Катхак

Катхак – направление классического индийского танца, образовавшееся в результате слияния индийской и мусульманской культур. Танец представляет собой пантомиму, рассказ на определённую тему – женщина у зеркала, ожидание возлюбленного и проч. Характерные особенности – исполняется с прямым корпусом, в ножных браслетах с бубенцами.

Пролог

Восток всегда манил меня, а Индия представлялась загадочной страной, попасть в которую можно только во сне. И вдруг мечта сбылась – моя двоюродная сестра получила работу в посольстве и переехала в Лакхнау, штат Уттар-Прадеш.

«Приезжай, – написала она. – Покажу настоящую Индию!».

И вот я уже в самолете, вот выхожу под палящее южное солнце, от которого небо кажется не голубым, а белым.

Лена специально взяла отпуск на три дня, чтобы показать мне город. За то время, пока мы не виделись, она превратилась в настоящую индианку – стала смуглой, очень стройной и говорила по-русски с забавным акцентом. Дома она переоделась в сари и приготовила на обед местные деликатесы, хвастаясь тем, что переняла индийские традиции.

Лакхнау был именно таким, как я и представлял – мирно уживающиеся рядом современность и старина, смешение рас и вероисповеданий. Я шёл по улицам и видел местных жителей, одетых в деловые костюмы и джинсы, в сари и дхоти,[1] в хиджабы и галабеи.[2] Лена показывала мне развалины английского посольства, погубленного народным восстанием, руины храмов, уничтоженных в период правления династии Моголов, резиденцию последнего наваба Лакхнау, местные семейные ресторанчики, существовавшие, казалось, от начала сотворения мира.

Потом была ночь – жаркая, чёрная. Отдыхая от дневной прогулки, мы сидели в открытом кафе и пили жасминовый чай. Смотрели на город, усыпанный жёлтыми звёздами фонарей, и на реку Гомти, усыпанную жёлтыми фонарями звёзд. И фонари и звезды здесь были иные, не такие, как мне приходилось видеть раньше – глазастые, яркие, любопытные. Они вспыхивали и гасли, будто подмигивали, обещая в ближайшем времени невероятные события.

– Поехали на «Рамаяну»? – предложила вдруг сестра, отставляя пиалу, в которой на донышке золотилось озерцо недопитого чая.

– Разве театры еще работают?

– Здесь представления дают и днём, и ночью, – загадочно улыбнулась Лена. – Поедем, тебе понравится.

Морщинистый таксист на автомобиле середины прошлого века отвёз нас в Старый город. Многоэтажные здания сменились каменными особняками, храмами, похожими на окаменевшие яблоки, груши и кукурузные початки. Улочки становились уже и извилистей. Остаток пути пришлось преодолеть пешком, вдыхая ароматы специй, цветов и горячего молока.

Вскоре я услышал музыку – грохот барабанов, мелодичные перекаты струн и звон бубенчиков. Мы сделали еще один поворот и оказались на небольшой площади перед двухэтажным домом за каменной полуразрушенной стеной. На площади находилась настоящая сцена – с занавесом, рампой и оркестровой ямой. Правда, занавесом служил видавший виды отрез плюша, вместо софитов горели факелы, а музыканты сидели на досках, брошенных поверх мостовой. Зрители тоже расположились, как кому вздумается – кто на переносных стульчиках, кто на циновках, которые продавались здесь же. Кто-то просто сидел на земле. Лена взяла циновку, бросив продавцу десять рупий, мы уселись позади всех и стали смотреть.

Сюжет «Рамаяны» я знал еще с детства: два брата – Рам и Лакшман - отправились в опасное путешествие, чтобы победить демона и освободить красавицу. Позже Лакшман построил дом на одном из местных холмов и основал город Лакшамнпур, который сейчас называется Лакхнау.

– Это сцена изгнания Рама, – шёпотом пояснила мне Лена. – Мы видим его мачеху, царицу Кайкейю, она собирается настроить царя против Рама и прихорашивается, чтобы произвести на мужа впечатление…

– Скажешь мне, когда появится Хануман?[3] – так же, шепотом, попросил я.

– Хануман?! Что ты, я не уверена, что сегодня мы увидим хотя бы самого царя!

– Как так?

– Если показывать «Рамаяну» от начала и до конца, то понадобится полтора года! Не находишь, что это немного утомительно не только для артистов, но и для зрителей? Это семейный театр. Они показывают кусочек из «Рамаяны» каждые выходные, по праздникам, а иногда и в будни. Смотри, не отвлекайся! Вот она – настоящая Индия!

