- -
- 100%
- +
В зеркале вижу лицо. Есть лица куда выразительнее, но это лицо мне нравится. Или я к нему привыкла? Казалось бы, ничего необычного: нос как нос, губы как губы. А в целом, по-моему, симпатично. Правда, хмуро и пучок грязных волос портит вид. Никуда не выхожу уже неделю. Вижу грудь, талию. Поворачиваюсь спиной. Ужас. Вереница багровых пятен от шеи до копчика. Воспаленные, зудящие, местами кроваво-красные, местами гнойно-белые, они плодятся и плодятся, с каждым днем уродуя все больше участков моего тела. Замечаю новые на руках. Еще и эта дырка в спине. «Мы возьмем у вас совсем немного кожи». Немного! В нее хоть серьги золотые прячь. Отвратительное зрелище. Ни за что бы не обняла себя, будь я не я. Но я – все же я, а собой почему-то не брезгуешь. Отчего так? Надеваю халат и иду в спальню.
В спальне у меня ничего примечательного: кровать, тумбочка, окно. Только картина удерживает взгляд. С грустью ложусь на кровать и рассматриваю. На табурете, застеленном белоснежной тканью, вполоборота сидит обнаженная девушка. Копна блестящих черных волос опускается чуть ниже плеч. Как талантливо передан этот блеск волос, их объем и чистота! Она сидит, скрестив ноги, их почти не видно. Зато хорошо видно спину. Сияющая кожа ее спины пробуждает мое восхищение. Тени изящно подчеркивают плавность изгибов, ведущих к манящему уголку ягодиц. Но даже упругая грудь, ненавязчиво прельщающая своей молодостью не завораживает меня так, как красота ее здорового, чистого тела. Что может быть проще? И что может быть лучше? Закрываю глаза. Страшные диагнозы, многочисленные анализы, их не подтвердившие, безрезультатное лечение, бессилие врачей… Нужно с этим жить. Да, нужно научиться с этим жить – именно так он сказал мне в нашу последнюю встречу, когда я работала натурщицей.
Год назад я позировала обнаженной. Посмотрев в интернете несколько художественных институтов столицы, отправилась в один из них. В отделе натуры меня предупредили, что позировать не легко, будут отекать и болеть ноги. После небольшого собеседования начальница отдела добавила: «Старайся поменьше общаться с другими натурщиками. Не все они в здравом уме». Предостережение меня удивило, но не напугало, потому что меньше всего мне хотелось общаться с другими обнаженными. Как оказалось, большинство натурщиков позируют не от хорошей жизни. В художественных институтах за обнаженную натуру платят несправедливо мало – около ста двадцати рублей за час. Поэтому позировать в основном идут те, кому больше ничего не остается, как работать за копейки, кто ничего не умеет или ограничен в возможностях. Среди натурщиц попадаются порой молодые и красивые девушки, но долго в институте они обычно не задерживаются. Часто это студентки заочницы других вузов, ищущие подработку. Ни к одной категории я не относилась. Ни деньги, ни работа, ни даже изобразительное искусство меня не интересовали. У меня была своя цель.
Я пришла в институт к девяти утра, ровно за пол часа до начала занятий. Меня определили в мастерскую станковой графики, заведовал которой профессор Иван Александрович Донской, а встретил меня старший преподаватель мастерской – молодой и стеснительный Даниил Максимович Богушевский. Он провел меня в мастерскую и попросил переодеться в халат. В углу стояла ширма, за которой переодевались, хранили личные вещи и отдыхали натурщики. Пока я возилась с вещами, молодой преподаватель возился с тканью, создавая постановку.
– Выходите, пожалуйста, давайте попробуем.
Я вышла из-за ширмы и увидела у стены большой черный пьедестал со стулом на фоне белой ткани.
– Если вы готовы, то раздевайтесь, пожалуйста, и садитесь на стул.
– Я готова, как садиться?
– Как вам удобно. Попробуем несколько вариантов, позже подойдет профессор и утвердит итоговый.
В мастерской мы были вдвоем, за дверью уже собирались студенты. Сейчас я должна была полностью обнажиться перед незнакомым мужчиной, а затем и перед другими чужими мне людьми. Но в ту минуту мои мысли занимали только безобразные коричневые пятна на шее и спине. Я не стыдилась обнаженного тела, я стыдилась несовершенного тела.
