2xyz: Богом быть легко. Мемуары неотразимого графа Верхнего Предела

© Артуро Сорокин, 2026

ISBN 978-5-0071-1584-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая. Пари, которое невозможно было не выиграть

Если бы люди умели правильно проигрывать, человечество давно бы избавилось от половины своих несчастий, а я — от необходимости писать эти записки.

Но, поскольку мой друг Эраст Ромуальдович, человек в прочих отношениях неглупый, продолжает называть исход нашего предприятия «поражением», «бегством», «полным крахом» и, в минуты особенно неприятной трезвости, «мошенничеством межпланетного масштаба», я вынужден восстановить события в их естественном порядке, то есть в том виде, в каком они происходили вокруг меня и, следовательно, вокруг самой оси тогдашней истории.

Десять лет минуло с того вечера. Теперь мне сорок восемь. Возраст, прямо скажем, неудобный лишь для людей, которые к нему успели испортиться. Я же, к счастью, принадлежу к числу тех редких мужчин, у которых годы не отнимают красоту, а лишь снабжают её пояснительной запиской. В зеркале я поныне вижу лицо свежее, спокойное, с правильным профилем и тем выражением благородной усталости, которое у большинства приобретается только после позирования хорошему портретисту. Да, десять лет назад я был моложе и, не побоюсь исторической точности, красивее; но это обстоятельство не должно служить упрёком нынешнему мне, как рассвет не упрекает полдень в том, что тот ярче.

В тот год я находился в расцвете сил, вкуса и внутренней подготовленности к великому делу. Завистники мои любят подчёркивать, что до этого великого дела я не построил ни моста, ни двигателя, ни даже садовой беседки. Это правда лишь в узком плотницком смысле. Я давно строил более сложные вещи: разговоры, связи, намерения, репутации, направления общественного внимания. Камень может положить всякий каменщик; но кто положит эпоху?

Эраст, разумеется, этого не понимал. Он вообще был человеком математического склада, а потому склонен был принимать числа за аргументы. В тот вечер мы сидели в моём малом кабинете, где всё было устроено так, чтобы ум чувствовал себя богаче, чем обычно: тёмное дерево, бронзовый глобус без практической надобности, несколько старинных приборов, которыми я пользовался главным образом для оживления беседы, и на столике — бутылка абсента из досинтетической эпохи.

Синтезатор мог воспроизвести абсент с точностью до случайной примеси в меди перегонного куба. Но воспроизвести прежнюю бутылку он не мог. В ней ценился не вкус, а тот факт, что она уже однажды произошла. Настоящий абсент, густой, прозрачный, с тем глубоким изумрудным оттенком, который бывает у порочных камней и у глаз женщин, способных испортить жизнь талантливому человеку. Бутылка происходила из частного собрания некоего барона, умершего вовремя, то есть до распродажи подделок. Эраст давно на неё зарился. Я замечал это с приятным отеческим сожалением.

Мы выпили уже достаточно, чтобы говорить правду, но ещё недостаточно, чтобы её понимать.

— Галактический совет не санкционирует вмешательство в естественный ход развития детской цивилизации, — сказал он тогда, постукивая пальцами по подлокотнику.

— А мы не будем выводить их за пределы орбиты, — парировал я, разглядывая карту системы. — Мы подведём их к одному из фильтров — порогу ядра. Это ускорит их металлургию на пару тысячелетий, но формально… это, по сути, шашлыки в лесу: запрещено, но, если тебя не поймал лесник, можно считать, что ничего и не было. Мы просто дадим гравитации сделать свою работу.

Эраст поморщился так, словно я предложил ему разбавить абсент водопроводной водой.

— Артур, — сказал Эраст, вертя бокал и глядя на меня с той фамильярной нежностью, которую старые друзья позволяют себе вместо уважения, — ты замечательно рассуждаешь о цивилизации. Но ты ведь не смог бы цивилизовать даже дачный посёлок.

Я улыбнулся. Когда человек говорит глупость, самое великодушное — дать ей немного пожить.

