- -
- 100%
- +
Подъезд встречает меня холодной сыростью. Десять ступенек до нашей двери. Я делаю глубокий вдох, как ныряльщик, и лезу в эту воду.
И, конечно, на третьей ступеньке из-за угла, будто чертик из табакерки, выскакивает она. В стеганом синем халате и тапочках в виде медвежат. На лице – маска дежурной приветливости, за которой читается стальная воля снайпера.
- Алисонька! Родная! Я тебя заждалась!
Внутри все обрывается. Спецоперация «Жених» началась.
- Здравствуйте, Тамара Аркадьевна, - бормочу я, пытаясь проскочить.
Она делает искусный шаг вбок, перекрывая мне путь. Халат развевается, как плащ супергероя.
- Постой, постой! Слушай, что у нас сегодня! У Славочки аттестация на работе была! На отлично! Руководство хвалебную бумагу вручило! – она говорит это так, как будто сообщает о присуждении Нобелевской премии. – И пиццу он заказал в честь этого! Двойную, с чем-то там… пестрым!
- Пепперони, - автоматически поправляю я.
- Вот, вот! Умница, все знаешь! Ну, раз знаешь, значит, судьба! Идем, поздравишь мужчину, поддержать надо в радости! Он там один, бедолага, с пиццей сидит. А я тебе компоту налью, домашнего!
Это уже не предложение. Это план захвата. Я чувствую, как последние силы утекают в пятки. Говорить «нет» бесполезно. Она будет уговаривать, жаловаться на давление, на одиночество сына, на мою неблагодарность. Нужно оружие массового поражения. Я вспоминаю свою старую, добрую отмазку.
Я делаю самое несчастное лицо, какое только могу изобразить. Вздыхаю так, чтобы слышно было в соседнем подъезде.
- Тамара Аркадьевна… Я бы с радостью. Вы знаете, я вас очень уважаю. Но… не могу, - понижаю голос до доверительного шепота. – У меня же… аллегорическая недостаточность. В стадии обострения.
Она замирает. Медвежонок на ее правом тапке как будто приподнимает бровь.
- Чего-чего недостаточность?
- Аллегорическая, - повторяю я с болью в голосе. – После родов, знаете ли… обострилось. Врачи строго-настрого запретили любые социальные взаимодействия в период рецидива. Особенно… с неженатыми мужчинами. Может, аллегория не туда пойти. Прям вот кризис идентичности наступает. Я в прошлый раз, после нашей милой беседы про его коллекцию марок, три часа на кухне сидела и думала – а кто я, собственно, такая? И где мои ключи?
Я смотрю на нее с таким видом, будто только что поведала о смертельном диагнозе. В ее глазах мелькает паника. Не медицинская, а бытовая. Она готова бороться с ленью, скромностью или даже другим женихом. Но с «аллегорической недостаточностью» она не знает, как воевать.
- Да… ну… это конечно… - бормочет она. – Но может, просто пиццы кусочек? Без разговоров?
В этот момент дверь ее квартиры со скрипом приоткрывается. На пороге появляется сам виновник торжества. Славик. Ему лет тридцать, на нем спортивные штаны с надписью «BOSS» и носки с «Hello Kitty». В одной руке – кусок пиццы, в другой – смартфон. Он смотрит на нас, жуя.
- Мам, там доставка воды при… - начинает он и замолкает, увидев меня.
В его глазах я читаю ту же животную тоску, что и в своих. Он такой же заложник этой материнской спецоперации.
- Славочка! Выйди, поздоровайся с Алисой! – командует Тамара Аркадьевна, пытаясь хоть как-то спасти ситуацию.
Славик делает шаг вперед, неуклюже прячет пиццу за спину, кивает мне и бубнит:
- Прив… Алег… то есть, Алла… Здрасьте.
- Алиса, - поправляю я.
- Ну да, - он с облегчением откусывает от пиццы, прячась за дверной косяк, как за щитом. – Короче… заходите, если че.
Это «че» звучит как мольба о пощаде. К нему и ко мне сразу.
- Видишь, какой внимательный! – не сдается его мама. – Алис, ну хоть компот! Компот-то тебе можно? От аллегории?
