II. Мир Кодея. Империя Эгле

Утренняя прохлада, заставляет поёжиться и спрятать ноги под одеяло. А лучик солнца, что проглянул через небольшое оконце под потолком, настойчиво пытается разбудить, возвещая о начале нового дня. Выглянув, тяжело выдыхаю, так как время постепенно приближается к восьми утра.

Сегодня я планировал выбраться в лес за травами… Надо найти гнус-траву — только её едкий, дегтярный сок способен отпугнуть мошкару, если растереть его по коже. Мох-сфагнум для мазей — его антисептические свойства бесценны. Игла Кочечума — костяной шип реликтового кустарника, идеальный инструмент для сложнейших операций и наложения невидимых швов. Смола плакучей лиственницы, чтобы мгновенно заживить раны и остановить кровотечение. И, конечно же, багульник. Его сладковатый, одурманивающий аромат — единственное, что поможет мне погрузиться в забытье.

Быстро позавтракав, выхожу из комнаты, тут же потягиваясь всем телом и поправляю сумку на плече.

— Старина Квейли! — Голос Мириата отвлекает от планов, возвращая к реальности. Парень появляется из-за поворота словно из ниоткуда. — Собираешься в Лес? — он останавливается и вытирает пот со лба. Его лицо раскраснелось от жары: он явно только что закончил обход периметра.

— Да, — я медленно поворачиваюсь к нему. Каждое движение даётся мне с трудом, словно я преодолеваю сопротивление невидимой воды. — Нужно пополнить запасы, пока есть такая возможность.

Я киваю на свой нож с костяной рукоятью и мешочек. Мириат неожиданно хмурится. На секунду его мальчишеское лицо становится пугающе серьёзным. В этом взгляде я вижу не уважение к старшему, а почти родительскую тревогу.

— Хорошо. Только будь осторожен, — он оглядывается на стену деревьев, которая начинается сразу за моими грядками. В его голосе слышится настоящая, неприкрытая опаска. — Если попадёшь в переплёт — я тебя отругаю, старик. Лично. — Он пытается улыбнуться, и эта широкая обезоруживающая улыбка на мгновение прогоняет тени с его лица.

— Иди уже, — отмахиваюсь я от него, скрывая за ворчанием невольное сочувствие. Продолжаю подниматься по ступеням, чтобы выйти на небольшую мощёною площадь перед замком.

Аксамат не похож на другие изящные дворцы. Это суровая кость, застрявшая в горле дикого Севера. Замок буквально вырастает из серого скалистого плато, окружённого бескрайним океаном тайги. Его башни — приземистые, тяжёлые, сложенные из грубо обтёсанных камней, поросших сизым лишайником. Здесь нет лишних украшений, только функциональность: узкие бойницы, массивные дубовые ворота, окованные железом, и высокие стены, по которым неустанно ходят дозорные.

Круглые башни, мощные контрфорсы, внутренний двор, где кузнецы до рассвета бьют по наковальням. Но вместо рыцарей в сияющих доспехах здесь живут люди в кожаных куртках и меховых плащах. Охотники. Те, кто защищает цивилизацию от того, что таится в глубокой тени между соснами.

Я прохожу мимо центрального колодца. Воздух здесь уже начинает прогреваться, предвещая удушливый полдень. Надо ещё посмотреть, как там дела с огородом…

Последние несколько недель Лес лихорадит. Я чувствую это кожей, как маг земли. Его обычно глубокое, умиротворяющее дыхание сменилось неровным, прерывистым эхом настроений. Иногда радостное, оно звенело в листве, как солнечные капли после грозы. Иногда тревожное, оно стонало в корнях, заставляя вибрировать саму почву под моими ногами.

Сначала деревья перешёптывались о появлении нового жителя, их голоса были полны любопытства и осторожной надежды. А совсем недавно их шёпот, густой и настойчивый, сосредоточился на появлении природного эльфа.

Я смотрю на свои грядки, мимо которых пролегает тропа в лес. На них без слёз не взглянешь. Капуста, обычно крепкая и сочная, сейчас едва выживает: листья пожелтели, края скрутились от непонятной болезни. Земля под ней кажется слишком горячей и истощённой.

