Эхо и генезис Тегерека. От художественного мифа к эсхатологии Духа
- -
- 100%
- +
Меня до глубины души захватила и заставила задуматься древняя традиция кара-кулов — их обычай совершать ритуальный обход вокруг Тегерека. В моем воображении этот обряд вырисовывался не просто как дань прошлому, но как живой символ их сопричастности к великой легенде о саркофаге Зла. Казалось, этот мерный шаг вокруг горы олицетворяет для кара-кулов вечный круговорот их судеб и самого времени. Тегерек перестал быть для меня просто геологическим объектом — он возвышался как сакральное средоточие их веры и поклонения.
Теперь мне стали понятны мотивы деда: я вспомнил, как по пути в кишлак он внезапно попросил остановить машину прямо напротив Тегерека. Тогда он долго стоял, обратив взор к вершине, и читал поминальную молитву. В этом жесте было столько смирения и скрытого смысла, что я только сейчас начал осознавать его глубину.
Стало ясно и то, почему у чужаков, попадающих в эти края, рождаются суеверия и безотчетный страх. Глубокие, напоенные мраком каньоны и зевы пещер не могли не будоражить воображение, рисуя картины неведомых стран, населенных невидимыми существами. Жуткое, почти осязаемое безмолвие этой теснины словно хранило в себе нечто ужасающее — непостижимую и древнюю тайну, готовую вырваться наружу. Пока мне не удавалось облечь в слова всё увиденное и услышанное, но ощущение того, что я переступил порог иной планеты, стало почти физическим.
— Итак, — продолжал рассказчик, чей голос в ночной тишине звучал особенно веско, — древнее предание гласит, что в незапамятные времена эти края стонали под игом кровожадного Ажыдара. Это было так давно, что даже камни стерли даты. Расул, ты спрашивал меня: зачем людям понадобилось воздвигать этот колоссальный насып, который ныне зовется горой Тегерек?
Он сделал паузу, и в этот миг мое воображение, подстегнутое лунным светом и близостью горы, разыгралось не на шутку. Мне на мгновение почудилось, что громада Тегерека начала угрожающе раскачиваться, словно внутри него пробудилось древнее сердце. Вспыхнуло видение: вершина горы с грохотом откидывается, подобно раскаленной крышке казана, и в чернильное небо выбрасывается нечто бесформенное и злобное. Спустя мгновение я отчетливо «увидел» искаженную яростью морду Дракона, который длинным языком пламени лизнул звезды и скрылся за зубчатой грядой хребтов.
Гапар-молдо, заметив мое состояние, выдержал паузу и продолжил рассказ: — В ту памятную ночь, когда саркофаг был запечатан, один из наших предков по имени Аккул нарушил воцарившуюся тишину. Его вопрос прозвучал как вызов и мольба одновременно. Он обратился к мудрецу: «Скажите нам, уважаемый аксакал, мертв ли Ажыдар окончательно и бесповоротно? Ведь вы, утверждая, что мы одолели зверя и заточили его в этот склеп, одновременно настаиваете, чтобы мы вечно несли караул у его могилы». В этих словах Аккула крылся горький и проницательный смысл: зачем стеречь того, кто не может вернуться?
— И что же ответил Ак-киши-олуя? — выдохнул я, не в силах больше сдерживать нетерпение.
— Лик мудреца был суров, — ответил рассказчик. — Он произнес слова, которые мы помним до сих пор: «Ажыдар сейчас мертв. Но… в его природе заложена страшная способность — переживать собственные трагедии. Его сущность несет в себе яд возрождения. Считайте, что сегодня мы лишь на время сузили круг его власти, но не укоротили нить его бытия. Запомните: охранные заклинания со временем начнут слабеть. Под ветрами и дождями может зашататься и сам каменный саркофаг. Заклинаю вас: берегите это место. Трубите тревогу всякий раз, когда почувствуете дыхание Зла, ибо его сон не вечен».
В этом ответе мудреца заключалась вся трагедия нашего рода — быть вечными стражами у врат, за которыми дремлет хаос. Я смотрел на Тегерек, и он больше не казался мне просто горой. Он был застывшим обещанием новой битвы.