Я последовал её совету с удовольствием, потому что артистка, изображающая вероломную царицу, была чудо, как хороша. Ей было едва ли больше двадцати лет, и от индианок она отличалась светлой кожей, цвета молока с корицей. Сначала я даже подумал, что лицо у нее выбелено гримом.

Но самым удивительным оказалось её искусство – изящество жестов и быстрота, с которой она отбивала ритм босыми ступнями. Браслеты из бубенчиков, охватывающие щиколотки, звенели при каждом движении. Танцовщица умудрялась создавать из звона бубенцов собственную музыку, которая гармонично перекликалась с барабанами и оттенялась игрой на ситаре.

Лицо танцовщицы, её плечи, кисти, пальцы словно рассказывали зрителям историю, не произнося ни единого слова. Я увидел, как царица примерила ожерелье и отбросила, сочтя его недостаточно красивым, потом подвела глаза, потом улыбнулась своему отражению, потом помрачнела, вспомнив, что сейчас ей предстоит коварный и опасный разговор. Я видел, как её снедал стыд за то, что она решила оговорить безвинного, и как наполнял страх за своё будущее при мысли, что не её сын, а Рам взойдет на трон.

Было странно, что я, совсем не знающий хинди, так прекрасно понимал девушку, которая не знала русского языка и едва ли могла общаться на английском. Время остановилось, мир вокруг исчез, и я забыл обо всем и обо всех.

В свете факелов царица казалась прекрасной, как богиня. И огонь её таланта зажёг зрителей. Не в силах усидеть на месте, многие вскакивали и начинали танцевать, захваченные порывом и юной артистки. Когда музыка смолкла, танцовщица убежала за занавес, а потом опять вышла на сцену с традиционными поклонами. Следом появился пожилой индус, пропел благодарственную молитву, совершил ритуальные возлияния и надел на шею танцовщицы венок из цветов. Люди стали расходиться, но мы с Леной медлили уйти – я уговорил её подойти к артистам, чтобы лично поблагодарить за представление.

– Вам понравилась Рекха? – спросил пожилой индус на очень правильном английском, после того как Лена сделала комплимент танцовщице. – Рекха моя дочь, и катхак у неё в крови. Вы англичане?

Лена сказала, что мы русские.

– Русские?! – лицо индуса расплылось в широчайшей улыбке. – Индия, Россия, дружба! Я был в Советском Союзе, давно, в юности. Мы показывали «Рамаяну». Я люблю русских, они так похожи на нас!

Мы познакомились. Джамшид оказался хозяином маленькой семейной труппы. В неё входили его жена, два сына с жёнами и детьми, старшая дочь с мужем, и еще одна дочь – Рекха. С чисто индийским гостеприимством Джамшид тут же пригласил нас на ужин. Отказаться было невозможно, и вскоре мы с Леной уже стояли во внутреннем дворе, где был разбит сад. Старые сливовые деревья отцветали, и бледно-розовые лепестки падали нам на головы и в пиалы с чаем, которые поднесли перед едой.

Дом был старый, каменный, но хозяева привнесли в него блага цивилизации. Джамшид с гордостью щелкнул включателем, и при электрическом свете Рекха из богини превратилась в обыкновенную девушку. Кроме светлой кожи она отличалась еще и необычным цветом глаз. Глаза её были синими, как утреннее небо Лакхнау. Я так смотрел на нее, что Лена толкнула меня локтем.

Нас пригласили в гостиную, обставленную вполне современно. Здесь было старенькое фортепиано, фотографии членов семьи на каком-то пикнике, диван, кресла – как в обычных домах. Но всюду валялись ножные браслеты, одиночные бубенчики, реквизиты для спектаклей – копья, луки, венки из искусственных цветов. Женщины вмиг убрали их и накрыли стол.

За ужином я убедился, что Лакхнау оказался верен себе. Мы брали невообразимо вкусную еду с фарфоровых тарелок пальцами, сидели вокруг низкого столика поджав ноги и передавали друг другу бутылку с «Кока-колой».

– Что такое катхак? – спросил я.

– Это танец, – пояснила Лена. – Он появился в Лакхнау в XVII веке, во время правления Великих Моголов.

Лена болтала с Джамшидом, а я очень хотел и не решался обратиться через неё к Рекхе. Она лукаво улыбалась, замечая мое внимание, но потом ускользнула из комнаты – её позвала мать. Скучая без девушки, я стал рассматривать фотографии на стене, и заметил среди них миниатюру. На ней изображалась свадьба на индийский манер, хотя одежды на женихе были мусульманские – галабея и тюрбан. Жених был стар, со спокойным и умным лицом, а невеста, наоборот, очень юная, почти девочка. Она показалась мне похожей на Рекху. Художник не забыл даже синие глаза. Самое интересное, что под миниатюрой в персидском стиле была надпись на санскрите.

