Вера. Ставка на жизнь

— Волки? — с опаской спросила Вера.

— Похоже на то, — запыхаясь ответил Ветеран и ускорил шаг.

— Может заглянем в избушку деда Ивана? — предложил Череп. — Как рассветет, оттуда пойдем в кинотеатр.

— А далеко до его дома? — поинтересовался Миля.

— Почти пришли, — ответила Вера. — Еще пару кварталов, и мы на месте. Главное, смотрите в оба, в этом поселке могут обитать не только одичалые псы.

Пройдя еще два квартала полуразрушенных, разворованных дач, наконец они вышли к домику деда Ивана.

Калитка была распахнута, но никаких следов вокруг дома не было, а огромные сугробы выдавали длительное отсутствие хозяина. Дверь всё также была заперта навесным замком, как в день после самоубийства деда.

Ветеран расчистил снег от крыльца до дровяника. Миля принёс дрова и зажёг печь. Комната постепенно наполнялась теплом. На плите зашумел чайник, тая лёд внутри.

Вера зажгла большие свечи, подаренные когда-то деду, и растерянно топталась на месте, вспоминая события в этом доме.

Под ногой она ощутила бугорок. Наклонилась, отдернула вязаный половик. Под ним оказалась маленькая дверца с металлическим колечком вместо ручки. Она потянула за него, и люк подполья открылся.

Вера направила фонарик внутрь и ахнула. Яма оказалась глубокой, по периметру стояли стеллажи с ящиками картошки и банками солений, компотов и варенья. На верхних полках виднелись мешки с мукой и сахаром.

— Охренеть! — вырвалось у неё.

— Ого! А дед-то молодец... Как знал... Готовился... — ответил Череп на восторженный возглас Веры, заглянув в дыру пола. Его голос звучал задумчиво и восхищённо.

— Да что ты вообще понимаешь в людях, рожденных в СССР, — грустно сказал Лютый. — Они всегда готовились к худшему, даже в мирное время. Никогда не видел, чтобы кто-то на даче действительно отдыхал, — бородач кряхтя опустился на пол, свесив ноги в напольный проем. — Те, кому повезло с огородами и садами, по осени стихийно делали заготовки из урожая, — вздохнув, он спустился по ступенькам в подпольное хранилище.

— Сейчас пожарим картошки... С маринованными огурчиками... М-м-м, — бормотал он, выбирая клубни.

Выбравшись из подземного склада деда Ивана, он поставил на край печи банку с огурцами, чтобы они оттаяли, и начал чистить картошку.

— Смотрите, лестница на чердак! — воскликнул Ветеран из сеней и, подгоняемый любопытством, начал подниматься.

— Жалко деда, хотя я его почти не знала... — снова вспомнив расслабленное тело деда Ивана на стуле с простреленной головой, она вздрогнула, взглянула на плохо отмытые пятна крови и отвернулась.

— Да... — задумчиво протянул Миля, перехватив её взгляд.

Над головой раздались шаги. Потолок, вздрагивая, поскрипывал, и через щели сыпались мелкие опилки.

Лютый выругался и попытался прикрыть руками сковороду с картошкой, которая уже тихонько шкворчала на плите:

— Ну да, как раз приправы не хватало... Черт тебя дери...

— Ты провалишься! Слезай оттуда! — Череп поднял голову и громко крикнул в потолок.

— Сейчас! Я кое-что нашёл! — раздался приглушённый голос Ветерана сквозь хлипкое перекрытие.

Он осветил фонариком захламленный чердак и заметил в углу прямоугольную металлическую коробку. На ней была крупная ручка для настройки частоты, цифровая шкала, переключатели диапазонов и разъемы.

Он с трудом подтащил к себе тяжелую коробку из хлама. За ней потянулись провода, и все, что было навалено сверху, посыпалось на пол. Поднялся столб пыли. Ветеран чихнул в своё плечо, но коробку не выпустил.