- Спасибо, нет, - говорю я твердо, используя момент ее замешательства. – Мне строгий постельный режим и тишина. Вы же не хотите, чтобы у меня кризис идентичности прямо здесь, в подъезде, начался? А то я еще вашу дверь со своей перепутаю.
Последний аргумент действует безотказно. Тамара Аркадьевна отступает на шаг, открывая мне дорогу.
- Ну, раз по болезни… Выздоравливай, родная. Славочка, закрой дверь, сквозняк!
Я почти бегом преодолеваю оставшиеся ступеньки, вставляю ключ в замок нашей квартиры. За спиной слышу ее приглушенный голос: «Славочка, глянь в интернете, что за недостаточность такая… аллегорическая… Может, витаминками лечится…»
Вваливаюсь в прихожую, закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Тишина. Спасена. Сейчас бы добраться до кухни, вскрыть пачку макарон и…
Я слышу голоса. Из кухни. Не громкую музыку, не гогот. Низкий, серьезный гул обсуждения.
- …в районе стройки «Форпост» днем, это точно. Белобрысые хвостики, розовая кофта, - говорит незнакомый хриплый бас.
- Ладно, пост в паблике района висит уже три часа. Но нам нужна конкретика. Валя, ты уверена, что ее не забрала со двора какая-нибудь бабка? - парирует другой голос, молодой и напряженный.
- Абсолютно! – слышу голос Вали. – Я же говорила, я на пять минут отвернулась! В телефоне была! А она уже на ту стройку бежать собралась, ей там песок стратегический нужен был для крепости!
Осторожно, как партизан, пробираюсь по коридору и заглядываю в кухню.
Картина, которую вижу, сбивает меня с толку больше, чем аллегорическая недостаточность.
Глава 8. Марк
Офис после столовой кажется тихим и пустым. Я завариваю чай – обычный, черный, без всяких «бирюзовых драконов». Юля сидит на диване, поджав ноги, и доедает яблоко, которое я купил ей у входа. Она грызет его методично, как бобр, обводя взглядом мой кабинет. Теперь уже с видом собственницы.
- Марк, - говорит она, откусив очередной кусок. – А зачем тебе этот коврик?
Я смотрю на нее, потом на напольный коврик для мыши с логотипом «Сомов-Девелопмент».
- Это… чтобы мышке было удобно.
- У тебя есть мышка? – ее глаза загораются. – Настоящая? Живая? Где она?
- Нет, не живая, - спешу я ее разочаровать. – Компьютерная.
- А, - она кивает, принимая это как должное. – Понятно. Ей тоже нужен свой домик. А то она будет бегать по голому столу и скользить.
Я сажусь напротив нее, на краешек стола.
- Юля, давай поговорим серьезно. Ты говорила, что живешь одна.
Она перестает жевать, смотрит на меня с легким подозрением.
- Ну да. Я же самостоятельная.
- А мама? Ты сейчас в кафе сказала о маме и сосисках. Значит, она есть.
Юля замирает. В ее глазах мелькает что-то сложное: детская хитрость и что-то еще, похожее на растерянность.
- Ну… она есть. Иногда. Но она всегда на работе. Цветы продает. Или моет полы. Или… - она машет рукой, словно перечисляя бесконечный список. – Она очень устает. Поэтому я ей не мешаю. Я сама.
Это «сама» режет по-особенному. Не с вызовом, а с печальной, привычной констатацией факта. Я сам помню это чувство: взрослеть, когда за тебя некому решать.
- А тетя Валя? Она же с тобой сидит.
- Валя – она классная! – лицо Юли озаряется. – У нее волосы как у… как у сказочной ведьмы, только хорошей. И она дает мне сок иногда. Но она тоже занятая. Она музыку ищет. И друзья к ней приходят, они что-то чинят.
Картина проясняется, но становится только тревожнее. Мама-одиночка, работающая на износ, няня-студентка с «ветром в голове». И девочка, которая уже научилась греть суп и считать себя обузой. До боли понимаю весь ужас.
- А если мама вернется и не найдет тебя? Она же будет волноваться, - говорю я как можно мягче.
Юля пожимает плечами, глядя в пол.
- Она поздно возвращается. Иногда когда я уже сплю. Она подойдет, поправит одеяло… А утром опять уходит. Она скажет: «Юль, ты же большая, ты понимаешь». Я и правда понимаю.
У меня комок в горле. Черт. Черт возьми.
