Истории, полные ужаса и тайн

Воронка из кожи

Мой друг, Лайонел Дакр, жил в Париже, на авеню де Ваграм. Его дом – тот самый небольшой особняк с железной оградой и газоном, по левую руку, если идти от Триумфальной арки. Полагаю, он стоял там задолго до того, как проложили авеню, ибо серая черепица его крыши была покрыта пятнами лишайника, а стены, потемневшие от времени, тронула плесень. С улицы дом казался маленьким – пять окон на фасаде, если не ошибаюсь, – но в глубине он вытягивался в одну длинную комнату. Именно здесь Дакр разместил свою уникальную библиотеку оккультной литературы и собрание причудливых редкостей, служивших развлечением как для него самого, так и для его друзей. Будучи состоятельным человеком с изысканными и эксцентричными вкусами, он потратил немалую часть жизни и состояния, собирая то, что считалось единственной в своем роде частной коллекцией талмудических, каббалистических и магических трудов, многие из которых были чрезвычайно редки и ценны. Его влекло всё чудесное и чудовищное, и я слышал, что его эксперименты на ниве неведомого переходили все границы цивилизованности и приличий. Со своими английскими друзьями он никогда не заговаривал о подобных вещах, предпочитая держаться тона учёного и ценителя искусств; однако один француз, чьи вкусы были схожи с его собственными, уверял меня, что в этом большом и высоком зале, заставленном книжными полками и музейными витринами, творились самые дикие бесчинства чёрной мессы.

Внешность Дакра ясно говорила о том, что его глубокий интерес к этим мистическим материям был скорее интеллектуальным, нежели духовным. На его массивном лице не было и следа аскетизма, зато в огромном куполообразном черепе, возвышавшемся над редеющими прядями, словно снежный пик над каймой елового леса, чувствовалась недюжинная умственная сила. Его познания были обширнее его мудрости, а его способности намного превосходили его нравственные качества. Маленькие, живые глазки, глубоко посаженные в мясистом лице, искрились умом и неутолимым любопытством к жизни, но это были глаза чувственника и эгоиста. Впрочем, довольно о нём, ибо он мёртв, бедняга, – мёртв именно в тот момент, когда уверился, что наконец-то открыл эликсир жизни. Мне предстоит рассказать не о его сложном характере, а об очень странном и необъяснимом происшествии, которое случилось во время моего визита к нему ранней весной 82-го года.

Я познакомился с Дакром в Англии: я проводил изыскания в ассирийском зале Британского музея как раз в то время, когда он пытался отыскать мистический и эзотерический смысл в вавилонских табличках, и эта общность интересов свела нас. Случайные реплики переросли в ежедневные беседы, а те – в нечто, граничащее с дружбой. Я пообещал, что в следующий свой приезд в Париж непременно его навещу. Когда я смог выполнить своё обещание, я жил в коттедже в Фонтенбло, и, поскольку вечерние поезда ходили неудобно, он предложил мне переночевать у него.

– У меня есть лишь эта свободная кушетка, – сказал он, указывая на широкий диван в своём большом салоне. – Надеюсь, вы сможете на ней устроиться.

Странная это была спальня, с её высокими стенами из коричневых книжных томов, но для такого книжного червя, как я, не могло быть меблировки приятнее, и нет для моих ноздрей аромата милее, чем тот слабый, едва уловимый запах, что исходит от старинной книги. Я заверил его, что не мог бы и желать более очаровательной комнаты и более congenialной обстановки.

– Если обстановка и не слишком удобна и не вполне обычна, то, по крайней мере, она дорогостояща, – сказал он, оглядывая свои полки. – Я потратил почти четверть миллиона на эти предметы, что вас окружают. Книги, оружие, драгоценные камни, резные изделия, гобелены, статуэтки – здесь вряд ли найдётся вещь, у которой не было бы своей истории, и, как правило, истории, достойной рассказа.