— Это трансивер, я в детстве такой же собирал, — спускаясь по лестнице, говорил он.

С победным выражением лица он поставил аппарат на стол. Смахнул толстый слой пыли с металлического корпуса и внимательно осмотрел устройство.

Ветеран ловко разобрался с проводами, щелкнул тумблером и начал крутить ручку. Приставив к уху наушник, он медленно просканировал все волны, но в эфире раздавались лишь писк и шипение.

— Как будто мы одни в этом мире... — задумчиво произнес он и выключил трансивер.

— А может, туда усилок воткнуть или ещё что? — рассматривая коробку, предложил Миля.

— Да он неплохо упакован, потом посмотрю, что можно сделать.

Ребята плотно поужинали хрустящими солеными огурцами и жареной картошкой, после чего отправились спать.

Миля и Ветеран остались на дежурстве. Им хотелось разобрать этот агрегат, хотя без паяльника это было бесполезно.

Когда они осторожно сняли короб, на них нахлынули воспоминания детства. В 90-х они собирали и дорабатывали такие трансиверы по книге Я.С. Лаповка. Это было самое популярное руководство того времени, задавшее стандарт для тысяч радиолюбителей.

Всю ночь они работали: крутили гайки, меняли детали, спорили и обсуждали, как лучше сделать. Утром, когда все проснулись, они с гордостью показали, на что способна их чудо-радиотехника.

Все собрались у стола, склонившись над приёмопередатчиком. Сквозь ровный белый шум (тот самый широкополосный фон, знакомый каждому радисту) прорывались резкие щелчки — импульсные помехи, будто кто-то щёлкал выключателем где-то очень далеко.

Миля нажал на тангенту и коротко бросил в микрофон: «Есть кто-нибудь? Приём!». В наушниках на мгновение стало тихо, но потом снова вернулся белый шум с редкими щелчками. Через несколько секунд сквозь этот шум начали пробиваться обрывки слов: «...верь... ну... нас...». Затем снова затрещали помехи.

— Приём! Приём! Где вы? — Миля не сдавался. — Кто-то пытается пробиться! — он поднял сияющие от радости глаза на друзей. — У нас получилось!

— Уже что-то, — поддержала Вера.

— Паяльник нужен... Ладно, хватит. Нужно поесть и выдвигаться, скоро рассвет, — Ветеран с досадой щелкнул выключателем и отключил батарею. — Вернемся — снова попробуем.

Эпизод 20

День сменялся ночью, и снова днём. Лысый лежал на старом, вонючем тряпье. Его то колотило от холода, то бросало в жар, покрывая испариной. Раны воспалились и отчаянно болели.

Буржуйка давно погасла и быстро остыла. В гараже стало холодно, но Лысый метался в бреду и ничего не замечал.

Маркус неподвижно лежал и смотрел на него из-под фуфайки. Его трясло, а голодный желудок, прильнув к позвоночнику, не переставал урчать.

В доступе не было ни еды, ни воды. Только снег, заметенный ветром в щели дверей, спасал пса от обезвоживания.

Он поднялся и, с трудом передвигаясь в старой фуфайке, подошел к человеку. Изможденный голодом и холодом, он лег на него, прижавшись всем телом. На какое-то время ему стало теплее.

Лысый согрелся, расслабился и ощутил, как его окутывает нечто теплое и уютное, словно он снова оказался под тяжелым, мягким одеялом в детстве.

В бреду он то убегал с горящей лесопилки под свист пуль, то выбирался из разрушенной тюрьмы, где незадолго до землетрясения они подняли бунт.

Он вдруг оказался в бункере, где видел обнаженные тела танцующих женщин. Жадно пил воду во сне, но никак не мог утолить жажду.

Сквозь бред он заставил себя проснуться и открыть глаза: на его груди лежала собака. Лысый застонал. Маркус поднял голову и встретился с ним взглядом.

