Истории, полные ужаса и тайн

Новая катакомба

– Послушайте, Бургер, – сказал Кеннеди, – мне бы очень хотелось, чтобы вы наконец доверились мне.

Два знаменитых исследователя римских древностей сидели вместе в уютной комнате Кеннеди с видом на Корсо. Ночь была холодной, и оба придвинули кресла к жалкому подобию итальянской печи, которая скорее создавала духоту, чем давала тепло. Снаружи, под яркими зимними звёздами, раскинулся современный Рим: длинная двойная цепь электрических фонарей, сияющие огнями кафе, несущиеся экипажи и плотная толпа на тротуарах. Но внутри, в роскошных апартаментах молодого богатого английского археолога, царил лишь Древний Рим. На стенах висели потрескавшиеся, тронутые временем фризы, из углов выглядывали серые старые бюсты сенаторов и воинов с их волевыми лицами и жёсткими, жестокими чертами. На центральном столе, среди россыпи надписей, обломков и украшений, возвышалась знаменитая реконструкция терм Каракаллы, выполненная Кеннеди, – та самая, что вызвала такой интерес и восхищение на выставке в Берлине. С потолка свисали амфоры, а на богатом красном турецком ковре были разбросаны диковинки. И среди них не было ни одной, чья подлинность не была бы безупречной, а редкость и ценность – исключительными; ибо Кеннеди, которому было немногим более тридцати, уже имел европейскую репутацию в этой узкой области исследований и, более того, обладал тугим кошельком, который либо становится роковым препятствием для усердия учёного, либо, если его ум остаётся верен цели, даёт ему огромное преимущество в гонке за славой. Кеннеди часто отвлекался от своих занятий, поддаваясь прихотям и удовольствиям, но ум у него был острый, способный к долгим и сосредоточенным усилиям, которые сменялись резкими приступами чувственной апатии. Его красивое лицо с высоким белым лбом, хищным носом и несколько расслабленным, чувственным ртом было точным отражением компромисса между силой и слабостью в его натуре.

Совсем иного склада был его собеседник, Юлиус Бургер. Он был плодом необычного союза – отец-немец и мать-итальянка, – и в нём суровые черты Севера причудливо смешивались с мягкими грациями Юга. Голубые тевтонские глаза светились на его загорелом лице, а над ними возвышался квадратный, массивный лоб, обрамлённый каймой коротких светлых кудрей. Его крепкий, волевой подбородок был чисто выбрит, и его собеседник не раз отмечал, как сильно он напоминает те самые древнеримские бюсты, что выглядывали из теней в углах комнаты. За его грубоватой немецкой силой всегда угадывался намёк на итальянскую утончённость, но улыбка была такой искренней, а глаза такими открытыми, что становилось ясно: это лишь свидетельство его происхождения, не имеющее прямого отношения к его характеру. По возрасту и репутации он стоял на одном уровне со своим английским коллегой, но его жизнь и работа были куда более трудными. Двенадцать лет назад он приехал в Рим бедным студентом и с тех пор жил на небольшую исследовательскую стипендию, присуждённую ему Боннским университетом. Мучительно, медленно и упорно, с необычайным упорством и целеустремлённостью, он поднимался со ступеньки на ступеньку по лестнице славы, пока не стал членом Берлинской академии, и были все основания полагать, что в скором времени он получит кафедру в величайшем из немецких университетов. Но та самая целеустремлённость, которая подняла его на один высокий уровень с богатым и блестящим англичанином, во всём, что не касалось их работы, ставила его бесконечно ниже. В своих занятиях он не находил пауз, чтобы развивать светские манеры. Лишь когда он говорил о своём предмете, его лицо наполнялось жизнью и душой. В остальное время он был молчалив и смущён, слишком остро осознавая свою ограниченность в более широких темах и нетерпимый к той пустой болтовне, которая служит общепринятым убежищем для тех, кому нечего сказать.