Говоря это, он сидел по одну сторону от камина, а я – по другую. Справа от него стоял стол для чтения, и мощная лампа над ним очерчивала яркий круг золотистого света. В центре лежал полусвёрнутый палимпсест, а вокруг него – множество причудливых безделушек. Одной из них была большая воронка, какие используют для наполнения винных бочек. Казалось, она была сделана из чёрного дерева и окаймлена потускневшей латунью.

– Какая любопытная вещь, – заметил я. – Какова её история?

– А! – сказал он. – Это тот самый вопрос, который мне не раз приходилось задавать самому себе. Я бы многое отдал, чтобы узнать. Возьмите её в руки и осмотрите.

Я так и сделал и обнаружил, что то, что я принял за дерево, на самом деле было кожей, хотя время высушило её до чрезвычайной твёрдости. Это была большая воронка, вмещавшая, когда полная, около кварты. Латунный обод окаймлял широкий конец, но и узкий был окован металлом.

– Что вы о ней думаете? – спросил Дакр.

– Я бы предположил, что она принадлежала какому-нибудь виноторговцу или солодовнику в Средние века, – сказал я. – Я видел в Англии кожаные питейные фляги семнадцатого века – так называемые «чёрные джеки», – которые были того же цвета и твёрдости, что и эта воронка.

– Полагаю, датировка примерно та же, – сказал Дакр, – и, без сомнения, её использовали для наполнения сосуда жидкостью. Однако, если мои подозрения верны, виноторговец, что ею пользовался, был весьма странным, да и бочка, которую наполняли, – весьма необычной. Вы не замечаете ничего странного на узком конце воронки?

Поднеся её к свету, я увидел, что в пяти дюймах от латунного наконечника узкое горлышко кожаной воронки было всё искромсано и исцарапано, словно кто-то пытался надрезать его по кругу тупым ножом. Только в этом месте мёртвая чернота поверхности была нарушена.

– Кто-то пытался отрезать горлышко.

– Вы бы назвали это разрезом?

– Оно разорвано и иссечено. Потребовалась, должно быть, немалая сила, чтобы оставить такие следы на столь прочном материале, каким бы ни был инструмент. Но что вы об этом думаете? Я чувствую, вы знаете больше, чем говорите.

Дакр улыбнулся, и его маленькие глазки сверкнули знанием.

– Включили ли вы в круг своих учёных занятий психологию сновидений? – спросил он.

– Я даже не знал, что такая психология существует.

– Дорогой сэр, та полка над витриной с драгоценностями заставлена томами, от Альберта Великого и далее, которые не касаются никакой другой темы. Это целая наука.

– Наука шарлатанов!

– Шарлатан – это всегда первопроходец. Из астролога вырос астроном, из алхимика – химик, из месмериста – экспериментальный психолог. Вчерашний знахарь – завтрашний профессор. Даже такие тонкие и неуловимые вещи, как сны, со временем будут сведены в систему и приведены в порядок. Когда это время придёт, изыскания наших друзей с книжной полки перестанут быть забавой для мистиков и станут основанием науки.

– Допустим, это так, но какое отношение наука о снах имеет к большой, чёрной воронке с латунным ободом?

– Сейчас расскажу. Вы знаете, у меня есть агент, который всегда ищет для моей коллекции редкости и диковинки. Несколько дней назад он услышал о торговце на одной из набережных, который приобрёл какой-то старый хлам, найденный в чулане старинного дома за улицей Матюрен в Латинском квартале. Столовая этого старого дома украшена гербом – шевроны и красные полосы на серебряном поле, – который, как выяснилось, является гербом Николя де ла Рейни, высокопоставленного чиновника короля Людовика XIV. Не может быть сомнений, что и другие предметы из чулана датируются началом правления этого короля. Отсюда следует, что все они были собственностью этого Николя де ла Рейни, который, как я понимаю, был джентльменом, специально занимавшимся поддержанием и исполнением драконовских законов той эпохи.

– И что же?

– Я бы попросил вас снова взять воронку в руки и осмотреть верхний латунный обод. Можете ли вы разобрать на нём какие-нибудь буквы?