— Мы же тут сдохнем с тобой... — прошептал человек потрескавшимися губами. — Надо идти... Мне нужны лекарства... — Он потянулся за рюкзаком, вытянул оттуда пачку галет и реторт-пакет с рисом и курицей. Выдавил себе в рот немного, закусил галетой, остальное отдал псу.

— Пойдем гулять? — тихо спросил он у Маркуса, и тот сразу же навострил уши, завилял хвостом и слез с него.

Собрав последние силы, Лысый привязал ремень к ошейнику пса. Он сложил вещи в рюкзак и с трудом открыл дверь, занесенную снегом за три дня. Вместе они вышли из гаража и направились к бункеру.

Маркус знал дорогу, но не спешил бежать. Путь был долгим и изнурительным. Усталость сковывала ноги, и казалось, что они вот-вот подкосятся. Путники с трудом передвигались, едва не падая в снег.

Пёс принюхался и начал беспокойно скулить, приближаясь к старому лесовозу. Он остановился, словно почуяв неладное. Лысый брёл вперёд, еле волоча ноги, и не замечал насторожившегося пса.

Когда он поравнялся с обгоревшим остовом громадного грузовика, его резко ударили по затылку. В ушах зазвенело, перед глазами потемнело, и он рухнул на спину, потеряв сознание.

— Эх... Жаль собаку не поймали... Хороший был бы гуляшик! — картавя, говорил голос в темноте.

— На первое время и этого хватит, а там, глядишь, и ещё что найдем. Да ты тащишь или нет? Давай! Напрягись! — просипел ещё чей-то голос.

Звенело в ушах, словно голову засунули в колокол, в который непрерывно били.

Лысый с трудом открыл глаза. Сначала перед ним мелькали звездочки, но вскоре он осознал, что его тащат по снегу на волокушах. Связанные руки за спиной онемели, ноги не чувствовали холода, но он понимал, что и они крепко связаны. Лысый решил притвориться, что все еще без сознания, и прислушаться к их разговору.

— Хозяин будет доволен... — пыхтя, произнёс Кортавый.

— Да заткнись ты! Тащи уже! — вновь прикрикнул на него Сиплый.

Не понимая о чем они говорят, он вновь отключился.

В то время Маркус, ничуть не расстроенный потерей напарника, отправился к бункеру. Он дошёл до тропинки, и путь стал немного легче. Израненные подушечки лап кровили. Всё тело била мелкая дрожь. Пёс замерзал. Его мучил голод и жажда, но больше всего ему хотелось спать.

Смеркалось. Тропинка привела его к массивным запертым дверям.

Он обречённо сел возле входа и принялся лаять из последних сил.

Север дежурил у двери. Проводив друзей и кутаясь в бушлат, он курил прислонившись спиной к перилам лестницы. Услышав лай, он замер и закашлялся от неожиданности: «Маркус?» — промелькнуло в голове.

Он прикусил сигарету и бросился вверх по ступенькам. У входа снова прислушался. На улице, за массивной дверью, действительно кто-то тихо скулил и лаял.

Он ещё немного помедлил. «А вдруг это одичалый пёс?» — подумал он и распахнул дверь вопреки мыслям.

— Ё-моё! Бродяга! Не может быть! Ты живой! — не веря своим глазам, он подхватил истощенного пса на руки и понёс в медблок. — Лиза! Сюда! Быстро! — кричал он на ходу.

Ворвавшись в палату к Седому, он на миг застыл в дверях, соображая, куда положить собаку.

Толик подскочил на локтях и кивнул на свою кровать. В комнату забежала Лиза, удивлённо хлопая глазами.

— Я поставлю ему раствор рингера, — сказала она увидев пса. — Принеси грелку и что-нибудь поесть! — выбежав из палаты прокричала она на ходу.

— Всё хорошо будет... Ты дома, я с тобой... — приговаривал Седой, гладя и обнимая Маркуса. Он укутал его своим одеялом. Север принёс тарелку каши с тушенкой и горячую грелку.