Под глубоким впечатлением от услышанного я кожей почувствовал, как по спинам присутствующих пробежал холодок. Казалось, в тот миг, когда древний мудрец произнес свое роковое признание, кровь застыла в жилах его слушателей. «Неужели беды и несчастья обречены на вечное возвращение? В чем наш неискупимый грех? За что судьба уготовала нам столь горькую участь?» — эти немые вопросы явственно читались в глазах людей, собравшихся у ночного костра.
Гапар-молдо, словно читая мои мысли и улавливая общее смятение, продолжил свой рассказ, и голос его зазвучал еще более проникновенно.
— В тот час великого испытания не все были готовы принять бремя вечного дозора, — произнес он. — Один из соплеменников по имени Карим, чье сердце было сокрушено скорбью, высказался с нескрываемой горечью: «Мы все стояли на краю гибели, и ради чего? Не лучше ли было вовремя собрать аил и откочевать подальше от этих проклятых скал — к цветущим садам Газы или к шумным рынкам Согда?»
Глава рода, старый и мудрый Ак-киши-олуя, с трудом поднялся на ноги. Он долго молчал, опираясь на посох и сдерживая праведный гнев, который темным пламенем вспыхнул в его глазах. Наконец он ответил, и каждое его слово падало в ночную тишину, как раскаленный свинец:
— А знаешь ли ты, сын мой, почему этот край называют «темным»? Только потому, что мы стали заслоном на пути тьмы. Ажыдар не успел расправить крылья над Газой, Согдом или берегами Яксарта. Его ярость не вырвалась за пределы нашей долины лишь потому, что мы принесли себя в жертву. Мы предотвратили бесчисленные горести миллионов людей, оставшись здесь. Ты сетуешь на жертвы? — мудрец горько усмехнулся. — Жертвы были неизбежны. И пусть души павших героев найдут свой вечный приют в райских кущах, ибо они купили жизнь для этого мира ценой своей крови.
Слова аксакала нашли отклик в большинстве сердец. Другой соплеменник, Таирбай, твердо произнес: — Вы правы, уважаемый аксакал. Если мы оставим дозор, если позволим саркофагу разрушиться, Ажыдар снова обретет свободу. И тогда первой падет не Газа и не Согд — первым погибнет наш род, и бежать будет некуда.
Слушая этот спор, я невольно погрузился в раздумья. Если принять за истину, что Зло не исчезает бесследно, а лишь меняет форму, оставаясь вечным и возвратным, то логика мудреца была безупречна. Во мне боролись два начала: городской рационализм, видящий во всем лишь архаичный миф, и холодная, беспощадная логика предков. Чему верить? Я поймал себя на мысли, что ищу компромисс — ту самую «золотую середину» здравого смысла. Хотя где-то в глубине души уже знал: в вопросах жизни и смерти здравый смысл часто оказывается слеп.
— У этой горы двоякая слава, — вступил в разговор Жолдош-ава, пытаясь подвести черту под сказанным. — С одной стороны, Тегерек — это памятник великому подвигу нашего народа. Мы не просто одолели зверя, мы создали каменную тюрьму и выставили стражу, завещав потомкам хранить целостность саркофага. Но с другой стороны… гора обрела зловещую тень. Она — как спящий вулкан. Все боятся того дня, когда Тегерек может расколоться.
В моей голове внезапно всплыли кадры из современных передач о паранормальных явлениях. Я подумал о Нишане, сыне Карим-ава. Быть может, под воздействием этой тяжелой, вековой энергии в его организме пробудился некий спящий «ген смерти»? Словно предвосхищая этот поворот моих мыслей, Саттар-ава продолжил повествование:
— Мой прадед передал мне одну важную деталь. Однажды, во время очередного ритуального обхода Тегерека, кара-кулы заметили на его склоне свежую расщелину. Она была тонкой, как волос, но из неё веяло таким могильным холодом, что даже самые храбрые псы поджали хвосты и завыли от ужаса. Именно тогда люди поняли: Ажыдар не просто спит — он пробует этот мир на прочность…
Я посмотрел на темный силуэт горы, и мне показалось, что она действительно дышит — тяжело, прерывисто, в такт моим собственным мыслям.
Пророчество Ак-киши-олуя: Этическое бремя стражей
Слушая продолжение легенды, я поймал себя на невольном изумлении. Меня поразило то, как эти простые, живущие вдали от цивилизации люди смогли не только интуитивно ухватить самую суть назревающей катастрофы, но и выстроить в своем воображении сложнейшую цепочку последствий. Перед ними, как перед советом мудрецов, встал извечный выбор, и каждое из предложенных решений несло в себе свою правду и свой риск.