И всё же вот уже несколько лет между этими двумя столь разными соперниками существовало знакомство, которое, казалось, медленно перерастало в дружбу. Основа и исток её лежали в том, что в их научной области каждый из них был единственным из молодых людей, обладавшим достаточными знаниями и энтузиазмом, чтобы по-настоящему оценить другого. Общие интересы и занятия сблизили их, и каждого привлекали познания другого. А затем постепенно к этому прибавилось нечто большее. Кеннеди забавляли откровенность и простота его соперника, в то время как Бургер, в свою очередь, был очарован блеском и живостью, которые сделали Кеннеди таким любимцем в римском обществе. Я говорю «был», потому что как раз в этот момент над молодым англичанином несколько сгустились тучи. Любовная интрига, подробности которой так и не стали до конца известны, выявила с его стороны бессердечность и чёрствость, шокировавшие многих его друзей. Но в холостяцких кругах студентов и художников, в которых он предпочитал вращаться, кодекс чести в таких вопросах не слишком строг, и хотя кто-то, возможно, и качал головой или пожимал плечами по поводу бегства двоих и возвращения одного, общее настроение было, вероятно, скорее любопытством и, может быть, завистью, чем порицанием.

– Послушайте, Бургер, – сказал Кеннеди, пристально глядя в спокойное лицо своего собеседника, – мне бы очень хотелось, чтобы вы наконец доверились мне.

Говоря это, он указал на ковёр, лежавший на полу. На ковре стояла длинная, неглубокая корзина для фруктов из лёгкой ивовой лозы, какие используют в Кампанье, и она была доверху наполнена всякой всячиной: плитками с надписями, обломками надгробий, треснувшей мозаикой, рваными папирусами, ржавыми металлическими украшениями, – всё это непосвящённому могло бы показаться прямиком из мусорного бака, но специалист быстро бы признал в них уникальные в своём роде предметы. Эта груда всякого хлама в плоской плетёной корзине представляла собой именно то недостающее звено в социальной истории, которое так интересно исследователю. Принёс её немец, и глаза англичанина горели голодным огнём, когда он смотрел на находки.

– Я не собираюсь посягать на ваш клад, но мне бы очень хотелось о нём услышать, – продолжил он, пока Бургер неторопливо раскуривал сигару. – Очевидно, это открытие первостепенной важности. Эти надписи произведут сенсацию по всей Европе.

– На каждую, что здесь, там приходится миллион! – сказал немец. – Их так много, что дюжина учёных могла бы потратить на них целую жизнь и создать себе репутацию, прочную, как замок Святого Ангела.

Кеннеди сидел в задумчивости, наморщив свой прекрасный лоб и теребя пальцами длинные светлые усы.

– Вы себя выдали, Бургер! – сказал он наконец. – Ваши слова могут относиться лишь к одному. Вы открыли новую катакомбу.

– Я не сомневался, что вы уже пришли к такому выводу, изучив эти предметы.

– Ну, они, безусловно, на это указывали, но ваши последние слова делают это несомненным. Нигде, кроме катакомбы, не могло бы храниться такое огромное количество реликвий, как вы описываете.

– Совершенно верно. В этом нет никакой тайны. Я ОТКРЫЛ новую катакомбу.

– Где?

– А, это мой секрет, дорогой Кеннеди. Достаточно сказать, что она расположена так, что нет и одного шанса на миллион, что кто-то другой на неё наткнётся. Её датировка отличается от всех известных катакомб, и она предназначалась для захоронения христиан самого высокого ранга, так что останки и реликвии совершенно не похожи ни на что, виденное прежде. Если бы я не знал о ваших познаниях и вашей энергии, мой друг, я бы, взяв с вас клятву о неразглашении, не колеблясь, рассказал вам всё. Но в нынешних обстоятельствах, я думаю, мне следует сначала подготовить собственный отчёт, прежде чем вступать в столь грозное соперничество.

Кеннеди любил свой предмет любовью, граничившей с манией, – любовью, которая удерживала его, несмотря на все соблазны, выпадающие на долю богатого и склонного к разгулу молодого человека. У него были амбиции, но они были вторичны по сравнению с чистой, отвлечённой радостью и интересом ко всему, что касалось древней жизни и истории города. Он жаждал увидеть этот новый подземный мир, открытый его товарищем.

– Послушайте, Бургер, – сказал он серьёзно, – уверяю вас, вы можете мне полностью доверять в этом вопросе. Ничто не заставит меня взяться за перо и написать о чём-либо увиденном, пока я не получу вашего прямого разрешения. Я прекрасно понимаю ваши чувства и считаю их совершенно естественными, но вам действительно нечего опасаться с моей стороны. С другой стороны, если вы мне не расскажете, я начну систематические поиски и непременно её обнаружу. В этом случае, конечно, я воспользуюсь находкой по своему усмотрению, поскольку не буду связан перед вами никакими обязательствами.