— Дачный посёлок, милый мой, — ответил я, — невозможно цивилизовать именно потому, что он уже считает себя цивилизацией. Ему недостаёт не дорог, не санитарии, не финансовой системы, а способности благодарить.

— Прекрасно, — сказал Эраст. — Тогда возьми народ, который ещё не успел испортиться благодарностью. Найди какую-нибудь планету с феодалами, печами, суевериями и грязью. И устрой им прогресс.

— Бросьте, Эраст, для меня не составило труда и вывести цивилизацию на орбитальный уровень, но есть у меня слабость… я чту Галактический кодекс! — парировал я, разглядывая карту системы. — Поэтому остановимся на уровне мирного атома.

Передо мной разом открылась вся будущая картина: народ, измученный тяжестью веков; я, спускающийся к ним с факелом знания; мосты, больницы, академии, просвещённые министры, аккуратные балансы, детские хоры у подножия моей статуи; и где-то на почтительном расстоянии — Эраст, подписывающий расписку о передаче абсента законному победителю.

— Срок? — спросил я.

— Десять лет.

— Смешно.

— Пять?

— Не будем унижать историю спешкой. Десять.

Он прищурился.

— И условие: к концу срока там должна существовать атомная промышленность.

— Дорогой мой, — сказал я, — промышленность существует не тогда, когда дымит труба. Это вульгарный взгляд. Промышленность начинается с общественной потребности, организационной формы, бюджета, кадрового воображения и официального названия.

— Нет, — сказал Эраст. — Реактор.

— Не будем вносить в дружескую беседу техническую мелочность.

— Рабочий энергетический объект.

— Эраст, ты говоришь как человек, который никогда не управлял ничем крупнее собственной икоты.

Он засмеялся и протянул руку. Я пожал её. Так было заключено пари, которое невозможно было не выиграть.

Здесь завистливый читатель, вероятно, спросит: почему я принял вызов, не будучи инженером-атомщиком? Отвечу со всей прямотой: именно поэтому. Узкий специалист немедленно начал бы перечислять препятствия — сырьё, металлургию, точность измерений, подготовку кадров, химическую промышленность, цепные реакции и прочие мелкие термины, которыми ремесленники испокон веков защищают свою монополию на очевидное. Человек государственного воображения видит не препятствия, а последовательность их административного преодоления.

Перед отбытием Эраст, всё ещё цепляясь за свои числа, попросил меня объяснить хотя бы принцип паровой машины.

— С удовольствием, — сказал я. — Пар расширяется, человек направляет, колесо вращается, общество меняется.

— А поршень?

— Деталь.

— Конденсатор?

— Частность.

— Давление?

— Образ эпохи.

Эраст закрыл лицо рукой. Я принял это за начало раскаяния.

Меня признавали способным, блестящим, оригинальным, иногда даже опасным — последнее обыкновенно произносилось людьми, для которых опасность начиналась там, где заканчивалась инструкция. Но никто не произносил того единственного слова, которое я давно уже считал не комплиментом, а простой хозяйственной меткой на двери: «великий». Впрочем, у меня был Клеврет.

Клеврет сопровождал меня почти всю жизнь, если под жизнью понимать сознательную её часть, то есть ту, где человек уже способен отличить дворец от казённого коридора и потребовать, чтобы в коридоре постелили ковёр. Формально он был цифровым ассистентом, заключённым в табакерку старинной работы. Но я всегда считал слово «ассистент» проявлением демократического упадка. Если устройство исполняет поручения, запоминает встречи, подсказывает, льстит, оберегает от скучных сведений и в нужную минуту открывает перед тобою меню, — то это, господа, не ассистент. Это слуга.

Табакерка Клеврета представляла собой вещицу редкостно изящную: тёмный металл, эмаль глубокого синего цвета, крышка с моим монограммным вензелем, который я заказал заранее, не дожидаясь официальных поводов. Надо быть готовым к будущему. Люди, ожидающие титула, чтобы завести герб, никогда титула не заслуживают.