Одни предлагали оставить всё как есть, доверившись судьбе и ограничившись лишь пассивным наблюдением — ведь негоже человеку вмешиваться в дела богов, когда те спят. Другие, напротив, призывали к действию: они предлагали приняться за укрепление саркофага, неустанно заделывать каждую новую расщелину или вовсе покрыть Тегерек еще более мощной, несокрушимой броней из камня и молитв. Третьи же, чей дух был сломлен страхом, шептали о бегстве в иные, благополучные земли, где солнце светит ярче, а горы не хранят в себе древний яд.
Саттар-ава, чей голос в ночной тишине казался эхом ушедших веков, продолжал свой сказ:
— И тогда Ак-киши-олуя вновь собрал сельчан. Он окинул их взглядом, в котором смешались печаль и непоколебимая твердость, и произнес слова, ставшие нашим законом: «Сородичи! Мы совершили великое — мы одолели Ажыдара. Мы воздвигли этот каменный саркофаг, не оставив в его теле ни единой лазейки для тьмы. Но поймите: Тегерек — это не могила чудовища. Это его темница. Я предупреждаю вас и ваших детей: Ажыдар способен ожить, ибо его невозможно истребить окончательно. Такова его природа».
Он сделал долгую паузу, давая собравшимся прочувствовать тяжесть истины, и добавил: — Он не просто зверь из плоти и крови. Он — живой символ Абсолютного Зла, пропитавшего этот мир. Сегодня мы предотвратили побег этого Зла, замуровав расщелины. Но будьте бдительны! Отныне и до скончания времен только от нас будет зависеть, расправит ли он снова свои крылья. Быть Злу или не быть — этот выбор теперь лежит на ваших плечах.
Но, как это всегда бывает в человеческой истории, не все были готовы нести это бремя. Саттар-ава сокрушенно покачал головой, вспоминая тех, кто в страхе отвернулся от пророчества, предпочитая неведение суровой бдительности.
Мужчины, сидевшие в кругу под звездным небом Ляйляка, замолчали. Каждый из них в эти минуты медленно и вдумчиво перебирал в памяти аналогичные истории, семейные предания и странные события, свидетелями которых они были сами. Вывод напрашивался сам собой: Тегерек — это не просто гора.
В моем сознании начали всплывать величественные аналогии. Если Великая гора Сумеру является духовной мандалой мира, повторяющей форму Колеса Калачакры, то и наш Тегерек — это точка пересечения сил Света и Тьмы, Жизни и Смерти. В этом диком краю он олицетворял собой вечный зенит борьбы добра и зла. Я вдруг отчетливо осознал, что Тегерек, по сути, является физическим и духовным двойником священного Кайласа, что высится в Тибете. А почему бы и нет?
Пусть никто не докажет их материальную связь, но в пространстве духа эти горы-близнецы едины. Каждая из них выступает земным пристанищем для сил, превосходящих человеческое понимание. Тегерек с его мрачными каньонами, бездонными гротами, пещерами-зевами и даже каменистым руслом Ак-суу — всё здесь напоминало о Зле, заживо погребенном в глубоком прошлом Земли.
Разве можно отрицать их божественную — или демоническую — роль? Они призваны создавать высшую гармонию, удерживая равновесие в вечном противостоянии богов и демонов, света и хаоса. Люди чувствуют эту власть над своими судьбами, и потому они поклоняются этим вершинам с одинаковым трепетом — и в высокогорьях Тибета, и здесь, в окрестностях Ляйляка.
В ту ночь и я, и Дамир, погруженные в атмосферу древнего мифа, начали медленно, но верно приходить к убеждению: содержание и логика этой легенды куда реальнее, чем нам казалось в городе. Мы кожей ощутили, что история Тегерека — это не сказка для развлечения внуков, а живая пульсация самой истины, запечатанной в камне.
Ночь медленно истаивала в ожидании рассвета, а утро замерло в предвкушении первого солнечного касания. Поднявшись с первыми проблесками зари, я не стал тревожить сон Дамира и в одиночестве отправился вверх по склону к ближайшему высокому кургану, чья вершина служила естественным дозорным пунктом над аилом.