Бургер задумчиво улыбнулся, попыхивая сигарой.

– Я заметил, друг Кеннеди, – сказал он, – что когда мне нужна информация по какому-либо вопросу, вы не всегда так охотно её предоставляете.

– Когда вы спрашивали меня о чём-то, чего бы я вам не рассказал? Вы помните, например, как я дал вам материал для вашей статьи о храме весталок.

– Ах, ну, это был не слишком важный вопрос. Интересно, если бы я спросил вас о чём-то сугубо личном, ответили бы вы мне? Эта новая катакомба – очень личное для меня дело, и я, безусловно, ожидал бы в ответ какого-то знака доверия.

– Не могу себе представить, к чему вы клоните, – сказал англичанин, – но если вы имеете в виду, что ответите на мой вопрос о катакомбе, если я отвечу на любой вопрос, который вы мне зададите, то уверяю вас, я непременно это сделаю.

– Что ж, тогда, – сказал Бургер, роскошно откидываясь на спинку кресла и выпуская в воздух синее деревце сигарного дыма, – расскажите мне всё о ваших отношениях с мисс Мэри Сондерсон.

Кеннеди вскочил со стула и гневно уставился на своего невозмутимого собеседника.

– Что, чёрт возьми, вы имеете в виду? – вскричал он. – Что это за вопрос? Возможно, вы это в шутку, но хуже шутки вы ещё не придумывали.

– Нет, я не шучу, – просто сказал Бургер. – Меня действительно интересуют подробности этого дела. Я мало знаю о мире, женщинах, светской жизни и тому подобных вещах, и такой случай для меня притягателен своей неизвестностью. Я знаю вас, и я знал её в лицо – даже разговаривал с ней пару раз. Мне бы очень хотелось услышать из ваших уст, что именно между вами произошло.

– Я не скажу вам ни слова.

– Что ж, пусть так. Это была лишь моя прихоть – посмотреть, так ли легко вы расстанетесь со своим секретом, как ожидали этого от меня в отношении моей тайны о новой катакомбе. Вы не стали, и я этого не ожидал. Но почему вы ожидали иного от меня? Вот часы Святого Иоанна бьют десять. Мне пора домой.

– Нет, подождите, Бургер, – сказал Кеннеди, – это действительно нелепый каприз с вашей стороны – желать знать о старой любовной интриге, которая угасла много месяцев назад. Вы же знаете, мы считаем мужчину, который сначала целует, а потом треплется об этом, последним трусом и негодяем.

– Разумеется, – сказал немец, собирая свою корзину с диковинками, – если он рассказывает о девушке что-то, что ранее было неизвестно. Но в данном случае, как вы, должно быть, знаете, это было достоянием общественности, о котором говорил весь Рим, так что, обсуждая этот случай со мной, вы не причините мисс Мэри Сондерсон никакого вреда. Но всё же я уважаю ваши принципы; итак, спокойной ночи!

– Подождите, Бургер, – сказал Кеннеди, положив руку на плечо собеседника, – я очень увлечён этой историей с катакомбой и не могу так легко её оставить. Не могли бы вы в обмен спросить меня о чём-нибудь другом – на этот раз не о таком эксцентричном?

– Нет, нет, вы отказались, и на этом всё, – сказал Бургер с корзиной на руке. – Несомненно, вы совершенно правы, что не отвечаете, и, несомненно, я тоже совершенно прав – так что ещё раз, дорогой Кеннеди, спокойной ночи!

Англичанин смотрел, как Бургер пересекает комнату, и тот уже взялся за ручку двери, когда хозяин вскочил с видом человека, который смирился с неизбежным.

– Постой, старина, – сказал он, – я считаю, что ты ведёшь себя самым нелепым образом; но всё же, если таково твоё условие, полагаю, я должен ему подчиниться. Я ненавижу говорить о девушках, но, как ты сказал, об этом знает весь Рим, и вряд ли я смогу рассказать тебе что-то новое. Что ты хотел узнать?

