Эхо и генезис Тегерека. От художественного мифа к эсхатологии Духа

Тегерек (Эзотерика-философский роман-аллегория)

К читателю

У всякой человеческой драмы, у каждого излома судьбы или глобального кризиса всегда обнаруживается множество истоков, скрытых в тумане прошлого. Жизнь подобна вечному потоку: она неумолимо текла в древности, струится сейчас и будет стремиться вперед до того самого мига, когда наше Солнце исчерпает свой жар или же великое безмолвие черной дыры поглотит саму Галактику. Однако в этой вечности отчетливо видна горькая истина — природа человека такова, что мы пугающе часто остаемся глухи и слепы к мудрости тех, кто шел перед нами.

Даже если мы призовем на помощь совершенные технологии будущего, способные исцелять провалы в памяти, нечто бесценное — возможно, знания галактического масштаба или сакральные заклятия наших прозорливых предков — всё равно рискует кануть в лету. Мы обречены наблюдать, как великое наследие, дорогие сердцу образы и сама память о близких безвозвратно стираются, не выдерживая испытания временем даже в пределах жизни одного поколения. А ведь за этим забвением кроются такие грозные феномены, как проклятие неразрывного «Круга Зла».

Природа этого Зла кажется бесконечной. Но в чем же его подлинная суть, каков его метафизический смысл? Некогда Василий Розанов в своем пронзительном труде «Апокалипсис нашего времени» размышлял о том, что в ткань мироздания вплетено некое роковое «недоразумение», которое, быть может, не до конца ясно даже самому Создателю. В момент сотворения мира произошло нечто непредвиденное, ставшее неожиданностью для Бога. Никто от начала времен не ведает природы этого сбоя, и, возможно, даже Творец лишен власти полностью искоренить или победить это искажение. Наша планета словно содрогнулась от неведомого испуга в период своего «вынашивания» и явила себя миру не по первоначальной божественной мысли, а вопреки ей — «несколько иначе».

Так божественный свет смешался с этим «иначе», породив абсолютное зло. Человечество бесконечно повторяет один и тот же цикл, вновь и вновь наступая на исторические грабли собственного опыта. Наш мир несовершенен, как несовершенны и мы сами, а значит, нам суждено раз за разом совершать фатальные ошибки. Но существует ли способ разорвать этот порочный Круг Зла? Как научить грядущие поколения избегать глобальных катастроф? Это вопросы, над которыми веками бились величайшие умы.

Многие мыслители пытались примирить две полярные концепции зла. Первая концепция — это христианско-боэцианская, где зло трактуется как простое отсутствие блага, как досадное заблуждение или искусный соблазн. Вторая концепция — это северно-героическую, воспринимающую зло как внешнюю, осязаемую силу, с которой необходимо сражаться, сжимая в руках сталь. Слияние этих взглядов в литературе и философии рождает особую логику — борьба со злом должна быть священной и непрерывной, и вестись она должна, прежде всего, в потаенных глубинах собственной души. В современном человеке по-прежнему слишком мало подлинно «человеческого», а наши горделивые притязания на божественность лишь обесценивают те крупицы духовности, что в нас еще теплятся.

День сегодняшний неумолимо лепит облик завтрашнего, и потому на нас лежит колоссальный груз ответственности. Мы обязаны быть преданными своему народу, понимая, что судьба потомков — их расцвет или окончательная гибель — куется нашими руками здесь и сейчас. Нам жизненно необходимо взращивать в людях высочайший уровень интуиции, культуры и прозорливости.

В подтексте предлагаемой вам книги зашифрованы два образа-символа. Во-первых, это гора Тегерек (что в переводе с кыргызского означает «Круг»). Во-вторых, это Аджыдар (грозный Дракон, воплощающий Зло). Оба они — лишь схематичные, многогранные отражения глубоких понятий и явлений. Через всю книгу красной нитью проходит сакральная геометрия Круга, имя которой дала та самая вершина-символ Тегерек.