Со стороны гор тянуло бодрящей свежестью, в воздухе разливался монотонный рокот реки, перемежающийся с далеким, гортанным пением петухов. Я устроился на вершине холма, устремив взор туда, где за линией низкого перевала начала наливаться багрянцем полоса восхода. Она росла стремительно, расправляя над восточной границей мира алый веер света. Весь край, казалось, затаил дыхание. Еще мгновение — и ослепительный диск солнца озарил долину. В тот же миг мириады капель утренней росы на высоких травах вспыхнули бесчисленными бриллиантами.
Горные вершины встрепенулись, сбрасывая с плеч тяжелые холодные тени, ожили ручьи, наполнив воздух звонким многоголосьем, запели птицы и цикады. Мы словно отправились в медленный полет по кругу времени, созерцая владения этого сказочного царства. Ни души вокруг — только я и первозданная мощь природы. Мир пробуждался, мучительно и прекрасно ища совершенства в утренней гармонии. К девяти часам утра вся долина уже жила в своем привычном ритме, и лишь Тегерек, верный своей суровой природе, всё еще кутался в остатки тени, медленно подставляя склоны солнцу.
Я задумчиво наблюдал, как внизу окончательно просыпается наш маленький аил. На душе было удивительно светло и покойно. Там, внизу, среди намытых галечных берегов, пенилась холодная горная река, дробясь на множество серебристых ручьев, которые то сливались в единый поток, то вновь разбегались, омывая островки.
Позже, вернувшись в дом и наблюдая за работой местных мастериц, я погрузился в раздумья о том, как глубоко философия вплетена в их повседневный быт. В этих краях женщины, создавая ковры и вышивки, не просто следуют традиции — они творят миры. В каждом движении их рук, в каждом стежке живет мудрость, сопоставимая с трудами великих мыслителей.
Мои размышления прервал мягкий голос Ханзат-эне: — Смотри, Расулжан, — она указала на узор, над которым трудилась. — Вот третья группа орнаментов — двойные завитки. В преданиях кара-кулов они символизируют сферу или защитный щит.
Она взглянула на меня, и в её мудрых глазах промелькнула искра тайного знания: — Когда мастерица ткет ковер, она не просто подбирает нити. Она закладывает в узор заклинание-оберег. Эти символы — наши незримые стражи, призванные уберечь дом от бед и незваных несчастий. А как иначе? В этом мире свет всегда идет об руку с тенью, и от Зла нужно уметь заслониться.
Я слушал её, охваченный невольным восхищением. Поразительно: рассказывая об узорах, Ханзат-эне ни разу не упомянула вслух Тегерек, не назвала имен древних воинов-драконоборцев или стражей-охранителей. Но в её простых словах о ковровом орнаменте явственно проступила вся история кара-кулов. Сама того не ведая, она изложила суть их многовековой борьбы с хаосом, их былую победу над Ажыдаром и веру в силу охранного знака.
В этот миг я сделал для себя невероятное открытие: декор местной вышивки, эти причудливые линии и формы — не что иное, как визуальное воплощение мифа о Тегереке. Это была живая матрица, мифологический архетип, вплетенный в ткань быта. Стало очевидным, что эти символы вбирают в себя коренные понятия народа о безопасности, чести и вечном дозоре, превращая обычный предмет обихода в священную летопись сопротивления Злу.
Синхроничность катастроф: От мифического Ажыдара к техногенному атому.
Завершив утреннюю трапезу, мы, как и намечали накануне, стали спешно собираться в путь — нас ждала конная прогулка по заповедным уголкам родного края. В душе росло нетерпеливое предвкушение: сегодня нам предстояло встретиться с Тегереком почти лицом к лицу. Сопровождать нас с Дамиром вызвался почетный эскорт из старших сородичей — Молдо-ава, Салям-ава, Айдар-тага, Мустапакул-ава и Ханзаман-тага. Проделав пару километров вверх по склону, мы взяли левее и начали медленно погружаться в суровое безмолвие глубокого ущелья.
Айдар-тага, грациозно придержав коня, поравнялся со мной. Его взгляд скользил по скалистым стенам, читая их, как открытую книгу. — Взгляни, Расул, — негромко произнес он. — Это место зовется Ажыдар-саем. Знающие люди говорят: если подняться на вершину Кара-Даван и посмотреть вниз, то всё это ущелье с его причудливыми боковыми ответвлениями напоминает рваный след, оставленный когтями великого дракона.