– Можно я распущу волосы?
– Можно.
Рассчитывая, что волосы спрячут часть пятен, я распустила косу, сняла халат и села на стул, торжественно возвышающийся на пьедестале. Несколько секунд преподаватель рассматривал меня молча. Я уселась лицом к нему, спиной к стене, так, чтобы он не увидел обезображенных участков моей кожи.
– Вам удобно будет сидеть в этой позе сорок пять минут?
– Думаю, да, – от начальницы отдела натуры я уже знала, что натурщики позируют шесть уроков по сорок пять минут.
– Хорошо, я сейчас позову Ивана Александровича. Подождите, пожалуйста, – молодой преподаватель вышел. По голосам за дверью я поняла, что студентов прибавилось, однако, никто из них не входил в мастерскую. Меня переполняло волнение. Что я делаю? Где я? В неизвестном месте сижу совершенно голая и жду людей, которые будут на меня смотреть. И не просто смотреть, как прохожие в метро, а всматриваться, изучать и что-то думать о том, что увидели. Я услышала стук своего сердца, в висках неприятно загудело, над верхней губой стало влажно. От напряжения поза, в которой я не просидела и пяти минут, уже оказалась страшно неудобной. Но несмотря на страх, волнение и стеснение, мне нравилось находиться в мастерской, магическим образом растворяющей любого вошедшего в творческой атмосфере. Мольберты, ткани, холсты, грудой завалившие батарею, разбросанные эскизы – все мне казалось необычным, и даже пыль, покрывая подоконник плотным слоем, вносила свою долю магии.
Дверь открылась. От резкого звука мое сердце чуть было не вывалилось на черный пьедестал. В мастерскую неторопливо вошел высокий мужчина в очках. Он размеренно дошел до середины комнаты, повернулся ко мне лицом и внимательно посмотрел. На его лице медленно появлялась улыбка. Ивану Александровичу на вид было прилично за шестьдесят. Седая щетина округляла его худощавое лицо, а сутулость придавала общему виду ту значительную долю благородства, с какой неспешно расхаживают признанные мастера.
– Добрый день, – прошептала я.
– Добрый, добрый! И какими судьбами к нам такую девчонку занесло? – задорно произнес он. «Девчонка»! Конечно, для него я была «девчонкой», неизвестными ветрами судьбы заброшенной на этот стул. Давно ко мне так не обращались, поэтому я смутилась, ответив лишь скромной улыбкой. Все-таки, в его «девчонка» чувствовалось что-то теплое и доброе.
– Даниил Максимович, в целом постановку одобряю, но хорошо бы открыть вот эту точку со спины. Девчонка, тебя как зовут?
– Александра.
– Сашенька, а можешь еще немного развернуться к двери?
– Да, конечно. Так?
– Да, да, отлично, – он подошел ко мне ближе. – Вот здесь хорошая точка со спины, Даниил Максимович, посмотри. Кто-нибудь обязательно здесь встанет, я даже знаю кто. А если ногу на ногу положишь, будет удобно?
– Да.
– Вот, так-то лучше, Сашок. А волосы собрать можешь?
Меня окатило холодным потом. В висках застучало. Я повернулась к Ивану Александровичу и робко сказала:
– Не могу. У меня там некрасиво.
Он сделал бровями жест удивления и развел руки в стороны.
– Это чего у тебя там, девчонка, такого некрасивого может быть? Нет, ты слышал, Даниил Максимович? – Даниил Максимович улыбнулся.
– У меня некрасивые пятна на спине, как здесь, – я указала рукой на скопище пигментных пятен у копчика.
– Какие еще пятна? Изгиб красивый вижу, ягодицы тоже вижу, а пятен никаких не вижу. Даниил Максимович, посмотри, пятна какие-то придумала.
Молодой преподаватель подошел к профессору и с улыбкой сказал мне:
– У вас ничего нет, не переживайте.
Я была в замешательстве. То ли они правда ничего не видели, то ли успокаивали меня.
– Я не хочу собирать волосы, извините.
– Ну и ладно, не будем расстраивать девчонку. Пусть рисуют так, – Иван Александрович направился к двери, ехидно улыбаясь.