Считаю важным предупредить о том, что все персонажи и события на страницах этой книги вымышлены, а совпадения — не более чем игра случая. Однако это не касается научно-философского фундамента произведения. Он вполне реален, хотя некоторые утверждения могут показаться вам спорными. Авторская стратегия здесь направлена на то, чтобы актуализировать смыслы, скрытые за буквальным восприятием слов.

Вспомните школьную геометрию, где окружность — это лишь абстрактное множество точек, равноудаленных от центра. Но в суровой реальности нет идеальных «точек», а любые расстояния измеряются лишь приблизительно. Так и центральная тема этой книги у многих может вызвать внутреннее сопротивление или даже отрицание. Ведь само понятие «Дьявола» сегодня загнано в тесные рамки узких учений. Большинство мировых религий предпочитают говорить о «Боге», не упоминая его извечного антагониста.

Как автор книги прошу дочитать эту книгу до конца. Быть может, вы увидите, что автор вкладывает в термин «Дьявол» иное, куда более глубинное значение? Попробуйте взглянуть на него через разные призмы. Во-первых, антропоморфный Дьявол — зловещий и могучий интеллект, чей истинный лик воплощает всю несправедливость мироздания. Во-вторых, дьявол-отступник — стихийный поток энергии, рожденный коллективным разумом людей, приносящий одним призрачную свободу, а другим — невыносимую боль. В-третьих, дьявол как внутренняя парадигма — совокупность укоренившихся в нас взглядов, олицетворяющих злобу, ложь и бесконечную суету.

Человек редко делает осознанный выбор в пользу той или иной модели веры. Чаще всего сам поток жизни равнодушно бросает нас в определенное русло, а мы, смиряясь, лишь ставим на это печать: «Мой личный выбор».

Инициация пространством: В тени каменных исполинов (Пролог)

Всего три книжные полки — вот и весь бумажный «остаток» былого величия нашей домашней библиотеки, который мы перевезли из городской квартиры в загородный дом. На этих островках мысли теснятся тома Канта и Шопенгауэра, философские искания Соловьева, Лосева и Мура. Особое, почти сакральное место занимают научные труды моего деда — свыше двух сотен книг, которые в семейном кругу мы иронично окрестили «Библиотекой Абсолютного Знания». Над ними незримо парит наш любимый шутливый лозунг: «Познание бесконечности требует бесконечного времени».

Мой дед — человек редкого склада, в котором гармонично уживаются строгий ученый, глубокий философ и тонкий писатель. Признаться честно, я до сих пор мало что могу сказать о содержании его трудов, ибо, я их не читал, а если и соберусь с духом, то явно не в ближайшем будущем. И дело тут вовсе не в антипатии к литературе — вовсе нет. Но когда в твоих ладонях сосредоточена вся мощь смартфона… Кто посмеет утверждать, что это плохо? Любой минутный интерес мгновенно утоляется приложениями, а всезнающий «Гугл-ака» готов выдать ответ на самый изощренный и каверзный вопрос.

Впрочем, есть и иная сторона медали. Временами меня накрывают приступы глухой, «черной» меланхолии, когда сам процесс чтения становится физически непереносимым. Помню, как в десятом классе я предпринял попытку штурма дедовской книги под названием «Круг». Осилив едва ли десяток страниц, я отложил её «до лучших времен», так и не сумев продраться сквозь дебри смыслов. Тогда мне почудилось, что это лишь нагромождение архаичных, почти наивных легенд и преданий — бессвязный поток мыслей, который лишь благодаря стройности слога маскировался под плоды высокого разума и сакральных размышлений. Книга показалась мне перегруженной неразрешимыми проблемами абстрактной философии, в которых я, признаться, не нашел для себя ничего захватывающего.

Ситуация изменилась совсем недавно, когда за ту же книгу взялся мой двоюродный брат Дамир — неисправимый сангвиник и, как и я, первокурсник биофака столичного университета.