В моем воображении тут же вспыхнула яркая картина. Я подумал о том, как хорошо было бы сейчас оказаться на борту вертолета. С высоты птичьего полета можно было бы воочию убедиться, что эти лощины, расходящиеся «елочкой» и прорезающие землю глубокими складками, действительно выглядят как шрамы от когтей Ажыдара, сокрушенно рухнувшего здесь в незапамятные времена.
Спустя два часа тяжелого подъема мы наконец достигли гребня перевала Кара-Дабан. Перед нами открылась панорама такой ошеломительной мощи, что на мгновение я забыл, как дышать. Всё подтвердилось: прямо от наших ног начинался каньон, который, уходя вдаль, становился всё глубже и необъятнее. Справа и слева в него вливались другие саи, образуя сложный, ветвистый узор на лике земли. И в самом конце этот исполинский желоб упирался в массивное основание Тегерека, который величаво царил над более низкими отрогами хребта.
Картина была грандиозной: Тегерек в своем одиноком великолепии, застывшие в круговом дозоре горные кряжи, и лишь где-то бесконечно далеко внизу, словно мираж, виднелся крохотный изумрудный клочок живого мира — долина Ак-суу. Глядя на этот ландшафт, я невольно вспомнил два шедевра мировой живописи, ставшие классикой — «Падение Икара» Питера Брейгеля и «Прикосновение к вечности». В первой картине о трагедии героя напоминают лишь круги, расходящиеся по безразличной воде, в то время как мир продолжает жить своей повседневной жизнью. На второй же — на самой вершине мира стоит одинокая юрта и старик, обозревающий Вселенную с высоты своего опыта.
— Лучшего места, чтобы созерцать величие природы и вести беседы с самим собой, человек и придумать не мог, — заметил Айдар-тага, спешиваясь и присаживаясь рядом со мной на нагретый солнцем камень.
И он был прав. Отсюда можно было до бесконечности любоваться этой страной — страной первозданной красоты, сотворенной яростными стихиями. Но главным режиссером, художником и творцом здесь выступало солнце. Сидя на холме, мы воочию наблюдали акт великого творчества матушки-природы, поражаясь неисчерпаемому разнообразию красок, сюжетов и теней.
Я предался мечтам, вслух размышляя: — По аналогии с брейгелевским Икаром, тот крохотный зеленый оазис внизу, на фоне этого величественного, почти сюрреалистичного пейзажа, кажется мне истинным раем, затерянным в каменном хаосе. Вот бы здесь, на этом самом холме, соорудить по всему периметру сиденья. Чтобы можно было часами, в медленном вращении, наслаждаться этой божественной круговой панорамой!
Следом пришла и другая, более глубокая мысль: если следовать логике картины «Прикосновение к вечности», то сейчас мы сами — и этот старик рядом со мной, и я — стали частью этого вечного сюжета. Здесь, на Кара-Даване, время как будто потеряло свою линейность, позволив нам на краткий миг коснуться чего-то неизменного и святого.
Мы еще долго стояли в оцепенении, завороженные открывшейся панорамой, не в силах отвести взгляд от величественного и грозного безмолвия гор. Тишину, казавшуюся почти осязаемой, нарушил негромкий голос Мустапакул-ава:
— Расул, Дамир, вглядитесь в Тегерек еще раз. Какое чувство он рождает в вас теперь? На что, по-вашему, он похож в этом свете?
Я присмотрелся к массивному куполу, чей силуэт отчетливо выделялся на фоне неба, и внутри меня отозвалось тревожное воспоминание. — Если быть честным, он напоминает мне чернобыльский саркофаг, — ответил я, сам удивившись точности этого сравнения. — Да, точно! Один в один! — воскликнул Дамир, пораженный внезапным сходством древней горы с творением рук человеческих.
Молдо-ава медленно кивнул, подтверждая наши догадки: — Вы правы, дети мои. Сходство не только внешнее. Это может подтвердить наш Салям, которому волею судьбы довелось своими руками возводить тот самый, чернобыльский саркофаг.