Немец вернулся к печи и, поставив корзину, снова опустился в кресло.

– Можно мне ещё сигару? – сказал он. – Большое спасибо! Я никогда не курю, когда работаю, но беседа доставляет мне гораздо больше удовольствия под влиянием табака. Итак, что касается этой молодой леди, с которой у вас было это маленькое приключение. Что, чёрт возьми, с ней стало?

– Она дома, со своей семьёй.

– О, неужели – в Англии?

– Да.

– В какой части Англии – в Лондоне?

– Нет, в Твикнеме.

– Вы должны извинить моё любопытство, дорогой Кеннеди, и списать его на моё невежество в мирских делах. Несомненно, довольно просто убедить молодую леди уехать с вами на три недели или около того, а затем передать её собственной семье в… как вы назвали это место?

– Твикнем.

– Именно – в Твикнеме. Но это настолько выходит за рамки моего опыта, что я даже не могу представить, как вы это провернули. Например, если бы вы любили эту девушку, ваша любовь вряд ли бы исчезла за три недели, так что, я полагаю, вы её и не любили вовсе. Но если вы её не любили, зачем было устраивать этот большой скандал, который повредил вам и погубил её?

Кеннеди угрюмо смотрел на красный глазок печи.

– Это, безусловно, логичный взгляд на вещи, – сказал он. – Любовь – большое слово, и оно обозначает множество различных оттенков чувств. Она мне нравилась, и – ну, вы говорите, что видели её – вы знаете, какой очаровательной она могла быть. Но всё же я готов признать, оглядываясь назад, что я никогда по-настоящему её не любил.

– Тогда, дорогой Кеннеди, зачем вы это сделали?

– Во многом из-за азарта приключения.

– Что! Вы так любите приключения!

– Где было бы разнообразие жизни без них? Именно ради приключения я и начал оказывать ей знаки внимания. Я в своё время охотился на разную дичь, но нет охоты увлекательнее, чем охота на красивую женщину. Была и пикантная трудность, ведь, поскольку она была компаньонкой леди Эмили Руд, увидеть её наедине было почти невозможно. В довершение ко всем прочим препятствиям, которые меня привлекали, я узнал от неё самой в самом начале, что она была помолвлена.

– Mein Gott! С кем?

– Она не назвала имён.

– Не думаю, что это кто-то знает. Так что это сделало приключение ещё более соблазнительным, не так ли?

– Ну, это, безусловно, добавило остроты. Вы так не думаете?

– Говорю же вам, я очень несведущ в этих делах.

– Дорогой мой, вы же помните, что яблоко, украденное с дерева соседа, всегда слаще того, что упало с вашего собственного. А потом я обнаружил, что она неравнодушна ко мне.

– Что – сразу?

– О нет, потребовалось около трёх месяцев осады и подкопов. Но в конце концов я её завоевал. Она понимала, что моё судебное разлучение с женой не позволяет мне поступить с ней по-честному, но она всё равно пошла на это, и мы провели чудесное время, пока оно длилось.

– А как же другой мужчина?

Кеннеди пожал плечами.

– Полагаю, это выживание сильнейшего, – сказал он. – Будь он лучшим мужчиной, она бы его не бросила. Давайте сменим тему, с меня хватит!

– Только ещё одно. Как вы избавились от неё через три недели?

– Ну, мы оба несколько поостыли, понимаете. Она наотрез отказалась, ни при каких обстоятельствах, возвращаться и смотреть в глаза людям, которых знала в Риме. А мне, конечно, Рим необходим, и я уже тосковал по своей работе – так что была одна очевидная причина для разрыва. Потом в отель в Лондоне явился её старый отец, была сцена, и всё это стало настолько неприятным, что, право, – хотя поначалу я ужасно по ней скучал, – я был очень рад из этого выпутаться. Теперь я рассчитываю, что вы не повторите ничего из того, что я сказал.

– Дорогой Кеннеди, мне и в голову не придёт это повторять. Но всё, что вы говорите, меня очень интересует, потому что это даёт мне представление о вашем взгляде на вещи, который полностью отличается от моего, ведь я так мало видел в жизни. А теперь вы хотите узнать о моей новой катакомбе. Нет смысла пытаться её описывать, вы всё равно её так не найдёте. Есть только один способ – я должен вас туда отвести.