Мой телефон на столе начинает вибрировать. Смотрю – звонок с проходной стройки. Поднимаю трубку.
- Сомов.
- Марк Аркадьевич, это охрана, Валерьевич. У нас тут минут двадцать назад происшествие было. Девочка одна приходила, спрашивала, не видели ли мы тут девочку в розовой кофте.
Я настораживаюсь.
- И?
- Да так, лет двадцати, не больше. Волосы у нее… фиолетовые, что ли. Неформалка. Глаза бешеные. Мы, конечно, насторожились. Спрашиваем: «А ты кто ей?» Говорит: «Я ее… знакомая». А сама дергается. Мы подумали – мало ли что. Может, ребенка с собой хотела куда увести, раз мать не она. Мы ей сказали, что у нас тут порядок, никого постороннего не было, все давно уехали. Она постояла, постояла и убежала.
Ледяная рука сжимает мне горло. Началось. Ищут. И ищет не мать, а какая-то фиолетововолосая знакомая. Значит, мать еще не в курсе. Или… Или это что-то хуже.
- Вы правильно сделали, - говорю я ровным голосом. – Ничего не говорите и больше никого не пускайте. Я уже занимаюсь этим вопросом.
- Так точно, - слышно облегчение в голосе охранника. – Мы так и подумали, что вы уже, наверное, в полицию заявили, раз ребенка у себя держите. Все под контролем.
Я вешаю трубку.
Все под контролем.
Ага. Щас.
Рабочие думают, что я образцовый гражданин, а я тут сижу с диверсантом на диване и веду душеспасительные беседы вместо того, чтобы звонить 112.
Дверь в кабинет с треском распахивается. На пороге – запыхавшийся Костя. Он держит в руках маленькую экшн-камеру и лист бумаги.
- Марк Аркадьевич! Я придумал! Мы можем снять Юлю не на стройке, а здесь! Мы сделаем… «Детский аудит офисного пространства»! Она будет ходить, трогать мебель, смотреть в окно, а мы за кадром будем задавать наводящие вопросы про свет, про удобство, про… э-э-э… цветовое восприятие! Получится искренне и креативно! Японцы обожают такой неформальный подход!
Он смотрит на меня сияющими глазами, полными энтузиазма. Он уже мысленно монтирует этот шедевр.
- Костя, - прерываю я его. – Есть проблема. Девочку уже ищут.
- Отлично! – не понимая, радуется он. – Значит, скоро за ней придут, и мы…
- Ее ищет не мама. Ее ищет какая-то девица с фиолетовыми волосами. Охрана ее прогнала. Мама, судя по всему, до сих пор не в курсе, что дочь пропала.
Костя замирает. Его энтузиазм сдувается, как проколотый шарик.
- Ох… Это… это плохо.
- Да, - сухо соглашаюсь я. – Поэтому твоя гениальная идея с видео – это теперь не креатив, а срочная необходимость. Нам нужно быстро, за час, получить хоть какой-то материал. Потому что сразу после этого я звоню в полицию и официально сообщаю о найденном ребенке. Пока ко мне не пришли с вопросами, почему я этого не сделал четыре часа назад.
Юля, которая слушала весь наш разговор, тихо спрашивает:
- Марк, а что такое «официально сообщить»?
Я смотрю на нее. На ее серьезное личико.
- Это значит, что тебя отведут в специальное место, где помогут найти маму.
- А ты меня отведешь?
В ее голосе – ни капли страха. Только любопытство. И почему-то это резануло сильнее всего.
- Нет, Юля. Отведут другие дяди и тети. В форме.
- А ты потом придешь?
Я запинаюсь. Черт побери. Почему она задает такие вопросы?
- Я… Я не знаю. Наверное, нет.
Она кивает, как будто получила ожидаемый, хоть и неприятный ответ.
- Понятно. Ну ладно. А пока мы будем снимать кино? Про свет?
Костя смотрит на нее, потом на меня, и в его глазах читается немой вопрос: «Босс, что мы делаем?»
А я и сам не знаю. Я знаю только одно: время истекло. Фиолетоволосая девочка – это только первый звоночек. Дальше будет мама. Дальше может быть все что угодно. Нужно быстро создать алиби в виде «креативного социального проекта», сдать ребенка государству и выдохнуть. Это единственный правильный, законный и разумный путь.