Пёс немного поел, согрелся и прикрыл глаза. Он в безопасности.

Лысый очнулся в темном, холодном помещении. Эхом разлетались шепотки и голоса. Кто-то плакал и причитал. Где-то трещал костер, немного освещая огромный холл. Пахло сыростью, человеческим потом и фекалиями.

— Где я? — тихо спросил он в темноту.

— Ты тут, — ответил чей-то шепот.

— Где тут? — не понял Лысый и, оглядываясь по сторонам, пытался рассмотреть что-нибудь.

— Не привлекай внимание — дольше проживешь, — ответил ещё чей-то шёпот, уже с другой стороны.

— Я ранен. Мне нужны лекарства, — прошептал Лысый.

— Ты всё равно умрешь. Никто не поможет тебе, — шептал кто-то в темноте.

— Думаешь тебя поймали, что бы полечить и отпустить? — ухмыльнулся второй шепот.

— Да вы можете объяснить мне, что происходит? — отчаянно крикнул Лысый, и вместо ответа на его вопрос резко воцарилась тишина.

Прекратились все шепотки и бубнящие разговоры вполголоса. Стало не по себе. Мурашки бегали по спине и затекшим ногам.

Он попробовал расслабить веревки, но попытка не увенчалась успехом. Кто-то очень умело завязал узлы, которые можно было только разрезать.

— Смирись, тебе конец... — прошептал опять кто-то.

Эпизод 21

Вера уютно устроилась у печки и уснула глубоким сном. Ей снился маленький Маркус с милой мордашкой и виляющим хвостиком. Она нежно гладила его и обнимала.

Громкий звук вырвал её из сна. Она открыла глаза: Лютый подкладывал дрова в печку.

— Хочу натопить, чтобы дом не промерз, когда вернемся, — оправдывался он, заметив, что разбудил её.

— Уже пора? — Гаранина потянулась.

— Да. Успела поспать? — спросил Череп, надевая свитер.

— Значит, всё по плану? Вы в кинотеатр, а мы с Лютым в больницу? — уточнила она сонным голосом.

— Главное лес пройти, а там разойдемся. Проверьте оружие. Одичалые ночью выли неподалёку... Не нарваться бы на них... — пробормотал Лютый.

Все щелкнули затворами и магазинами. Они потушили свечи, взяли рюкзаки и вышли, закрыв дверь на замок.

Друзья направились мимо леса в сторону развалин, которые были когда-то городом — теперь это были просто серые руины, похожие на зубы, торчащие из земли.

Ветви скрипели в темноте, будто кто-то невидимый перебирал старые кости. Начиналась метель. Острые снежинки кололи глаза, оседали на ресницах ледяными крупинками, и приходилось то и дело встряхивать головой.

Ветер быстро заметал следы, стирая их с земли, будто и не было здесь никого. До развилки добрались без происшествий — и это само по себе казалось странным, словно тишина была не доброй, а выжидающей.

— Ну всё, проверим больницу и сразу к вам. Никуда не уходите из кинотеатра! Если до вечера не придём — не поминайте лихом! — прокричал Лютый напоследок, перекрикивая нарастающий вой ветра.

Рассвет подкрался серым, будто не хотел будить этот мёртвый город. Вера с Лютым шли по разрушенным улицам, где каждый шаг отдавался хрустом битого стекла и ржавой проволоки. Рухнувшие балконы лежали на асфальте, как вытянутые когти убитого монстра.

Лютый пошёл первым, не поднимая головы, только время от времени коротко оглядывался, прислушиваясь.

Больница стояла впереди — полуразрушенная, с выбитыми проёмами, похожими на пустые глазницы. С фасада свисали остатки вывески, и буквы «БОЛЬНИ…» покачивались на ветру.

Они вошли осторожно, прислушиваясь к каждому шороху. Внутри пахло пылью, гнилым деревом и чем-то кислым — запахом долгого запустения.