В те годы, о которых я повествую, Клеврет уже позволял себе серебряные пуговицы и тонкую золотую кайму по обшлагам. Это, как я полагал, соответствовало моему тогдашнему общественному значению: титула ещё не было, но его отсутствие выглядело всё менее убедительным.

— Клеврет, — говорил я иной раз, стоя перед зеркалом, — каков общий вид?

Проекция склонялась в поклоне.

— Ваше Превосходительство, общий вид производит впечатление человека, которому тесны существующие формы признания.

— Слабовато.

— Ваше Сиятельство, — немедленно исправлялся он, хотя сиятельством я тогда ещё не был, — общий вид свидетельствует о редком случае, когда природа, общество и история совместно ожидают распоряжений.

Вот это был уже деловой ответ.

Средство путешествия, как и многие великие вещи нашего времени, было устроено без вкуса, но с эффективностью. За неприличную сумму мне предоставили право на одиночный перенос к одной из наблюдаемых планет с гуманоидной цивилизацией доиндустриального уровня. Выбор мира, разумеется, оставался за мной.

Каталоги предлагали несколько вариантов. Я отбросил планеты с чрезмерной жарой, чрезмерной влажностью, чрезмерной политической раздробленностью и чрезмерно крупными хищниками. Героизм, если он желает быть полезным, должен уметь выбирать место приложения. Наконец моё внимание привлекла Офира-3, в местном наречии — Твердь.

Население по архивам Совета классифицировалось, как гуманоидная форма 0—14 — по-нашему это означает люди, такие же как мы, только с другой планеты. Не сапиенсы, но и не чужие. Средний рост этого человека около ста тридцати сантиметров.

Я сразу понял: карлики. Не в обидном, конечно, смысле. Не каждого природа наградила ростом в один метр девяносто сантиметров в сочетании со статным телосложением, как у вашего покорного слуги. Но согласитесь, явиться преобразователем к существам ростом с младшего школьника — это не просто историческая удача, это почти режиссура.

— Их следует называть местными людьми, — сказал мне консультант переносной службы.

— При них — несомненно, — ответил я.

К экспедиции я готовился тщательно. Взял несколько комплектов одежды, медицинские концентраты, образцы инструментов, книги в памяти, украшения для дипломатических подарков, набор универсальных вакцин, портативный синтезатор для мелких предметов, три флакона одеколона, без которого цивилизатор быстро начинает походить на географа, и, непременно, Клеврета.

Перенос состоялся на рассвете. Я предпочёл бы полдень: в полдень лучше ложатся тени, а лицо сохраняет архитектурность. Но технический персонал уверял, что окно траектории не считается с портретными соображениями. Это, кстати, одна из причин, почему техников редко приглашают в гости дважды.

Я стоял на платформе в тёмном дорожном костюме, достаточно практичном, чтобы внушать доверие, и достаточно дорогом, чтобы не вызывать сомнений. Эраст пришёл проводить меня. В руках у него была та самая бутылка абсента.

— Напоследок покажу, что поставлено на кон, — сказал он.

— На кон, друг мой, поставлена не бутылка, а проверка человеческого масштаба.

— Именно поэтому я и принёс бутылку. Масштаб масштабом, а пить хочется.

Он обнял меня. В его глазах я увидел тревогу. Люди часто тревожатся, когда рядом с ними начинается история: их мучает предчувствие собственной второстепенности.

— Артур, — сказал он уже тише, — если окажется трудно, возвращайся.

— Эраст, — ответил я, — трудно окажется им. Мне же предстоит быть необходимым.

Перенос не похож на путешествие. У путешествия есть благородные признаки: вокзалы, каюты, запах кожи, смена пейзажа, возможность переодеться к ужину. Здесь же мир попросту лишился такта. Свет стал плоским, звук исчез, затем всё вокруг будто сложили в несколько раз и вновь расправили.

Я оказался на каменной площадке у склона холма.

Первым ощущением была тяжесть. Не метафорическая, хотя метафорическая, разумеется, тоже присутствовала. Физическая. Воздух стоял плотный, упругий, как дорогая портьера. Грудь моя расширилась с некоторым недоумением. Колени сообщили мне, что планета относится к гостям без должной предупредительности.