– Некрасиво у нее там, говорит! – засмеялся он уже в коридоре. После ухода преподавателей меня ожидало новое испытание – в мастерскую вошли студенты, человек восемь. Они тихо поздоровались и принялись расхаживать по мастерской в поисках лучшего места для рисования. Пока они рассматривали меня, я рассматривала их. Помню голубоглазую шатенку в запачканных краской штанах. Нежная на вид, но с твердым взглядом уверенного художника, она без сентиментальности произнесла: «Красиво». Помню мрачного кучерявого парня с белой кожей и грустными глазами. Он положил на пол свой огромный рюкзак и прищурился, ненароком забавив меня получившейся гримасой. Возле него стояла девушка, ежеминутно поправляющая очки указательным пальцем. В ее образе было что-то готическое. Никогда не забуду еще одну студентку, сумбурную, пышногрудую блондинку. Суетливо разыскивая свои вещи, она одновременно так живо восхищалась постановкой, что, казалось, энергия ее голоса за пару минут заполнила все пространство мастерской. Незадолго до конца первого урока появился еще один студент, широкоплечий, длинноволосый юноша, образом похожий на викинга. Он поставил мольберт у окна и сразу взялся за набросок. Это был тот самый студент, предпочитающий рисовать моделей со спины. Расстояние между нами составляло не более полутора метров. Мне хотелось надеть халат, выйти из мастерской, сделать что угодно, лишь бы он не разглядывал мою спину. Но я сидела молча и неподвижно, когда внутри меня велась изнурительная борьба.
Позже со всеми ребятами я познакомилась поближе. Студенты художники, как и студенты любой другой профессии, все очень разные. Но я уловила одну особенность: девушки художницы со временем приобретают по-мужски твердую волю, в процессе работы их характер проявляется бойко и уверенно, а молодые люди смягчаются, их отличает кротость и по-женски утонченная вежливость. Может быть, искусство имеет уравнительную силу?
Итак, я стала работать натурщицей. Со мной заключили трудовой договор и стабильно выплачивали зарплату. Долго я не принимала это занятие всерьез. Спустя неделю даже хотела уйти, решив, что достаточно с меня баловства, у меня была другая работа, я училась в магистратуре и писала диссертацию. К тому же, неподготовленное к нагрузкам тело жаловалось – начались боли в спине и ногах. Но однажды ко мне подошел Иван Александрович и попросил зайти после работы в мастерскую преподавателей. К трем часам дня, закончив позировать на уроке живописи, я привела себя в порядок и постучала в соседнюю дверь.
– Сашок, заходи, заходи, садись, – озорно произнес знакомый голос. Иван Александрович сидел за длинным столом в центре большой комнаты. Все стены были украшены картинами, в каждом углу стояли старинные шкафы с атрибутикой для постановок: кувшинами, вазами, искусственными фруктами и геометрическими фигурами. Я села рядом с профессором.
– Угощайся. Тебе чай или кофе? – стол был завален фруктами, мясными и сырными нарезками.
– Спасибо, я пью чай.
– Давай-ка рассказывай, Сашок, какими судьбами ты к нам попала?
И я выдала правду. Сказала, что каждую зиму меня мучает неизвестная болезнь, из-за которой я стесняюсь своего тела, что периодами моя кожа покрывается безобразными воспалениями, и что с каждым годом их становится все больше. Пока эта дрянь не сожрала меня целиком, я пришла к художникам, чтобы они запечатлели меня до возможных ухудшений. Он внимательно выслушал, чуть приблизился лицом и холодно произнес:
– Ты, девчонка, только дрянь в себе способна увидеть? Пойдем, покажу тебе кое-что, – профессор взял мою руку и повел к стене с картинами.
– Посмотри на эту. Нравится?
– Очень! – я уставилась на тучную рыжую женщину, безмятежно лежащую на диване. Женщина была прекрасна.
– А ты когда-нибудь видела голых женщин килограммов под сто двадцать?
– Не видела. Но эта очень красива.
– Такой ее увидел Даниил Максимович. А как ты думаешь, у женщин под сто двадцать килограммов не бывает никаких пятен или, например, целлюлита?
– Здесь ничего нет. Женщина крупная, да, но очень красивая! Получается, что картина – всегда обман?