В коридоре валялись развороченные шкафы, ящики с карточками, куски пластика. Лютый пнул ногой пустую канистру — звук прокатился по пустому пространству и затих где-то в глубине здания.

В бывшей приёмной они нашли то, что искали: коляску. Старая, с проржавевшими спицами и ободранной обивкой, она выглядела так, будто сама вот-вот рассыплется. Но колёса были целыми, и это уже что-то.

— Берём, — коротко бросила Вера. — И уходим.

Но уйти не успели. Из дальнего крыла донёсся слабый звук — не шорох, не скрип, а что-то похожее на сдавленный выдох. Они замерли, потом медленно двинулись туда, откуда пришёл звук.

За обвалившейся стеной, в бывшей палате, лежал человек. Его придавило обломками плиты и балки.

Плита лежала наискось — не всей массой, а углом, и это было их единственной надеждой. Человек под ней хрипло дышал, пальцы его слабо сжимались и разжимались, будто он цеплялся за воздух.

— Он жив! — выдохнула Вера, припав ухом к щели между обломками. — Дышит!

Лютый быстро оценил положение: плита опиралась на перекошенную балку, а под ней чудом остался небольшой проём. Если действовать правильно, можно было приподнять край и вытащить человека, не обрушив остальное.

— Тихо, не дёргайся, — сказал Лютый прямо в щель, стараясь говорить ровно, чтобы голос не дрожал. — Мы тебя вытащим. Только не шевелись сильно — тут всё держится на честном слове.

Они действовали быстро, но без суеты. Лютый принёс из коридора тяжёлые металлические стойки от старой кровати — их можно было использовать как рычаги. Вера нашла в развороченном шкафу плотные брезентовые куски — ими прикрыли острые края обломков, чтобы не порезать человека при вытаскивании.

— На счёт «три» — поднимаем, — скомандовал Лютый. — Плавно, без рывков. Держим!

Раз, два, три… Металл скрипнул, плита едва заметно сдвинулась, освобождая плечо и грудь. Человек застонал, но не потерял сознание — это был хороший знак. Ещё один медленный подъём, и вот уже можно было просунуть руки, ухватить его под мышки, потянуть.

Когда его наконец вытащили, он закашлялся, хватая ртом воздух, и тут же попытался что-то сказать, но голос не слушался.

— Всё, всё, лежи, — Лютый опустился рядом, придерживая его за плечо, чтобы тот не пытался встать. — Ты жив. Ты выбрался.

— Понемногу, по глотку, — Вера вынула из рюкзака термос с чаем и, придерживая его голову, поднесла к губам.

— Ты кто? Как тут оказался? — недоверчиво спросил Лютый, отдышавшись.

— Игорь Сергеевич, будем знакомы, — он протянул Лютому руку, — спасибо вам! Я уже думал, что навсегда тут останусь. Я когда-то работал здесь...

— Ты врач? — с надеждой в голосе спросила Вера.

— Хирург...

— Почему ты тут один? — пожав ему руку, спросил Лютый.

— У нас была группа из семи человек. Медсестры, я и пациенты. Мы приводили их сюда и лечили. Жили в подвале. Там тепло и есть вода. Если коротко — кто-то ушел, кто-то погиб.

— У вас есть отопление? — Лютый удивленно поднял бровь.

— Есть, конечно! Здание старое, но всегда было теплое. Вот только снега навалило, и балка не выдержала. Я хотел чем-нибудь подпереть, а она рухнула и придавила меня. Со вчерашнего дня пролежал тут.

— Погоди... И давно ты тут один? — закручивая крышку термоса, спросила Вера.

— Да уж с неделю где-то.

— Почему не ушел? — поинтересовался Лютый.

— Я пока не придумал куда мне идти... Да и привык я тут уже...

— Пойдем с нами. Мы живем в бункере, — предложила Гаранина.

Лютый одернул Веру.

— Ну а что? — она пожала плечами. — Я ему верю.