— Послушай, Расул, — убежденно твердил он мне, — это же невероятно глубокая вещь! Как ты мог пройти мимо? Прочти, обязательно прочти!

Дамир признался, что прошлогодняя поездка на малую родину деда стала для него подлинным откровением. Он встретился с сородичами, и этот неизведанный мир — и ландшафтный, и человеческий — буквально перевернул его сознание. При этом Дамир с горечью отмечал, что наше поколение привыкло познавать жизнь суррогатно. Мы не накапливаем живой опыт, не пропускаем события через собственные чувства, предпочитая виртуальное блуждание в социальных сетях.

— Нам кажется, — философствовал брат, — что чужие идеи врываются в наш уютный мирок всегда не вовремя. Мы сами порой боимся раскрыться навстречу новому. Мы судим о вещах, не прочитав о них ни строчки, и оказываемся совершенно не готовы сопереживать человеку, который уже осмыслил и запечатлел свой уникальный путь.

Будучи максималистом, как и большинство моих сверстников, я с трудом переношу подобные нравоучения. Когда на меня пытаются давить, прикрываясь заботой о моем образовании, — хочется просто «тушить свет». Современная молодежь — народ предельно практичный, мы признаем лишь сухие факты и с легким презрением смотрим на абстрактные разглагольствования. Мы смотрим на мир иначе: в наших поступках больше дерзости и прямоты, но за этой оболочкой часто скрываются излишняя категоричность и поверхностность суждений.

Однако жизнь быстро доказывает, что в мире полно вещей, не поддающихся простому логическому объяснению. Когда я все-таки начал вникать в труды деда, мне стало по-настоящему стыдно за те ярлыки, которые я так беспечно на них навешивал. Позже я узнал, что именно такими обидными обвинениями в «заумности» пытались уколоть деда его оппоненты, не желавшие видеть в нем прогрессивного ученого. Самые изящные научные открытия часто кажутся непосвященным туманными и скучными именно в силу своей оригинальности.

В предисловии к одной из книг дед цитирует Эйнштейна: «Все должно быть изложено так просто, как только возможно, но не проще». Дед подчеркивал: даже самый «простой» научный закон требует для своего описания весьма непростой теории. И здесь же он приводит слова Ричарда Фейнмана: «Если бы я мог разъяснить суть своей теории каждому, она бы не стоила Нобелевской премии». В этом контексте дед иронично замечал, что его концепция не даст ответов на все вопросы «даже в кабинете следователя».

Спустя год, на летних каникулах после второго курса, я снова открыл роман «Тегерек», но мой внутренний «виртуальный беглец» опять взял верх, откладывая чтение на потом. Мы ведь все — наивные рационалисты. Нам подавай немедленное научное объяснение, сведенное к твердым фактам. А дед в своих работах позволял себе странное, почти пугающее заигрывание рационального с иррациональным, что сбивало меня с толку. Я втайне надеялся, что когда-нибудь получу прямые ответы от него самого — и на свои сомнения, и на догадки о его малой родине.

Сакральная география: Ляйляк как лабиринт памяти

Все началось с приезда Сагынбек-авы, который за чаем рассказывал удивительные предания нашего рода. Слушая его, я с удивлением осознал, насколько мало знаю о корнях деда и бабушки. Мне стало неловко: я годами общался с приезжавшими к нам сородичами без всякого интереса, а о тех, кто остался в аиле, и вовсе не имел представления.

И вот однажды дед объявил нам с Дамиром: — Чтобы ликвидировать этот позорный пробел в вашей биографии, я беру вас с собой в Ляйляк. Самолетом мы добрались до Исфаны — районного центра. Так мы оказались на его малой родине. И там, шаг за шагом, я начал убеждаться в реальности того, что раньше казалось лишь вымыслом из дедовских рассказов. Если прежде я был лишь холодным зрителем, наблюдавшим за жизнью рода со стороны, то теперь я познавал её из первых рук. Этот край, который дед называл «землей каньонов и пещер», оказался миром, от которого захватывает дух.