– Нет, девчонка, картина – это видение художника. Даниил Максимович увидел в этой женщине нечто большее, чем морщины, целлюлит и, хочу добавить, скверный характер. Красота всегда в большем. Люди привыкли считать красивым какой-либо конкретный предмет или несколько предметов, образующих нечто, на их взгляд, красивое. Например, красивый цветочный горшок или мужчина с красивыми глазами, торсом и плечами. Словно, красоту можно измерить, взвесить, словно, она неподвижна. Она же, девчонка, так подвижна, так жива, что практически неуловима. Невозможно однозначно сказать, где она в сию минуту. Как воробья ее не поймаешь. Красоту видишь, переживая тысячи мелочей вокруг. Разве скажешь, что эта картина красива, потому что у натурщицы красивые ноги? Или дело в диване, на котором она лежит? Нет, девчонка. Красота в большем и Даниил Максимович, улавливая множество независимых деталей, сумел создать из них целое, что мы и считаем красивым. И частью этой красоты является он сам. Не каждый способен видеть красоту. Понимаешь?
В тот день мы долго разговаривали. Иван Александрович делился комичными историями из жизни художников, рассуждал о предназначении искусства и расспрашивал о моей жизни. Он уговорил меня остаться в институте, и я осталась. Мне было интересно с ним, как ни с одним другим человеком. Пластичность его ума и нестандартное видение вещей не шли ни в какое сравнение с тоской моей молодости. Меня не покидало ощущение, что он моложе и энергичнее. Боясь показаться навязчивой, я обманула, что опаздываю на встречу и ушла. Уходить от него я, разумеется, не хотела.
Дни в институте проходили интересно. Я быстро подружилась с художниками, в основном с девушками. Пока мое тело каменело в неподвижности, ум открывал новый мир – мир творческих людей. Мы обсуждали работы Герасимова, Малевича, Шагала, философские взгляды на искусство Лифшица и спорили о том, можно ли восхищаться гениями, растоптавшими нравственные устои. «Плевать мне на его семейные драмы, он создал мировые шедевры!» – строго высказалась нежная на вид, но твердохарактерная Марго. «Он никогда не станет для меня примером в искусстве, так подло бросив детей», – не менее уверенно заявил Григорий, рисующий меня со спины. Даниил Максимович приносил в мастерскую книги с работами известных живописцев и рисовальщиков, и мы с ребятами рассматривали их на перерывах. «Почему ты считаешь это красивым? Что для тебя красиво, а что нет?» – спросила я Марго, когда мы изучали книгу с работами Пикассо. «Красота – это когда ни что не выбивается из целого. Для меня красота – это гармония». И, конечно же, мы сплетничали. Начальница отдела натуры не зря предупреждала меня держаться подальше от других натурщиков. Некоторые из них и правда были со странностями. «Иван Александрович в прошлом году утвердил постановку с двумя обнаженными натурщицами, пока мы их рисовали, они спорили из-за какой-то ерунды, а во время перерыва подрались», – сквозь смех рассказала сумбурная блондинка Ася. И я смеялась вместе с ней, не понимая, что меня смешит больше – история или заразительный смех. Девочки приглашали меня на выставки, вместе мы ходили обедать. Однажды, обедая в дешевом кафе недалеко от института, Марго завела такой разговор:
– Нам надо поскорее определиться с подарком для Донского.
– У него скоро день рождения? – поинтересовалась я.
– Да, шестьдесят девять исполнится. Девочки, есть идеи?
– А что там с хурмой? – педантично поправляя очки, спросила Лидия.
– С какой хурмой?
– Максим обещал привезти какую-то хурму полезную для людей с онкологией.
– Что? – ошарашенно уставилась я на Лидию.
– А ты разве не знала? У Ивана Александровича рак. Об этом все знают.
– Серьезно? Но он… он так хорошо выглядит, бодро. Девочки, я не верю, это правда?
– Да, – тихо произнесла Ася и посмотрела на меня успокаивающим взглядом. – Он периодически проходит химиотерапию и каждый раз, когда не приходит в институт, мы все очень переживаем.