Так почему же глядя на ее спокойные, доверчивые глаза, я чувствую себя последним сволочным подлецом, который собирается сдать в полицию не диверсанта, а… союзника?
- Да, Юля, - говорю я, и голос звучит чужим. – Сейчас будем снимать кино. Костя, начинай. У нас есть час. Не больше.
Глава 9. Марк
Идея Кости, если отбросить панику и чувство надвигающейся катастрофы, была на самом деле неплохой. «Детский аудит». Звучало солидно. Проблема была в том, что наш главный аудитор подходил к процессу с ответственностью сапера и логикой инопланетянина.
- Итак, Юля, - начал Костя, устанавливая камеру на штатив, и делая это так серьезно, будто он оператор на «Мосфильме». – Ты просто ходишь по офису, смотришь на вещи и говоришь, что чувствуешь. Что тебе нравится, что не нравится. Понятно?
- Понятно, - кивнула Юля, поправляя свои хвостики.
Она встала в центре комнаты, приняв торжественную позу.
- Я готова.
После команды Кости «начали» Юля подошла к полкам. Взяла в руки кусок декоративного камня «под сланец».
- Это что? – спросила она в камеру.
- Это… натуральный сланец, - выдавил я из-за кадра.
- Он холодный, - констатировала она и лизнула камень.
- Юля! Не надо лизать образцы!
- Но как еще узнать, какой он на вкус? – искренне удивилась она. – Вдруг он соленый? Тогда в ванной ремонт из него делать нельзя, все время солиться будешь.
Костя закашлял, пытаясь подавить хохот. Я закрыл лицо ладонью.
- Он не для вкуса, он для вида, - прошипел я.
- Странно, - пожала плечами Юля и поставила камень на место, чтобы потом взять образец штукатурки «венецианская». – А это что? Замазка?
- Это декоративная штукатурка! Очень дорогая! – не выдержал Костя.
- О, - сказала Юля и ткнула в нее пальцем, чем оставила аккуратную дырочку. – Мягкая. Как тесто. Из нее, наверное, пирожки лепить можно.
ААААААААААААААААА!
- А теперь сядь в кресло, - проинструктировал Костя. – И скажи, удобно ли в нем сидеть.
Юля забралась в мое кожаное кресло за столом. Она утонула в нем полностью. Видны были только два хвостика над высоко расположенной столешницей.
- Неудобно, - раздался ее голос.
- Почему? – спросил я, уже предчувствуя неладное.
- Потому что я ногами до пола не достаю. И тут пахнет старым диваном. А еще… - она начала крутиться, вращая кресло. – А еще оно вертится! Вау! – после третьего витка ее лицо стало зеленым. – Ой. Теперь тошнит. Это очень неудобно.
Костя вырубил камеру и вышел «подышать». Я думал, у меня лопнет что-то внутри от смеха и отчаяния одновременно.
- Теперь подойди к окну и скажи, какой вид и что бы ты тут изменила, - сказал я, надеясь на что-то вменяемое.
Юля прильнула к стеклу.
- Вид… вид как вид. Трубы, крыши, машины. Скучно.
- А что бы вы добавили, чтобы было не скучно? – подсказал Костя, уже научившийся задавать наводящие вопросы.
Юля задумалась.
- Горку. Огромную, с виражами, прямо с этого этажа вниз, до земли. И батут на крыше соседнего ангара. Чтобы если с горки перелетел, то на батуте приземлился. А еще… гигантские качели между трубами. И чтобы все ходили на ходулях. Или на одном большом самокате на всех.
Костя смотрел на нее с восхищенным ужасом, быстро что-то записывая в блокнот. «Горка с 3-го этажа. Батут. Ходули. Самокат на всех». Похоже на техзадание для сумасшедшего архитектора.
Мы уже выдохлись. Оставалось пять минут до моего звонка в полицию. Я решил дать ей последнее слово.
- Юля, скажи что-нибудь в камеру для… для людей, которые строят дома. Что самое главное?
Она подошла к самой камере, так что в объективе было только ее серьезное лицо с размазанным мазутом на щеке.