– Спроси, кто нарисовал Рекху, и что там написано, – попросил я сестру.

Лену тоже заинтересовала миниатюра, и она указала на нее хозяину дома.

– Это не Рекха, – засмеялся Джамшид. – Это Гури, наша родоначальница. Именно она придумала танец, которым вы любовались сегодня. Художник изобразил ее свадьбу. Это было, примерно, в 1705 году. Надпись внизу гласит «Катха кахе со катхак», то есть: «Тот, кто рассказывает историю».

– А старик, за которого выдают Гури?.. – спросила Лена. – Она так молода, но не выглядит несчастной.

– Это шейх Хафиз[4] Камлалл Джаханабади, – с гордостью объяснил Джамшид. – Он был советником при дворе Великого Могола Аламгира.[5] Того самого, кто поклялся уничтожить культуру индусов – наши танцы, песни, поэмы, храмы. Хафиз Джаханабади был мусульманином из почтенной семьи, а Гури – незаконнорожденной таваиф…[6]

Лене пришлось переспросить значение непонятных слов, и хозяин, хитро улыбнувшись, шепнул что-то старшему сыну. Тот вышел и вернулся с простой школьной тетрадкой, листы которой были заполнены крохотными, но четкими английскими буквами.

– Это записал еще один мой сын, – сказал Джамшид, – он не хочет быть артистом, и я отправил его в Дели. Он поступил в университет, чтобы стать адвокатом. Может, он и прав. Молодежь сейчас редко идёт по стопам родителей. В прошлом году Раджив нашел записи шейха Джаханабади, и перевел на английский нашу семейную историю. Я научился английскому, чтобы общаться с туристами, но писать и читать не умею. Возьмите, перевёдете на русский. Мне будет приятно.

Лена попыталась возразить, что перевод семейной истории – это драгоценность, и мы не можем забрать её. Но Джамшид пояснил, что у него сохранился оригинал, а тетрадь, которую он предлагал нам – копия, поэтому мы со спокойным сердцем можем принять подарок.

Когда нас провожали, я снова увидел Рекху. Она танцевала на каменных плитах внутреннего двора под аккомпанемент пения матери. Жёлтые звёзды смотрели на неё и перемигивались, как заговорщики, а слива осыпала лепестками. И девушка вновь показалась мне богиней, небожительницей.

Лена крепко сжала мою ладонь, и потянула за собой.

– Приходите завтра! – приглашал нас Джамшид. – Рекха будет танцевать для вас!

Потом было ещё несколько ярких, удивительных дней в древнем городе. А ночью я неизменно бывал у дома со старыми сливовыми деревьями и смотрел танцы под звон бубенцов. И только вернувшись из путешествия, я раскрыл тетрадь, чтобы узнать удивительную историю шейха Джаханабади и таваиф Гури…

[1]Сари, дхоти – национальная индийская одежда

[2]Хиджаб, галабея – традиционная одежда мусульман

[3]Персонаж «Рамаяны», бог ветра в облике обезьяны, спутник и соратник Рама

[4]Хафиз – почётная должность, чтец Корана

[5]Падишах Аламгир, правил в 1659–1709 гг

[6]Таваиф – индийская куртизанка

Глава 1

Так получилось милостью Аллаха, что я был первым, кто увидел её. Был месяц азар, и была ночь. Я засиделся, просматривая «Книгу исцелений» Абу Синны, и не сразу услышал стук в дверь. Кормилица Хадиджа, которая после смерти моей дражайшей Басиме заменила хозяйку, проснулась и пошла открывать.

Предоставив Хадидже разбираться с нежданными гостями, я перевернул страницу, пробегая пальцем строчки. Это была моя любимая книга, я часто перечитывал её, хотя и знал едва не наизусть.

Ворчанье Хадиджи становилось громче, и вскоре она уже кричала, призывая на чьи-то головы проклятья всех джиннов.

– Что там, Хадиджа-джан? – спросил я, но кормилица захлопнула двери и задвинула для верности засов.

– Попрошайки с улицы, – возмущено заявила она, застыв на пороге в белой неподпоясанной галабее и со светильником в руке.

– Дай им всё, что найдешь в кухне, и пусть уходят с миром, – сказал я, возвращаясь к мудрости Абу Синны.

– Сама разберусь, кому и что давать из этого дома, – буркнула Хадиджа, глядя на меня с неодобрением. – Почему вы не спите? В вашем возрасте…

– Хафиз Камлалл! – раздался вдруг женский голос с улицы. – Открой!

Моя кормилица оказалась у окна быстрее, чем я успел моргнуть.