На нём действительно были какие-то царапины, почти стёртые временем. Общее впечатление было такое, будто там несколько букв, последняя из которых имела некоторое сходство с «B».

– Вы считаете, это «B»?

– Да, считаю.

– И я тоже. На самом деле, у меня нет ни малейших сомнений, что это «B».

– Но у упомянутого вами дворянина инициал был бы «R».

– Точно! В этом-то вся прелесть. Он владел этой любопытной вещью, и всё же на ней были чужие инициалы. Зачем он это сделал?

– Не могу себе представить; а вы?

– Что ж, возможно, я мог бы догадаться. Вы замечаете что-то, нарисованное чуть дальше по ободу?

– Я бы сказал, это корона.

– Это, несомненно, корона; но если вы рассмотрите её при хорошем свете, то убедитесь, что это не обычная корона. Это геральдическая корона – знак ранга, и она состоит из чередующихся четырёх жемчужин и земляничных листьев – гербовый знак маркиза. Следовательно, мы можем заключить, что особа, чьи инициалы заканчиваются на «B», имела право носить такой венец.

– Значит, эта простая кожаная воронка принадлежала маркизу?

Дакр странно улыбнулся.

– Или кому-то из семьи маркиза, – сказал он. – Столько мы ясно поняли из этой гравировки на ободе.

– Но какое отношение всё это имеет к снам? – Не знаю, было ли это из-за выражения лица Дакра или из-за какого-то тонкого намёка в его манерах, но чувство отвращения, безотчётного ужаса охватило меня, когда я посмотрел на этот старый, узловатый кусок кожи.

– Я не раз получал важную информацию через сны, – сказал мой спутник тем нравоучительным тоном, который он любил принимать. – Теперь я взял за правило, когда сомневаюсь в каком-либо материальном вопросе, класть предмет, о котором идёт речь, рядом с собой во время сна и надеяться на некоторое просветление. Процесс этот не кажется мне слишком таинственным, хотя он ещё и не получил благословения ортодоксальной науки. Согласно моей теории, любой предмет, который был тесно связан с каким-либо высшим пароксизмом человеческих эмоций, будь то радость или боль, сохраняет определённую атмосферу или ассоциацию, которую он способен передать чувствительному уму. Под чувствительным умом я подразумеваю не аномальный, а такой натренированный и образованный ум, каким обладаете вы или я.

– Вы хотите сказать, например, что если бы я спал рядом с той старой шпагой на стене, мне мог бы присниться какой-нибудь кровавый инцидент, в котором эта самая шпага принимала участие?

– Превосходный пример, ибо, по правде говоря, именно так я и поступил с этой шпагой, и во сне я увидел смерть её владельца, который погиб в ожесточённой стычке, которую я не смог идентифицировать, но которая произошла во времена войн Фронды. Если подумать, некоторые из наших народных обычаев показывают, что этот факт уже был признан нашими предками, хотя мы, в своей мудрости, отнесли его к суевериям.

– Например?

– Ну, например, класть кусочек свадебного торта под подушку, чтобы спящему снились приятные сны. Это один из нескольких примеров, которые вы найдёте в небольшой брошюре, которую я сам пишу на эту тему. Но вернёмся к делу. Я проспал одну ночь с этой воронкой рядом, и мне приснился сон, который, безусловно, проливает любопытный свет на её использование и происхождение.

– Что же вам приснилось?

– Мне приснилось… – он замолчал, и на его массивном лице появилось выражение пристального интереса. – Чёрт возьми, какая хорошая мысль, – сказал он. – Это действительно будет чрезвычайно интересный эксперимент. Вы сами – психический субъект, с нервами, которые легко откликаются на любое впечатление.

– Я никогда не проверял себя в этом направлении.

– Тогда мы проверим вас сегодня ночью. Могу ли я попросить вас в качестве величайшего одолжения, когда вы будете сегодня спать на этой кушетке, положить эту старую воронку рядом с вашей подушкой?

