённо разговаривал и размахивал руками. Её я не видел вовсе. Наконец он вышел, ещё более взволнованный, чем прежде. Подойдя к кебу, он вытащил из кармана золотые часы и внимательно посмотрел на них.