– Пошла вон, бесстыдница! – крикнула она и в сердцах плюнула на улицу.

– Кто это? – спросил я.

– Попрошайки, – с мрачным упрямством ответила Хадиджа. – Они не стоят вашего внимания.

– Хафиз! Ради Аллаха! – снова позвали с улицы.

– Кто там? Кому не спится в такой поздний час?

Почему-то в сердце моём этот горький голос поселил тревогу. Я отложил книгу, поднялся с ковра и пошел открывать сам, хотя Хадиджа пыталась помешать.

Передо мной стояла женщина, закутанная в покрывало. Под локоть её поддерживала девочка, яркий наряд которой сразу указал мне, к какому сословию принадлежат мои полночные гости.

– Не прогоняйте, хафиз! – торопливо сказала женщина, открывая лицо.

Её я тоже узнал сразу. Не было в Лакшманпуре человека, который не узнал бы ее. Это была Мохана – хозяйка Дома Счастья. Самого богатого и изысканного притона куртизанок, развратных музыкантш и певиц, танцовщиц, и чтецов, осмеливающихся назвать себя поэтами.

– Постыдилась бы появляться у этого порога, – сказал я, не торопясь, однако, закрыть двери.

Что-то – вероятно, воля Аллаха – удержало меня. А впрочем, я никогда не отличался торопливостью.

– Простите, хафиз! – Мохана низко поклонилась, и это было не похоже на неё. Обычно она вела себя высокомерно, ибо пользовалась покровительством самого наваба.[1] – Моя дочь умирает, прошу вас помочь.

– На все воля небес, – ответил я, – пусть наваб позовет своих лекарей. Иди, женщина.

– Хафиз! – сводница вдруг упала на колени и схватила меня за край халата. – Моя дочь рожает, но повитуха сказала, что ребенок не выйдет из её тела. Спасите мою дочь и мою внучку! Я слышала, вы спасли невестку наваба, когда случилась та же беда. Заклинаю вас кровью вашей покойной супруги! Помогите!

Она всё-таки не сделала непоправимого – не произнесла своим грязным языком честного имени Басиме. Тем не менее, Мохана[2] полностью оправдала своё имя. Вскоре я шёл по извилистым улицам, чувствуя себя героем сказки Шахерезады, прижимал к груди ящичек с инструментами, и старался не отстать от хозяйки продажных женщин. Вопреки моим опасениям, она повела меня не в Дом Счастья, а в один из домов знатного квартала. Нас встретили слуги и рабы, следом вышел хозяин. И его я узнал. Раджпутский наваб, уважаемый человек. Ему было неловко, и он прятал глаза, но всё же пробормотал приветствие.

– Где роженица? – спросил я, снимая верхний халат и ополаскивая руки в тазу с розовой водой, который мне тут же поднесли.

– Она в комнате, хафиз. Прошу за мной, – Мохана пошла вперед, указывая дорогу.

Женщина была без сознания. Огромный живот, казалось, мог раздавить хрупкое тело. Меня поразила красота её лица – тонкое, необыкновенно белое по сравнению со смуглыми лицами местных женщин. Волосы её разметались по подушке, как отрез чёрного шелка. Я прощупал пульс, потом обнажил её живот, чтобы определить положение плода.

– Мы испробовали всё, – сказала Мохана. – Но ребенок не желает покидать её тела.

– Нужно много горячей воды, – велел я. – Ещё приведите двух женщин покрепче и телом, и духом, чтобы поддерживать роженицу. И принесите глубокую чашку и старого красного вина.

Все мои приказанья исполнялись быстро и бесшумно.

– Ребенок лежит правильно, – успокоил я Мохану. – Но твоя дочь слишком слаба, чтобы вытолкнуть его. Мне придется помочь ей.

Сводница быстро закивала головой. Из глаз, густо подведённых сурьмой, потекли чёрные ручейки слёз.

– Сначала её надо привести в чувство, – сказал я женщинам, которые вызвались помогать.

Они с готовностью принялись растирать ступни и ладони роженицы, и легко похлопывать по щекам. Наконец, она открыла глаза и зашевелилась. Я просунул ей в рот обезболивающую пилюлю, не обращая внимания на стоны, и дал запить водой.

– Следите, чтобы она не теряла сознание. Если такое случится, дайте понюхать из этого пузырька.

Нельзя было терять ни минуты, потому что и мать и ребёнок совсем ослабли. Я вдруг подумал, а надо ли помогать этому существу? Может, Аллах не хочет его появления на свет? Но тут же напомнил себе, что если я здесь – то это воля Аллаха, а значит, надо сделать всё, чтобы и мать, и ребёнок остались живы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.