Просьба показалась мне нелепой; но и в моей сложной натуре есть тяга ко всему причудливому и фантастическому. Я ни на йоту не верил в теорию Дакра и не питал никаких надежд на успех такого эксперимента; тем не менее, меня забавляла сама идея его проведения. Дакр с величайшей серьёзностью придвинул маленький столик к изголовью моего дивана и поставил на него воронку. Затем, после короткого разговора, он пожелал мне спокойной ночи и ушёл.

Я ещё некоторое время сидел, куря у тлеющего камина и размышляя о любопытном происшествии, которое только что произошло, и о странном опыте, который мог меня ожидать. Как бы я ни был скептичен, в уверенности Дакра было что-то впечатляющее, а моя необычная обстановка – огромная комната со странными и часто зловещими предметами, развешанными по стенам, – вселяла в мою душу торжественность. Наконец, я разделся, погасил лампу и лёг. После долгого ворочания я заснул. Позвольте мне попытаться описать как можно точнее сцену, которая явилась мне во сне. Сейчас она стоит в моей памяти яснее всего, что я видел наяву.

Это была комната, похожая на сводчатое подземелье. Из углов к сводчатому, остроконечному потолку поднимались четыре арки. Архитектура была грубой, но очень прочной. Очевидно, это была часть какого-то большого здания.

Трое мужчин в чёрном, в причудливых, громоздких шляпах из чёрного бархата, сидели в ряд на помосте, покрытом красным ковром. Их лица были очень торжественными и печальными. Слева стояли двое мужчин в длинных мантиях с портфелями в руках, которые, казалось, были набиты бумагами. Справа, лицом ко мне, стояла невысокая женщина со светлыми волосами и необыкновенными светло-голубыми глазами – глазами ребёнка. Она уже миновала первую молодость, но её ещё нельзя было назвать женщиной средних лет. Фигура её склонялась к полноте, а осанка была гордой и уверенной. Лицо её было бледным, но безмятежным. Это было любопытное лицо, миловидное и в то же время кошачье, с едва уловимым оттенком жестокости в прямом, твёрдом ротике и пухлом подбородке. Она была одета в какое-то свободное белое платье. Рядом с ней стоял худой, нетерпеливый священник, который что-то шептал ей на ухо и постоянно поднимал распятие к её глазам. Она поворачивала голову и смотрела мимо распятия на троих мужчин в чёрном, которые, как я чувствовал, были её судьями.

Пока я смотрел, трое мужчин встали и что-то сказали, но я не разобрал ни слова, хотя и понял, что говорил тот, что был в центре. Затем они вышли из комнаты, а за ними – двое мужчин с бумагами. В тот же миг в комнату ворвалось несколько грубоватых парней в крепких куртках; они убрали сначала красный ковёр, а затем доски, составлявшие помост, полностью очистив помещение. Когда эта преграда была убрана, я увидел за ней несколько необычных предметов. Один был похож на кровать с деревянными валиками на каждом конце и рукояткой для регулировки длины. Другой был деревянным конём. Было ещё несколько любопытных приспособлений и множество свисающих верёвок, перекинутых через блоки. Всё это чем-то напоминало современный гимнастический зал.

Когда комната была очищена, на сцене появилась новая фигура. Это был высокий, худой человек в чёрном, с измождённым и суровым лицом. Вид этого человека заставил меня содрогнуться. Его одежда вся лоснилась от жира и была испещрена пятнами. Он держался с медленным и внушительным достоинством, словно с момента своего появления брал всё под свою власть. Несмотря на его грубый вид и грязную одежду, теперь это было его дело, его комната, его право повелевать. На левом предплечье у него висел моток тонких верёвок. Дама оглядела его с ног до головы испытующим взглядом, но выражение её лица не изменилось. Оно было уверенным – даже вызывающим. Но совсем иначе вёл себя священник. Его лицо было мертвенно-бледным, и я видел, как влага блестела и стекала по его высокому, покатому лбу. Он воздевал руки в молитве и постоянно наклонялся, чтобы прошептать неистовые слова на ухо даме.