Дамир был прав. Ляйляк — это действительно иная вселенная. Мои сородичи — люди из другого измерения, которое я раньше не знал и не понимал. Брат оказался прав и в главном: живя в городе, мы понятия не имеем, чем дышат люди в далеких аилах нашей родины. Мы не умеем ценить их понимание добра и зла, света и тени, не понимаем их самобытного восприятия мира, культуры и знаний.

В тот год лето выдалось удивительно милостивым, лишенным своего привычного испепеляющего зноя. Дождавшись, когда полуденное солнце немного умерит свой пыл, мы — Сагынбек-ава, Суванкул-ава, мой брат Дамир, дедушка и я — покинули Исфану. Наша дорога на Джар-кишлак серой, запыленной лентой вилась среди адыров и пологих предгорий, увлекая нас всё дальше от городской суеты.

Спустя полчаса пути ландшафт внезапно распахнулся, явив нам безбрежное открытое пространство. Сагынбек-ава притормозил у одинокого дерева, возвышавшегося на перекрестке дорог словно древний страж. Это был чинар — густой, раскидистый исполин. Суванкул-ава заметил, что ни один путник не проедет мимо этого дерева, не остановившись в его благодатной тени, чтобы испить прохлады и напитаться красотой окрестных земель.

— Это место зовется Талпак, — пояснил он, и в самом названии слышалось эхо бескрайнего простора, ведь «талпак» и означает возвышенную равнину, открытую всем ветрам.

Действительно, Талпак казался центром мироздания, откуда панорамный вид расходился на все четыре стороны света. Казалось, будто именно от этой точки кругами расходятся волны пашен, лощин и мелких адыров. На юге и западе этот живой ковер упирался в величественные подножия белоснежных гор, а на севере и востоке плавно перетекал в суровые скалистые выступы.

— Вон там, посмотри, — Сагынбек-ава указал на юго-запад, — высится Кайнар, гора с крутыми склонами, облаченная в густые арчовые леса. А чуть правее дремлет сопка Кутчу. Именно там, на этих склонах, наш род испокон веков устраивал летние кочевья.

За ними, в дымке горизонта, тянулись бесконечные хребты, увенчанные сверкающими ледяными коронами — суровое продолжение Туркестанского хребта, за которым уже начинались таджикские земли. Сидя под сенью чинара, я кожей чувствовал, почему это место так манит странников. Здесь царила редкая свежесть: густая тень дерева в сочетании с бодрящим горным бризом заставляли мгновенно забыть о пыли и духоте долгого пути. Эта величественная картина природы никого не могла оставить равнодушным, наполняя душу тихим восторгом.

Однако эта идиллия была лишь одним из ликов края. Настоящий контраст, резкий и пугающий, поджидал нас впереди. Едва мы возобновили путь, как через тридцать метров дорога совершила невероятный кульбит, внезапно обрываясь вниз крутыми петлями серпантина. Возникло странное, почти физическое ощущение, будто мир проваливается в бездну. Ослепительный простор Талпака в мгновение ока сменился мрачными, давящими стенами каньона, которые, казалось, стремились сомкнуться над нашими головами.

Мы словно оказались в ловушке каменного мешка. Серпантин вывел нас на дно сухого русла, где едва различимая колея петляла между скал. Справа и слева возвышались серые стены причудливых каньонов, испещренные расщелинами и зловещими черными провалами пещер. В машине воцарилось молчание: извилистый путь в теснине, куда почти не проникал солнечный свет, не располагал к праздным разговорам.

В тот миг я остро ощутил правоту Дамира. Человек, попадающий в этот сумрачный лабиринт, невольно страшится собственной дерзости, осознавая себя лишь крошечным насекомым перед лицом этого древнего, непостижимого мира. Тайна, сокрытая в глубине каньонов, словно искала способа прорваться наружу, внушая безотчетное беспокойство. К такому зрелищу невозможно привыкнуть — даже Дамиру, не первый раз бывавшему здесь, вновь стало не по себе.