Меня поразила эта новость. Я не могла поверить, что такой жизнерадостный человек давно ведет борьбу со страшной болезнью. А я, идиотка, с мировой тоской в голосе рассказывала ему о своих пятнах на спине. Даже не представляю, насколько ничтожными казались ему мои проблемы. Мне стало страшно. Я поняла, что больше всего не хочу, чтобы его не стало. Когда мы с Асей остались наедине, я призналась, что испытываю к Ивану Александровичу странные чувства. Как называется чувство, когда ты очень хочешь, чтобы человек просто был, когда приятно его видеть, слышать, но можно обойтись и без этого, лишь бы знать, что он существует? Ася не удивилась. Она относилась к людям с тяжелой судьбой, поэтому мое признание, как, наверное, и любое другое, не смогло ее поразить.
– Скажи ему, что он тебе дорог. Скажи, пока не поздно, – таким был ее совет.
В начале марта пошли слухи, что институт закроют на карантин в связи с пандемией. Но пока это были только слухи, работа в мастерской продолжалась. Мое тело уже привыкло к нагрузкам неподвижности, и я ответственно позировала по шесть часов в день, забыв о пятнах на спине. Григорий продолжал рисовать меня со спины и никому не показывал свою работу, снимая ее с мольберта и отворачивая к стене каждый раз во время перерыва. Бурлящее любопытство не давало покоя, но посмотреть на картину, которую художник нарочно прячет от чужих глаз, я не решалась. Я лишь внимательно слушала, как критикует и дает советы Григорию Иван Александрович:
– Вот здесь ты чего халтуришь? И почему девчонка у тебя завалилась? Давай, соберись. Вялый ты какой-то сегодня, Гриша, – Григорий молчал и скромно улыбался.
– Если ты не выспался, можешь пойти в четыреста пятую мастерскую, там стоит диван, отдохни, поспи, но чтобы рисунок был готов к четвергу.
В четверг состоялся просмотр. Студенты вынесли свои работы в просторный коридор и выставили их вдоль стены. Мне не терпелось увидеть работу Григория, и я присоединилась к студентам. Григория не было. Он всегда опаздывал на уроки, поэтому я не теряла надежды на то, что он все-таки придет. Из мастерской вышли преподаватели, просмотр начался. Прошло минут тридцать, Григорий не появился. Мне стало необходимо увидеть его работу, ведь он рисовал мою спину, обезображенную пятнами болезни, несколько лет мучающей меня. Как он нарисовал ее? Такими же уродливыми ему виделись несовершенства на моем теле, как и мне самой? Прошел час. Профессор критиковал последнюю работу. Григория не было.
– Всех посмотрели или еще кто-то остался?
– Остался Гриша. Он заболел, но его рисунок готов, в мастерской стоит. Принести? – спросил какой-то студент.
– Не надо, я сам посмотрю, – Иван Александрович пошел в мастерскую. Я последовала за ним. У окна стоял мольберт, который Григорий в своей скрытной манере повернул рисунком к окну. Когда я вошла, Иван Александрович молча рассматривал работу. Я не решалась присоединиться.
– Ну что, девчонка, нравится?
Пока я шла к профессору, прилив волнения вновь взбудоражил все у меня внутри. Наконец, я увидела картину. Глаза увлажнились слезами, а слова умирали на этапе мысли. Ни заговорить, ни расплакаться я не могла. Минуты две мы стояли молча.
– Что думаешь, Сашок?
– Думаю, что Григорий тоже способен видеть красоту.
– А как иначе? Этому мы здесь и учим, – Иван Александрович дружески дотронулся до моего плеча и улыбнулся так, как умел только он – с легкой насмешкой, игриво и по-юношески задорно. Заметив влажность моих глаз, резко сделался серьезным и добавил:
– То, что беспокоит в жизни, может сыграть на руку в искусстве. И здесь важно уметь видеть красоту. А в повседневности, девчонка, нужно научиться с этим жить, – профессор размеренно пошел к выходу, напевая какую-то веселую песенку, а я смотрела ему вслед, терзаясь от желания крепко обнять его.
Я не успела сказать Ивану Александровичу ничего из того странного клубка чувств, образовавшегося внутри меня за время нашего общения. Вечером Марго написала, что институт закрыли на карантин на неопределенный срок. Но для меня срок был вполне определенный. Я решила больше не возвращаться. Позже мне удалось связаться с Григорием, и он подарил мне картину. Каждый раз, глядя на нее, я думаю о профессоре, о здоровье которого узнаю у девочек. Он, как и прежде, жизнерадостен и энергичен. Впрочем, как и полагается человеку, способному видеть красоту.