— Клеврет, — сказал я, стараясь, чтобы дыхание не звучало как спор с природой, — параметры?

Табакерка раскрылась в моей ладони. Миниатюрный камердинер возник чуть помехами, затем отчётливо.

— Гравитация приблизительно на двадцать семь процентов выше земной. Атмосфера плотнее, содержание кислорода в допустимых пределах. Рекомендую первые часы избегать быстрых движений, подъёма тяжестей и излишнего героизма в форме перемещения по склонам.

— Я не задыхаюсь?

— Ни в коем случае, Ваше Сиятельство. Вы демонстрируете окружающим, насколько тяжело великому человеку нести бремя собственного масштаба.

Я кивнул. Хороший слуга умеет отделить физиологию от смысла.

Внизу лежала долина, широкая и зелёная, прорезанная дорогами, каналами и низкими каменными стенами. Вдали виднелся город: не башенный, как я ожидал от всякой уважающей себя древности, а широкий, ступенчатый, с куполами, террасами, тяжёлыми крышами и мостами такой основательности, что по ним, казалось, могли бы ходить не люди, а уверенные в себе горы.

— Довольно мило, — сказал я. — Хотя явно не хватает вертикального устремления.

— Местная архитектура, вероятно, адаптирована к повышенной гравитации и сейсмической нагрузке.

— Клеврет, оставь технические оправдания. Народ, который не строит вверх, нуждается в идеале.

— Записать как предварительный тезис для первой речи?

— Разумеется.

Мы спустились к дороге. Это далось мне с достоинством, хотя склон проявлял недопустимую настойчивость. Минут через десять я увидел первых жителей Тверди.

Их было трое: мужчина с тележкой, женщина в сером плаще и мальчик, несший связку медных трубок. Все трое остановились.

Я тоже остановился, давая им время пережить явление.

Надо сказать, местные действительно были невелики, но вовсе не хрупки. Напротив: широкие плечи, крепкие шеи, уверенные руки, лица спокойные и внимательные. Они смотрели на меня не как дикари на чудо, а как хозяева на предмет, который не был внесён в опись.

Это было немного не по программе.

— Клеврет, — тихо сказал я, — перевод.

— Фонетическая адаптация начата. Рекомендую не раскрывать внеземное происхождение. При текущем культурном уровне более продуктивна мифологическая рамка.

— Какая именно?

— Великан из подземелья. Инженер, поднявшийся на свет божий, чтобы принести прогресс.

— Почему из подземелья, а не, к примеру, с небес?

— В местной традиции подземные области связаны с древними мастерами, металлом, огнём, скрытым знанием и существами не вполне соразмерными обычным людям. Небесное происхождение вызовет компетенцию церкви, а подземное — компетенцию горного ведомства, что административно предпочтительнее.

Я был тронут. Клеврет мыслил не только широко, но и практически.

— А моё имя?

— Артур Порокин может быть сохранено. Однако обращение «Ваше Сиятельство» уже прозвучало в моих протоколах. Местные могут принять его за часть титулатуры.

— Пусть привыкают.

Мужчина с тележкой что-то сказал. Клеврет еле заметно повернул голову.

— Он спрашивает, не нужна ли вам помощь. Также интересуется, не больны ли вы растяжением.

— Растяжением?

— Вероятно, из-за вашего роста.

Я сделал шаг вперёд. Все трое немного отступили, но не побежали. Это свидетельствовало о храбрости или о недостатке воображения.

— Люди Тверди, — сказал я, и Клеврет мягко повторил мои слова на их языке, — не бойтесь. Я поднялся из глубин, где огонь учит металл покорности, а тьма хранит чертежи будущего.

Мужчина нахмурился. Женщина посмотрела на мои сапоги. Мальчик — на табакерку.

— Я инженер, — продолжал я. — Я пришёл принести вам дороги, культуру, здравоохранение, науку, финансовую систему и, в надлежащей последовательности, атомную промышленность.