— Видишь, Расул? Одни камни и пещеры, — прервал тишину Суванкул-ава. — Ляйляк многолик, но этот его уголок по праву зовут «краем каньонов и пещер».

Этот край дышал самой древностью. В отличие от изумрудных долин и лесов других земель Ляйляка, здесь царила суровая, почти мистическая экзотика. Тропы, извиваясь, выводили нас к массивным скалам, которые под редкими лучами солнца вспыхивали всеми оттенками малинового, оранжевого и рыжего. Ветер, дождь и время создали здесь сюрреалистическую галерею, напоминающую то ли марсианские пустоши, то ли лунный пейзаж с его бурыми прожилками на кирпично-красном фоне.

— А вот и Кара-камар, — Сагынбек-ава указал на аил, чье название означает «Черная пещера». Огромный зев пещеры, занимавший треть скальной стены, взирал на мир пустой и зловещей чернотой. На этом фоне крошечные глинобитные домики, облепившие косогор между скалами и саем, казались хрупкими пауками. Мы с Дамиром переглянулись: трудно было вообразить, как люди могут изо дня в день жить у самого подножия этой каменной громады.

Постепенно каньон начал раздаваться вширь. По широкому саю серебристой россыпью бежала речушка Сумбула, а впереди показались очертания другого селения — Замборуч. Аил вольготно раскинулся на высоком плато, зажатом между рекой и вертикальной стеной каньона. Единственная дорога, петляя меж домов, вывела нас к месту, где Сумбула сливалась с рекой Джизген, рождая полноводную Ак-суу — «Белую воду».

В самом центре Замборуча Сагынбек-ава, хитро прищурившись, решил проверить нашу наблюдательность. — Расул, Дамир, глядите в оба! — рассмеялся он. — Справа от дороги, на склонах, стоят дома кыргызов, а слева, у самой воды — дома узбеков. Кто из вас найдет пять отличий в их укладе?

Мы азартно включились в игру. Дамир первым подметил архитектурные нюансы: — Кыргызские дома разбросаны хаотично, на разных уровнях предгорий, и смотрят они на юго-запад. А узбекские выстроены в строгую линию вдоль дороги на ровной террасе и все обращены к реке.

Я поспешил добавить свои наблюдения: — Вокруг кыргызских жилищ зелени совсем мало, а узбекские дома буквально утопают в густых садах. И еще — у кыргызов вместо заборов лишь загоны из жердей и колючего кустарника, тогда как у их соседей каждый участок обнесен четким глинобитным дувалом.

— Верно! Глаз у вас острый, — похвалил Сагынбек-ава. — Но где же пятое отличие? Мы в замешательстве замолчали. Тогда он сам раскрыл секрет: — Пятое — это вода. На кыргызской стороне вы не встретите арыка, в то время как узбекские участки пронизаны ими, словно кровеносными сосудами, несущими жизнь в каждый уголок сада.

Выйдя за околицу Замборуча, мы замерли перед восхитительной панорамой: долина шириной в два километра раскинулась между горными грядами. После душного каньона это был настоящий оазис прохлады и простора. Воздух был напоен ароматом луговых трав и тутовника. От речной террасы вглубь гор прорезались новые каньоны. Две конусообразные сопки по сторонам одного из них напоминали гигантские ворота.

Дорога вилась вдоль известняковых стен, раскачивая машину на волнах грунтовки. До аила Чоюнчу — колыбели нашего рода — оставалось километров десять. Мы остановились на возвышенности, откуда открывался вид на красно-бурые горные кряжи. — Вот она, природа родного края! — восхитился дед. — Здесь можно ощутить саму даль времени и вечности. Я подумал: как прав был Чингиз Айтматов, говоря, что путь во Вселенную начинается с аила. Отсюда дед ушел покорять столицу шестнадцатилетним юношей. Прошло полвека, он стал горожанином, но это место осталось для него сакральным.