— Ладно, а можно взглянуть на котел отопления? Дело в том, что мы ищем кое-какую деталь...

— Да, я покажу.

— Встать-то сможешь? — Лютый поднялся и протянул врачу руку.

— Сейчас и проверим, — ухмыльнулся тот, крепко обхватив протянутую руку, он сморщился от боли и потихоньку встал.

Они помогли врачу спуститься в подвал. Старые ступени скрипели под каждым шагом, а в воздухе витал запах сырости и пыли, смешанный с едва уловимым духом гари — будто здесь ещё недавно горел огонь.

Подвал оказался не просто убежищем, а маленьким, выстраданным миром. Вдоль стен стояли раскладушки, кое-где накрытые потрёпанными одеялами, между ними — ящики, служившие столами. В углу виднелся самодельный очаг, над которым висели закопчённые кружки. Но главным здесь был котёл — массивный, чугунный, с толстыми рёбрами и тяжёлой дверцей, которую, казалось, можно было использовать как щит. Он стоял у дальней стены, будто сторож этого подземного уюта.

Игорь Сергеевич подошёл к котлу, провёл ладонью по его боку, словно здороваясь со старым знакомым, и тяжело вздохнул.

— Вот он, мой спаситель, — тихо сказал он. — Он грел нас всех. Тут даже вода была тёплая — не кипяток, но хоть руки помыть.

Лютый обошёл котёл кругом, присел, присмотрелся к фланцам и патрубкам, потрогал стыки. Его взгляд был цепким, изучающим, будто он пытался прочесть в этих ржавых швах историю здания.

— Не подойдёт, — наконец буркнул он, выпрямляясь и вытирая пальцы о рукав. — У нас в бункере система другая: трубы тоньше, давление выше, а тут всё на массивных соединениях. Да и клапан у него такой, что нам не вставить. Если только целиком тащить, но он весит как лошадь.

Вера подошла ближе, наклонилась, разглядывая шкалу манометра с треснувшим стеклом.

— А если снять какую-то часть? Может, насос или что-то ещё?

Игорь Сергеевич покачал головой:

— Насос тут и не предусмотрен. Это старый тип — гравитационная система. Вода идёт сама, по уклону. У вас в бункере не так работает.

Гаранина прикусила губу, посмотрела на Лютого, потом снова на врача.

— Значит, детали не будет, — подытожил Лютый, не скрывая разочарования. — Но зато мы спасли тебя. Это главное.

— И я за это вам безмерно благодарен, — кивнул Игорь Сергеевич. Он помолчал, оглядывая свой маленький, опустевший мир.

— Я всё ждал, что кто-то вернётся. Думал, Гена придёт с подмогой… Или хоть кто-нибудь. А потом понял, что ждать больше некого, — в его голосе прозвучала тихая горечь.

Вера хотела что-то сказать, но Лютый едва заметно качнул головой — не сейчас. Вместо этого он подошёл к врачу, посмотрел ему прямо в глаза.

— Ты тут больше не останешься. Мы заберём тебя. Бункер не дворец, но там есть еда, тепло и люди, которые не бросят.

Игорь усмехнулся, но в этой усмешке не было насмешки — только усталость и странное, почти забытое облегчение.

— Ладно, — сказал он, опуская плечи, будто сбрасывая с них тяжесть недельного одиночества. — Я не против. Только дайте мне взять кое-что.

Он подошёл к одному из ящиков, откинул крышку и достал потрёпанный блокнот и стетоскоп — тонкий, с потемневшими трубками.

Затем он остановился у старого металлического шкафа, который стоял в углу подвала, будто прирос к полу. Врач потянул на себя тяжёлую дверцу — та протестующе скрипнула, но поддалась. Внутри, на полках, лежали свёртки — он бережно развернул один из них, будто проверяя, всё ли на месте.

— Без этого я там буду не врач, а просто лишний рот, — тихо сказал он, будто оправдываясь.