После перевода наступило молчание.

— Он спрашивает, — сказал Клеврет, — не потеряли ли вы дорогу к какому-либо конкретному руднику.

— Они ещё не готовы к перечню благ. Сократи.

Клеврет поклонился.

— Великий подземный мастер желает быть представлен властям, чтобы обсудить пользу для дорог, лечения и казны.

Это подействовало. Женщина сказала что-то короткое.

— Она говорит, что дорога до города одна, потеряться трудно, а если вы действительно мастер, вам следует обратиться к надзирателю западных водоспусков. Если же вы святой, юродивый или должник, то это разные учреждения.

Я понял: народ практический. Такой материал хорош. Из глины, которая слишком легко принимает форму, выходят лишь дешёвые статуэтки.

Нас повели в город. Путь занял часа два, хотя при нормальной силе тяжести и нормальном отношении дороги к длине человеческого шага я управился бы быстрее. Местные передвигались удивительно легко. Я же сохранял величавую неторопливость. Иногда приходилось останавливаться, чтобы обозреть пейзаж. Клеврет каждый раз объявлял это «осмотром инфраструктурного потенциала».

У городских ворот собралось уже человек пятьдесят. Новости на Тверди, как я вскоре заметил, распространялись с такой скоростью, будто их катили по наклонной плоскости. Все смотрели на меня снизу вверх, что было естественно и в каком-то смысле педагогично. Один старик, облачённый в короткий плащ с медными застёжками, вышел вперёд.

— Имя и ноша? — спросил он.

Клеврет перевёл.

— Что значит ноша?

— Вежливый вопрос о вашей обязанности, происхождении и общественной функции.

— Скажи: Артур Порокин. Ноша — будущее.

Клеврет перевёл.

Старик долго думал. Потом сказал:

— Слишком лёгкий ответ для такой длинной спины.

Толпа зашумела. Я не стал уточнять. У всякого народа есть пословицы, и большинство из них мешает делу.

Старика звали Грамм Дольний, он оказался не привратником, как можно было заключить по плащу, а младшим смотрителем городских водоспусков. Здесь вообще люди часто выглядели скромнее своих обязанностей, что поначалу затрудняло правильную расстановку почтения. Он отвёл меня не во дворец, а в помещение при воротах, где стояли столы, карты, модели каналов и несколько очень серьёзных маленьких людей.

Именно там произошло первое недоразумение, впоследствии ошибочно названное моим первым успехом. Недоразумение состояло не в том, что успех был не мой, а в том, что присутствующие не сразу поняли его масштаб.

Они обсуждали затопление нижней штольни. Вода, как я понял из объяснений Клеврета, прибывала быстрее, чем её могли отвести насосы. Местные мастера спорили о клапанах, уклоне, креплениях и прочей внутренней кухне практиков. Меня попросили высказать мнение.

Я посмотрел на карту.

Карта была, кстати, исполнена отлично. Не художественно, но честно. А честность в чертеже иногда заменяет талант, хотя редко украшает стену.

— Господа, — сказал я, — вы боретесь с водой как с врагом. Это ошибка. Стихия побеждается не сопротивлением, а назначением. Дайте воде должность.

Клеврет перевёл. Мастера переглянулись.

— Вода ищет путь, — продолжал я. — Так создайте ей карьеру. Не откачивайте хаос. Организуйте направление.

Я признаю: формулировка была прекрасна. Даже теперь, когда я перечитываю эти строки, мне хочется встать и кому-нибудь её повторить.

Один молодой мастер, рыжеватый, с широкими ладонями и неприятно ясным взглядом, вдруг наклонился над картой.

— Если пустить часть потока в старую печную галерею, — сказал он, — давление спадёт. Но тогда надо переставить нижний клапан и связать две шахты не трубой, а открытым лотком.

Остальные заговорили сразу. Появились палочки, верёвки, числа. Я отошёл к окну, чтобы не мешать людям осуществлять мою мысль на их языке.

Через несколько часов пришло известие: уровень воды начал падать.