Мы с Дамиром с нескрываемым изумлением посмотрели на Салям-ава. Раньше мы и помыслить не могли, что этот скромный человек был причастен к событиям мирового масштаба. В нашем представлении, сформированном голливудскими блокбастерами, спасители человечества всегда выглядели как титаны с литыми мускулами и стальным взглядом. А перед нами стоял Салям-ава — обычный, на первый взгляд, человек, каких тысячи, с натруженными руками и добрым, чуть усталым лицом. Оказалось, настоящие герои не носят плащей — они живут среди нас, в тихих горных аилах.
— Да, всё так и было, — негромко подтвердил Салям-ава, и его взгляд подернулся дымкой воспоминаний. — Когда прогремел взрыв на четвертом блоке, я проходил службу в воинской части всего в двадцати километрах от Припяти. Нас подняли по тревоге и бросили в самое пекло — мы были в числе первых, кто вошел в зону аварии. Пожар к тому времени почти укротили, но земля вокруг была усеяна графитовыми обломками, а разрушенный реактор продолжал извергать ядовитый дым в небо. Раненых уже развезли, город опустел… Нам выдали защитные костюмы и поставили задачу: обуздать невидимого зверя.
Он замолчал, словно вновь почувствовал тот металлический привкус на губах. В разговор вступил Ханзаман-тага: — Все мы когда-то верили, что век великих технологий принесет человечеству новое мышление — глубину взгляда и священную ответственность за будущее планеты. И доля правды в этом есть. Но случаются ошибки, «проколы» в великом замысле, и цена этих человеческих просчетов неизменно оборачивается планетарными трагедиями.
Слушая его, я вспомнил, как в школьные годы писал реферат о катастрофе на ЧАЭС. Память услужливо подсказала эпиграф, который я тогда выбрал — слова мрачного философа Эмиля-Мишеля Чорана: «…свыкшись с ужасным, мы переживаем сегодня сращение утопии с апокалипсисом. Обетованный „новый мир“ всё больше напоминает новый ад. Но мы с нетерпением ждем этого ада и даже считаем своим долгом поторапливать его приход».
Эта горькая истина раз за разом подтверждается историей. Несмотря на незаживающие раны Хиросимы и Нагасаки, человечество продолжает наращивать ядерные арсеналы. Несмотря на ужас Чернобыля и Фукусимы, по всей планете множатся сотни тысяч ядерных могильников. Все они — не что иное, как мины замедленного действия, заложенные под фундамент будущего.
Снова воцарилась пауза, тяжелая от осознания общности этих бед. — И масштабы этой угрозы растут по экспоненте, когда имеешь дело с современным атомом, — задумчиво произнес Айдар-тага. — Они разрастаются до размеров, которые разум отказывается осознавать. Трагедия Чернобыля — лишь первый звонок в этой симфонии предостережения.
Его мысль мягко подхватил Молдо-ава, вновь переводя взгляд на багряные склоны горы: — Знаешь, Расул, наш род зовут кара-кулами — хранителями и охранителями Тегерека. Но теперь ты видишь сам: эта мифическая гора и современный саркофаг над реактором — звенья одной цепи. Мы — стражи Зла, которое заперто в камне и бетоне. И неважно, пришло ли оно из древних легенд или из научных лабораторий — наша задача остается прежней: беречь мир от того, что спит внутри.
«А ведь в этом кроется вся соль истины», — пронеслось у меня в голове. Словно читая мои мысли, Каттабек-ава, директор местной школы и физик по призванию, внезапно воскликнул с воодушевлением. В его голосе звучал неподдельный пафос; чувствовалось, что этот человек бесконечно горд своей малой родиной и силой духа своих сородичей. Обернувшись к нам с Дамиром, он заговорил, чеканя слова:
— Вы люди образованные, грамотные, плоть от плоти академической среды. Имена Жолио-Кюри, Резерфорда и Бора для вас не пустой звук. Сцилард, Ферми, Курчатов, Мейтнер, Ган, Штрассман, Томсон, Оппенгеймер… Эта «могучая кучка» ядерной физики тридцатых годов заложила фундамент современной цивилизации. Каждый из них вложил свою искру в этот колоссальный костер науки, и сегодня трудно судить, чей вклад был весомее. Но за триумфом последовали Хиросима и Нагасаки — черные даты, принесшие мучительное осознание последствий. Человечество в ужасе отшатнулось от творцов смерти. Скажите мне прямо: как вы сами относитесь к этим людям?
Мы с Дамиром на мгновение растерялись от прямоты вопроса. Тяжелое молчание повисло над нами, прежде чем брат нашел слова.