Хотя взрослые маги природы способны творить немыслимое, объединяя камень и деревья в единое целое, в детстве это скорее катастрофа, чем благословение. Сила природного эльфа — это бесконтрольный выброс жизни. Сдерживать их неуёмную и взрывную натуру, которая влияет на всё вокруг, на саму Природу, — та ещё задачка. Но раз Лес до сих пор не подал никаких знаков, что ему нужна помощь, то мне не о чем беспокоиться. К тому же… Там ведь живёт он. Хранитель.

Я поправляю на плече мешочек из выделанной лосиной кожи. Поищу несколько ледяных камней в старых оврагах, чтобы хоть как-то охладить корни растений. Да и дома они не помешают — в лаборатории становится слишком душно.

Здесь, в тени мелколиственных берёз и вековых лиственниц, температура опускается всего на пару градусов, но влажность становится невыносимой. Мох под ногами хлюпает, выпуская струйки холодного, пахнущего торфом сока. Это преддверие царства вечной мерзлоты, которая скрывается всего в полуметре под слоем перегноя.

Я втираю в запястья и шею вязкий, угольно-чёрный сок гнус-травы. Запах дёгтя и горелой коры мгновенно окутывает меня плотным коконом. Здесь, насекомые не просто досаждают. Они охотятся. Гнус здесь способен за считанные часы обглодать до костей зазевавшегося путника. Но дёготь их отпугивает. Для них я теперь пахну мёртвым лесом.

Мои пальцы, привыкшие к тонкой работе, погружаются в податливую плоть сфагнума. Он здесь особенный — пушистый, пропитанный ледяной водой из подземных жил. Я аккуратно срезаю пласты, стараясь не повредить грибницу. Этот мох — милосердие земли; он вытянет гной и инфекцию из любой раны, не дав гангрене ни единого шанса.

Я двигаюсь дальше, вглубь сумерек, которые царят здесь даже в полдень. Моя связь с почвой позволяет мне чувствовать то, что скрыто от глаз Мириата и ему подобных. Под слоем перегноя и опавшей хвои я ощущаю железную хватку вечной мерзлоты. Она холодит мои подошвы, напоминая, что жизнь здесь — лишь тонкая плёнка на поверхности огромного ледника.

У подножия Кочечума — реликтового кустарника, ветви которого извиваются, словно застывшие в агонии змеи, — я нахожу то, за чем пришёл. Игла. Твёрдая, как обсидиан, и острая, как бритва. Эти костяные шипы не разъедают плоть, а срастаются с ней, позволяя накладывать швы, которые со временем превращаются в едва заметные нити магии и кожи. Я бережно укладываю несколько игл в кожаный чехол.

— Ещё немного, — шепчу я себе под нос. Мой голос звучит странно в этой тяжёлой, ватной тишине.

Я нахожу плакучую лиственницу. Её смола — «слезы севера» — густая и прозрачная, как мёд. Она мгновенно застывает, стоит ей коснуться тёплой крови. И, наконец, багульник. Его заросли одурманивают, голова начинает кружиться. Я собираю только верхние листья, те, что впитали в себя максимум яда и лекарства одновременно.

Но есть кое-что ещё. То, за чем я спускаюсь в низины, где туман стоит стеной даже в самую сильную жару. Камни холода. Это не просто галька. Это осколки древней породы, впитавшие в себя магию вечной мерзлоты. Я опускаюсь на колени и погружаю руки в ледяную болотную жижу. Пальцы почти сразу немеют, но я не отступаю.

Магия земли откликается на мой зов, указывая на твёрдые, пульсирующие холодом сгустки среди мягкого ила. Эти камни необходимы в лазарете: они снимают лихорадку, когда она грозит сжечь человека изнутри, и сохраняют мои мази свежими в течение нескольких месяцев.

Проходит час, а может, и целая вечность. Время в этом лесу течёт иначе — оно не бежит вперёд, а медленно кружится, как опавший лист в омуте.