- Самое главное… - начала она, нахмурив бровки. – Чтобы в домах были тайные ходы. В каждой квартире. Чтобы можно было к другу в гости пройти, не выходя на улицу. И чтобы под окном у каждого была маленькая кормушка для птиц, а на балконе – домик для ежика. А еще… чтобы в подъезде пахло не табаком, а… мандаринами и елкой. Всегда. Потому что это самый праздничный запах.
Она помолчала, а потом добавила уже не в камеру, а как будто сама себе:
- И чтобы мамы приходили пораньше. Это самое главное.
В кабинете повисла тишина. Даже Костя перестал что-то записывать. Эта детская, абсурдная утопия с тайными ходами и вечным запахом мандаринов вдруг показалась самым гениальным и самым несбыточным проектом из всех, что я когда-либо держал в руках.
- Все, - хрипло сказал я. – Материала достаточно. Костя, займись монтажом. Вырежи только… про лизание камня и про горку с третьего этажа.
Я взял телефон. Мои пальцы набрали «1…1…2». Оставалось нажать зеленую кнопку.
Юля слезла со стула и подошла ко мне. Она не плакала. Она просто смотрела на телефон, а потом на меня.
- Марк, - тихо сказала она. – А можно я перед уходом в полицию… еще раз на диван заберусь? Там, где я мышкой была? Там очень удобно.
Вот почему я не люблю детей. Они не дают тебе просто сделать то, что нужно. Они вставляют в твой четкий план такие вот дурацкие, нелепые паузы, от которых сердце сжимается в комок.
- Ладно, - сдался я. – Пять минут. Потом… потом все по закону.
Она улыбнулась – впервые за весь этот сумасшедший день просто, по-детски, - и побежала к дивану. А я опустил руку с телефоном. Еще пять минут. Всего пять минут. Потом я сделаю то, что должен.
А Костя уже склонился над ноутбуком, и на его экране прыгало розовое пятнышко в моем черно-белом кабинете. Розовое пятнышко, которое облизало сланец, раскритиковало мое кресло и потребовало тайных ходов в каждом доме.
И почему-то мне показалось, что японец Танака это оценит.
Глава 10. Марк
Итак, пять минут истекли. Юля полежала на диване, изобразив спящую мышь, потом встала, отряхнулась и посмотрела на меня с тихим ожиданием. Она приняла свое. Теперь я должен был принять свое.
Я нажал на зеленую кнопку. В трубке запищали гудки.
- Дежурная часть, - ответил сонный женский голос.
Звучало так, будто я разбудил ее среди ночи, хотя на часах был лишь четвертый час.
- Здравствуйте. Я хотел бы сообщить о найденном ребенке, - начал я по-деловому.
- Потерялся? Возраст? Приметы? – голос стал чуть живее, послышался стук клавиатуры.
- Девочка, семь лет. Русые хвостики, розовая кофта с единорогом, сапоги… в виде лягушек. Найдена днем на стройплощадке в районе промзоны.
- Адрес вашего местонахождения? – сухо спросил голос.
Я назвал адрес офиса.
- Хорошо. Оформим заявление. Приезжайте к нам с ребенком и документами.
Я поморгал.
- Простите, я не совсем понял. Вы… не приедете?
- Нет, - ответил голос, в котором явственно проступила раздраженная усталость. – У нас не такси, чтобы на каждый чих выезжать. Тем более ребенок при вас, не на улице же он. Потеряшки, не являющиеся малолетними, в удовлетворительном состоянии, доставляются законным представителем или нашедшим в ближайшее отделение для оформления. Это стандартная процедура.
Во мне закипело возмущение. Я представлял себе иначе: мигалки, серьезные люди в форме, быстрая передача ответственности. А не вот это: «приезжайте сами».
- Но я… я не законный представитель! Я просто нашедший! Я не могу ее просто так… возить!
- Можете, - парировал диспетчер. – Вы же ее не похитили? Нашли. Теперь несете ответственность до передачи государственным органам. Так что собирайтесь и приезжайте. Или вызовите такси, если нет машины. У нас свободных машин нет.
Я почувствовал, как у меня поднимается давление.
- Послушайте, это же абсурд! Я должен работать! У меня деловая встреча была, я…
- У всех есть дела, гражданин, - голос стал ледяным. – Ребенок ваш? Нет. Нашли вы его? Да. Значит, ваша гражданская обязанность – доставить. Адрес ближайшего отделения вам продиктовать?
Я сжал телефон так, что треснул пластиковый корпус.