Грамм Дольний поклонился мне, не слишком глубоко, но достаточно для начала.

— Ваш совет оказался тяжёлым, — сказал он.

— В хорошем смысле? — тихо спросил я Клеврета.

— В высшей степени. Он имеет в виду, что совет способен нести последствия.

Я принял благодарность с умеренностью. Великому человеку не следует радоваться слишком явно первому же подтверждению своей великости; это обижает судьбу, которая приготовила подтверждений множество.

— Видите, — сказал я Клеврету, когда нас наконец повели во дворец, — принцип промышленного водоотведения передан.

— Несомненно, Ваше Сиятельство. Местный мастер весьма восприимчив к вашим концептуальным импульсам.

— Как его зовут?

— Гулль. Мастер Гулль Водомер.

Я запомнил имя. Я всегда запоминал имена полезных людей. Это одно из свойств, по которым прирождённого руководителя отличают от человека, просто занимающего высокое кресло.

Дворец Королевства Семи Опор не соответствовал моим ожиданиям и тем самым уже нуждался в реформе. Никакой достаточной высоты, никакого парадного подавления, никаких лестниц, на которых посол успевает осознать ничтожество своей державы. Широкие террасы, низкие залы, толстые колонны, гладкий камень, повсюду поручни. Всё надёжно, удобно и несколько морально.

Мне объяснили, что король Тирвен IV Ровный не любит излишнего возвышения.

— Типичная скромность малых дворов, — сказал я Клеврету.

— Или культурное неприятие физического доминирования, — ответил он.

Я посмотрел на него.

— Сократи пессимизм.

— Типичная скромность малых дворов, Ваше Сиятельство.

Вот почему я всегда ценил Клеврета: он обучался мгновенно.

В зал аудиенций я вошёл, слегка наклонив голову, поскольку притолока оказалась устроена без всякой веры в будущее. Кто-то из придворных ахнул. Я решил, что это впечатление от моего роста, хотя не исключаю, что сыграла роль и притолока, оставившая на моей шляпе след.

Король сидел не на троне, а в широком кресле на уровне остальных. Маленький пожилой человек в неброской короне. Лицо спокойное, глаза внимательные, руки лежат на подлокотниках так, будто они не требуют от мира доказательств собственной власти.

Слева от него стояли сановники, справа — люди в поясах, вероятно рыцари или дорожные бухгалтеры, у дальней стены — несколько духовных лиц с символами отвеса. Все были малы, плотны и удивительно несуетливы. Их спокойствие я счёл хорошей дисциплиной. Позднее выяснилось, что это была привычка слушать до конца, местами переходящая в коварство.

— Подойдите, мастер из глубин, — сказал король.

Я подошёл. Клеврет на моей ладони поклонился так низко, что его парик почти вошёл в табакерку.

— Ваше Величество, — сказал я, — перед вами человек иного опыта, поднявшийся из областей огня и металла, чтобы предложить вашему королевству ускорение.

Клеврет перевёл. При слове «ускорение» несколько придворных обменялись взглядами. Народ Тверди, как я уже начал понимать, относился к скорости с тем подозрением, с каким у нас относятся к бесплатным советам.

— Куда вы предлагаете нам ускориться? — спросил король.

Хороший вопрос. Простой, но широкий. Я оценил.

— К самим себе, государь. Но в более совершенном виде. Представьте дороги, по которым товары идут без задержек. Больницы, где болезнь встречает не суеверие, а метод. Школы, где дарование не гибнет в темноте происхождения. Казну, где деньги не лежат, а работают. Науку, которая перестаёт быть занятием одиночек и становится учреждением. И наконец — энергию, заключённую в самой материи.

Последнюю фразу Клеврет произнёс с особенной торжественностью. В воздухе над табакеркой он даже вывел крошечную схему атома, украшенную лавровыми ветвями. Придворные подались вперёд. Один из духовных лиц перекрестился своим отвесом. Мастер Гулль, которого зачем-то тоже впустили, нахмурился не от восторга, а от желания задать вопрос. Я заранее решил на него не отвечать.