Я выхожу на поляну, которую не ожидал здесь увидеть. Лес расступается, открывая пространство, залитое странным приглушённым светом. В центре стоит оно — Белое Дерево.

Его ствол лишён коры, он гладкий и белый, словно выточенный из кости древнего исполина. На его ветвях нет листьев, но их оплетают тонкие серебристые стебли редчайшего растения — Иневой лозы. Это чудо северной природы цветёт лишь раз в десятилетие и только на мёртвой древесине, сохранившей магический след.

Цветы лозы похожи на крошечные колокольчики из тончайшего хрусталя. Их называют «Сердцем Зимы». Если растереть лепесток и смешать его с ключевой водой, можно погрузить пациента в состояние глубокого анабиоза. Это единственный способ провести операцию, когда боль может убить быстрее, чем сама болезнь.

Я заворожённо смотрю на хрупкие соцветия. Они светятся изнутри слабым голубоватым огнём.

Голос Айсвана всё ещё звучит в моих ушах — сухой, шелестящий, как осенняя листва, зажатая между страницами старинного фолианта.

Его рассказ не стал для меня откровением: в нашей стране историю не прятали под замок и не переписывали в угоду новым правителям. Мы знали о великих падениях, предательствах и крови, пролитой на алтаре прогресса.

Но сухие строки летописей — это лишь скелет, лишённый плоти.

Слушать Айсвана было совсем другим опытом. Когда он говорил, я видела не даты, а блеск стали в лучах заходящего солнца, чувствовала запах гари от давно остывших пожарищ и слышала крики тех, чьи имена давно стёрлись из памяти людей, но остались в памяти вечности. Это было пугающе и в то же время завораживающе — стоять рядом с существом, которое само является частью этой Истории.

Но история, какой бы величественной она ни была, — всего лишь тень прошлого.

Тихо выдохнув, я поднимаюсь с кресла, начиная потихоньку собираться в Лес.

После открытия магического дара, Замок стал казаться мне тесным. Его массивные стены, возведённые из белого гранита, словно давят на плечи, пытаясь удержать мою новую сущность в рамках приличий и традиций. Поэтому я всё чаще ухожу в Лес.

Айсван уверяет, что это временно. После того, как я привыкну к силе, я вновь обрету чувство комфорта в Замке. Приходится верить. А пока…

Там, под сенью вековых дубов, магия внутри меня перестаёт быть колючим комком в груди. Она разливается по венам тёплым золотом, отзываясь на шелест листвы и вибрацию корней под ногами. В Лесу я не просто «человеком с даром» — я часть огромного пульсирующего организма.

Хаммонд провожает меня до ворот и замирает у черты, которую он не может пересечь. Я чувствую на своей спине его взгляд — пропитанный тихой меланхолией. Но он никогда не жалуется, не просит остаться, не рассказывает о том, как гулко пустеют коридоры, когда я ухожу, и как сгущаются тени в углах его одиночества.

— Ты вернёшься до заката? — его голос в такие моменты обретает странную нотку, которую я не могу распознать.

— Постараюсь, Хаммонд, — расплываюсь в робкой улыбке и отворачиваюсь в сторону Леса, где уже среди деревьев ждёт Айсван.

Я знаю что существуют способы «привязать» Хранителя к себе, сделать его своим спутником, позволить ему выйти за порог. Но, к сожалению, я ничего об этом не помню. Когда я изучала теорию магии, я и не думала, что когда-нибудь столкнусь с кем-то из них. Я зачитывалась главами о боевых заклинаниях, о трансформации материи, о целительстве, пропуская главы о «симбиотических узах высшего порядка».

Если бы я знала… Да?

Впрочем, если ему понадобится, он сам скажет мне о способе.

Ступив на покрытую мягким мхом лесную тропинку, я наконец вздыхаю полной грудью. Лес принимает меня в свои объятия, сомкнув ветви у меня за спиной и скрыв из виду угрюмые башни Замка.

Воздух здесь другой — живой. Магия внутри меня радостно отзывается, кончики пальцев закололо от избытка энергии. Я опускаю взгляд на свои ладони: кожа кажется почти прозрачной, а под ней, словно светлячки, мерцали искры пробудившегося дара.