- Давайте, - проскрипел я.
Она продиктовала адрес. Это было то самое отделение в двух кварталах, которое Костя упоминал еще до съемок Юли. Я бросил трубку на стол.
- Что, не едут? – догадался Костя, наблюдавший за мной с сочувствием.
- Нет, - процедил я. – Гражданская обязанность. Надо везти самому. Как посылку на почту.
Юля, которая с интересом слушала разговор, вдруг оживилась.
- Мы поедем на машине? Мимо «Радуги»?
- Какой «Радуги»? – спросил я, все еще кипя.
- Ну, такого большого магазина, где внутри целый город для детей! С горками и бассейнами из шариков! Мы с мамой каждый раз мимо проходим, она говорит – в другой раз, Юль. А другого раза все нет и нет.
Она сказала это без обиды, просто как констатацию факта. Но от этого «все нет и нет» у меня снова екнуло внутри. Я посмотрел на Костю. Он смотрел на меня. В его глазах зажглась та самая, пиковая искра.
- Марк Аркадьевич, - сказал он, понизив голос до конспиративного шепота. – А ведь это гениально.
- Что гениально? Тащить ребенка в полицию через весь район?
- Нет! «Радуга»! Там же огромная детская зона! Настоящая! Это же готовые декорации для нашего видео! Мы можем снять там Юлю! Будет выглядеть, будто мы снимали на нашей же детской площадке в «Форпосте»! Только еще лучше, потому что там все новое и яркое! И это будет не постановка, а натуральные эмоции! Японцы с ума сойдут!
Я уставился на него. Он был серьезен. Он видел в этой авантюре не проблему, а креативную возможность. И, черт побери, он был прав. Видео в офисе вышло сюрреалистичным, но статичным. А тут… живые кадры. Настоящий детский восторг.
Я посмотрел на Юлю. Она смотрела на меня так, словно я решал судьбу вселенной. Не ее судьбу – просто поход в детский городок.
Идея была безумной. Совсем безумной. Вместо того чтобы быстрее сбагрить ребенка государству, я собирался тащить ее в развлекательный центр, чтобы снять миниклип для японцев. Но в этом был какой-то… извращенный смысл. Символический жест. Перед тем как отдать ее в руки системы, дать ей час чистой, бездумной радости. И заодно – получить нужный контент.
Я тяжко вздохнул. Сегодня я уже нарушил кучу своих правил. Какое еще одно?
- Ладно, - сказал я. – Едем. Но по жесткому регламенту. Один час. Ровно. Потом – прямиком в отделение. И ни секундой больше. Понятно?
Юля не стала ждать второго приглашения. Она подпрыгнула на месте, ее сапоги-лягушки шлепнули по бетонному полу.
- Ура-а-а! Я поеду в «Радугу»!
А Костя уже хватался за камеру и штатив, его лицо сияло.
- Я возьму еще GoPro! Снимем с первого кадра! «Взгляд ребенка на игровую среду»! Это будет революционно!
Я смотрел, как они оба, ребенок и взрослый ребенок, носятся по кабинету в предвкушении «приключения». А я стоял посередине, чувствуя себя не то режиссером, не то авантюристом, не то последним идиотом, который заигрался в ответственность.
В голове пронеслись слова диспетчера: «Гражданская обязанность». Ну что ж. Раз уж обязан, так обязан по полной. С видеосъемкой и посещением детского городка.
- Поехали, - сказал я, беря ключи от машины. – Но если кто-то из вас хоть слово скажет про бульдозер или дискотеку, мы разворачиваемся и едем прямиком в полицию. Без «Радуги». Взяли в толк?
Они оба закивали с одинаково серьезными лицами.
- Взяли, - хором сказали «юный консультант» и «креативный директор».
Я не поверил ни одному из них.
Глава 11. Марк
«Радуга» встретила нас оглушительным визгом, техно-музыкой из динамиков и запахом – смесью пота, носков и сладкой ваты. Детский городок представлял собой многоуровневое сооружение из разноцветных сеток, туннелей, горок и бассейнов с шариками. Это был не город. Это был инопланетный корабль, захваченный ордой маленьких, кричащих существ.
Юля замерла на пороге, ее глаза стали размером с блюдца. Она молча схватила меня за руку и указала пальцем в самую гущу хаоса.