Он достал компактный набор хирургических инструментов: зажимы, скальпели, пинцеты, иглодержатель, мотки шовного материала — всё было уложено в плотный чехол с отделениями, прошитый толстой нитью.

Вера хотела помочь нести, но Игорь покачал головой:

— Он не тяжёлый. А вот без него… — он не договорил, но все и так поняли.

К набору он добавил тот самый потрёпанный блокнот и стетоскоп — и теперь это уже не выглядело как случайный скарб, а как профессиональный минимум, собранный человеком, который слишком хорошо знает, что может понадобиться в любую минуту.

Лютый молча кивнул, будто оценил эту собранность: не барахло, не сувениры, а то, чем можно спасать жизни.

— Тогда идём, — коротко бросил он. — Дорога неблизкая, а темнеть начнёт скоро.

Когда они поднялись наверх, в сырой, холодный вестибюль, метель уже утихла, и сквозь рваные тучи пробился бледный луч солнца, скользнувший через разбитые проемы по полу и на мгновение осветивший их лица.

Лютый молча подкатил старую инвалидную коляску к выходу из больницы — ржавые колёса скрипнули на обломках плитки, будто противились самой идее снова возить человека.

— Это для Седого, — коротко пояснил он, когда врач шагнул ближе и прищурился, разглядывая потрёпанную конструкцию. — Он в бункере лежит, не ходит. Что-то со спиной случилось — упал неудачно. Мы думали, хоть так его можно будет куда-то вывезти, если придётся.

Лицо Игоря оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то жёсткое — не раздражение, а профессиональная уверенность, которая не терпит поспешных решений.

— Не надо, — наконец сказал он, глядя Лютому прямо в глаза. — Коляска — это костыль. А у Седого не ноги отказали. Я видел такие случаи ещё до всего этого. Если я правильно понял, о чём речь, то у него, скорее всего, компрессия спинного мозга. Это не просто «не ходит» — это давление, которое надо снимать. И пока оно есть, любая тряска, любой толчок только добьют его.

Вера, стоявшая чуть позади, нервно сжала край куртки.

— Но мы же не собирались его гонять по улицам… Просто чтобы не лежать всё время.

Врач мягко, но твёрдо покачал головой:

— Главное — не двигать без понимания, что происходит. А я понимаю. У меня был пациент с похожей травмой — я его оперировал. Не в таких условиях, конечно, но принцип тот же. Если есть хоть малейший шанс снять компрессию и дать нервам восстановиться, надо его использовать. Не на коляске его спасать, а на столе.

Лютый нахмурился, будто каждое слово врача сталкивалось с его собственным опытом выживания, где «шансы» и «столы» были роскошью.

— У нас в бункере нет операционной, — проговорил он, словно проверяя эту мысль на прочность. — Есть стол, лампа, спирт и бинт.

— Этого хватит, чтобы начать, — спокойно ответил Игорь. — Мне нужно освещение, стерильность, хотя бы минимальная, и чтобы никто не мешал. Остальное — дело техники и времени. Я не обещаю чудес, но я обещаю, что не сделаю хуже.

Он шагнул к коляске, положил ладонь, возвращая её на место, в тень коридора.

— Оставьте её здесь. Если потом понадобится — вернёмся. Но сначала я должен его осмотреть.

Лютый медленно кивнул, не столько соглашаясь, сколько принимая ответственность за это решение.

— Сейчас идём в кинотеатр к ребятам, найдём деталь для котла и пойдём в бункер.

— В кинотеатр? — с ужасом в голосе спросил врач. — Туда нельзя! Там опасно!

Лютый с Верой переглянулись.

— Расскажешь по дороге, — отмахнулся от него Лютый и направился к выходу.

Они вышли из больницы, и ветер, уже не такой злой, как с утра, тронул их лица — словно город, уставший от метели, наконец выдохнул и позволил им уйти. Игорь в последний раз оглянулся на серые стены, а потом решительно отвернулся.