Одна из особенностей дара, даже если ты никогда не прикасался к энциклопедиям по травничеству ты всё равно с одного взгляда поймёшь что за растение перед тобой и какими свойствами оно обладает. Это несколько странно, но зато теперь понятно почему у Природников нет «ознакомительного» курса в Академии, а сразу идёт уровень 5 курсов. Хотя, природник, природнику рознь.

Прохладный воздух касается лица. Влажный запах леса приятно щекочет нос. Новые живописные места продолжают поражать воображение. И меня всегда слегка удивляет, что я никого не встречаю на пути. Айсван говорит, что просто гулять здесь в одиночку, без сопровождения, не принято и небезопасно, если только ты не обученный охотник или лесник… Уж больно жители тут неприветливы…

Чего только стоит Теневая росомаха (Сумеречник). Самый опасный хищник Леса из-за его способностей. Чёрный зверь, который кажется двумерным, когда прячется в тени деревьев. Обладает телепортация на короткие расстояния через тени. Полная невидимость в сумерках.

Чаще всего на охоту за ним подают заявки артефакторы или алхимики… Алхимики используют желчь сумеречника позволяет видеть в абсолютной темноте. Артефакторам нужны когти — идеальный инструмент для вскрытия магических замков. Хотя и обыватели иногда покупают кость росомахи, потому что она вроде как отгоняет кошмары.

Ещё, тут обитает Гремлин. Миниатюрное существо ростом почти метр, с искривлённым телом, покрытым бородавками и мхом. Его лицо — маска хитрости и злобы, а пальцы заканчиваются острыми, как иглы, когтями. Они строят свои дома в корнях древних деревьев, часто создавая сложные подземные туннели.

Ест всё подряд: насекомые, грибы и мелких животных. Склонны воровать блестящие предметы и устраивать беспорядки. Мастера скрытности и обмана. Могут общаться с животными и использовать окружающую среду в своих интересах.

Измельчённые в порошок когти гремлина можно использовать для создания мощных проклятий и наговоров. Их озорной характер часто делает их ценными (хотя и ненадёжными) помощниками для колдунов и чародеев.

Передёрнув плечами, осматриваюсь по сторонам, пытаясь найти вспомнившихся прохвостов… Но никого рядом не оказывается. Даже мелких зверей не чувствуется. Значит, я всё ещё на Тропе. Хорошо всё же быть «Благословлённой» Илель. Даже если задумаешься, не потеряешься и не покинешь Тропу. Если бы ни это, сомневаюсь, что меня бы отпускали так охотно.

Мотнув головой, возвращаюсь к поиску нужных растений. Не то чтобы у меня есть список, но всё-таки. Будет плохо вернуться с пустыми руками, хоть и простая прогулка мне не помешает.

Хаммонд несколько дней ворчал без остановки, что я «маговской хворью» заболела… Так он окрестил мои посиделки в лаборатории. Пунктик у него на эту тему, что ли?

Остановившись на несколько секунд, чтобы осмотреться на всякий случай, поднимаю голову вверх…

Солнце пробивается сквозь густые кроны деревьев, отбрасывая причудливые тени на поросшую мхом землю. Идя по тропинке, наслаждаясь тишиной, нарушаемой лишь пением птиц и шелестом листьев под ногами. Иногда я поднимаю руки и начинаю ими махать, подражая птице, от чего начинаю посмеиваться.

В какой-то момент меня тянет в сторону, к широкой поляне, залитой послеполуденным солнцем. Именно там, под раскидистым Белым деревом, по ощущениям чем-то похожий на Айсвана, но… Оно какое-то другое. Мёртвое.

Мой взгляд падает на фигуру, совершенно не вписывающуюся в пейзаж.

Старик. Он неторопливо собирает «Сердце зимы» с Иневой лозы, совсем не заботясь о том, что происходит вокруг. Встретить здесь кого-то… Приходится даже ущипнуть себя за руку, чтобы проверить, не видение ли это, навеянное здешними чарами.

Нет. Боль вполне реальна, а старик продолжает заниматься своим делом, как будто находится в самом обычном саду.