- -
- 100%
- +
Санктъ-Петербургъ
Март 1826 года
– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй раба Твоего Георгия, прости ему все согрешения вольные и невольные, и даруй ему Царствие Небесное, и вечный покой…
Слова священника разносились по кладбищу музыкой. Последним погребальным маршем под хруст падающих снежинок и ледяной звон морозного воздуха.
Слова плыли над землей, словно свинцовые тучи, придавливая своей тяжестью семью Вороновых.
Тихо, надломлено, отчаянно причитала супруга Георгия Дарья Тимофеевна. А рядом с ней стояли три маленькие девочки, с трудом понимающие, почему их отец лежит в узком деревянном ящике, а мама рыдает над ним.
Из всех трех только Анна достигла того возраста, когда начинаешь осознавать, что такое смерть. Она не могла оторвать взгляда от бледного, осунувшегося лица отца. Он лежал в гробу, такой чужой и нереальный, словно восковая фигура. В одно мгновение он стал таким далеким. Он больше не засмеется, не похвалит ее за прочитанную книгу, не подхватит на руки и не сожмет в своих крепких объятиях.
Она должна была молиться за упокой его души, но даже простое «аминь» застряло в горле комом невыплаканных слез. И только где-то в глубине души она в сотый раз повторяла: «Пусть это будет сон, пусть это будет сон…»
В левой руке она сжимала холодную ладошку Ольги. Совсем еще малышка Олечка, обычно лучащаяся здоровьем и энергией, была теперь неестественно бледна. Она гадала, что же будет дальше с папой. Отец Никодим говорил, что папочка ушел в Рай, но как-то забыл уточнить, где это и как скоро он вернется. Она насупила брови и сжала руку старшей сестры, ища привычной поддержки, какую всегда получала от матери, теперь занятой собственным горем.
По правую руку от Анны стояла Мария. Хрупкая, но всегда такая жизнерадостная сестренка, казалось, всего за несколько дней повзрослела на десяток лет, а если быть точнее, постарела. Закутавшись в шаль, она дрожала, словно изможденная старушка, потерявшая последние силы. Её большие зеленые глаза провалились, а на уголках девичьих глаз появились предательские мелкие морщинки. Но не от смеха, нет. От горя. Горя, которое поработило семью Вороновых.
Март вторил им в безутешном плаче. Голые деревья дрожали. Возможно, от ударивших ночью заморозков. А может, от безмолвных рыданий по безвременной потере.
Во всем чувствовалась обреченность, холодная и беспощадная, как сама смерть. И даже приход весны отметился лишь в календаре, на деле проиграв суровым зимним ветрам.
Отец ушел. И вместе с ним, казалось, ушла и частичка их души, оставив лишь леденящую пустоту и невыносимый страх перед будущим.
– Аминь, – выдохнула Анна, словно выпустила из груди последнее тепло. И тут же, не в силах больше сдерживаться, до крови прикусила губу, чтобы не издать истошный крик, когда послышались первые удары молотка.
Тук… тук…
С каждым ударом молотка в гроб вбивался гвоздь. С каждым ударом в сердце вбивалось осознание потери.
Тук… тук…
Юное девичье сознание отказывалось принимать происходящее: доски, гроб, и он, их отец, погребенный под толщей земли. Эти звуки, такие обыденные и потому еще более невыносимые, навсегда отпечатались в их памяти.
Три маленькие девочки не должны были слышать этого – этих похоронных, добивающих сердце ударов. Но как бы им ни хотелось изменить судьбу, теперь это была их реальность…
Когда все закончилось, и над могилой поднялся свежий холм земли, Анна крепко обняла младшеньких – Марию и Ольгу, прижав их к себе так сильно, словно пытаясь защитить от всего ужаса, обрушившегося на них.
– Пойдемте, девочки, – прошептала Анна, чувствуя, как слезы стали болезненно сдавливать горло. – Маме сейчас нужно побыть у могилы отца одной.
Они послушно пошли за старшей сестрой. Маленькие, потерянные тени на фоне холодного, серого марта. В тот день в душе каждой поселились глубокая, могильная тоска, предчувствие одиночества и неизбежных перемен…
Приветствие от авторов:)
Дорогие читатели!
С огромным удовольствием представляем вам нашу новинку!
Чего только не бывает, когда автор современных любовных романов случайно встречается с автором фэнтези историй:) В нашем случае появилась идея исторического семейного романа.
Что если смешать "Маленьких женщин" с "Бриджертонами" и добавить к этому классических русских оттенков? Что ж, у нас с вами есть шанс узнать совсем скоро.
А пока предлагаем познакомиться с нашими героинями (уже несколько повзрослевшими по сравнению с событиями пролога)
Самая старшая из сестер Анна. Именно на ее плечи после смерти отца ложится забота о семье.
Умная, рассудительная и ответственная, она уже давно поставила крест на личном счастье. Но, возможно, скоро все изменится?
Средняя по старшинству Мария напротив отличается мечтательностью, верой в любовь и светлое будущее. Оправдаются ли ее надежды, или жизнь преподнесет ей жестокие сюрпризы?
Самая младшая Ольга - натура творческая. Ее жизнь - искусство, ее мечты - картины, а цели - добиться успеха своим талантом. Но одна случайная встреча может показать ей, что в искусстве самое ценное - любовь.
Вот такие три сестры. Их ждет немало трудностей, боли, страданий, разочарований. Но, быть может, в конце концов тернистый путь приведет их к счастью.
Глава 1. Анна
Санктъ-Петербургъ
Март 1836 года
Зима 1836 года выдалась самой холодной на моей памяти; холоднее, чем десять лет назад, когда ушел отец.
Даже теперь, когда весна робко постучалась в двери Петербурга, его улицы все еще были укрыты белым саваном снега, а небо затянуло серой дымкой, словно зима всё никак не желала отпускать столицу из своих ледяных объятий.
Пока я спешила к зданию новой прогрессивной гимназии (слышала, что сам Государь дал своё благословение на строительство этого учебного заведения), ноги промокли насквозь – пришло время залатать в очередной раз прохудившиеся ботиночки. Поднимаясь по лестнице до кабинета директора, перестала чувствовать пальцы, но, на мое счастье, в приемной комнате был камин.
– Ожидайте, – чуть высокомерный взгляд секретаря обжег мое лицо – взгляд, который могут позволить себе только мужчины; взгляд, в котором читается пренебрежение и недовольство, ведь я сижу у камина здесь, а не в собственном доме с несколькими детьми.
Но что мне этот взгляд? Я давно к нему привыкла.
Я придвинулась ближе к камину, и тепло медленно, но верно проникло в мое окоченевшее тело. Невольная улыбка расцвела на лице, а к щекам прилила кровь, и мне так захотелось раствориться в этом тепле, забыть хотя бы на мгновение обо всем: о холоде, об осуждающем взгляде, что буравит меня, и о хлюпающей воде от талого снега в ботинках.
Украдкой достала маленький, потрепанный томик – самое дорогое напоминание об отце, подарок, что прошел долгий путь от Парижа до Петербурга – и с упоением погрузилась в знакомые строки…
Quel coup affreux du sort
Dans ces lieux empestés vous fait chercher la mort?[1]
([1] Прим. автора: фр. Как рок тебя привел? Иль в пагубны места за гибелью пришел?)
– Сударыня, – услышала я голос, но не обратила на него внимания. Хотя строчки трагедии и звучали мрачным предзнаменованием, тепло и родные слова приятно окутали тело и душу, вернув меня на мгновение в детство.
Ces climats sont remplis du céleste courroux ;
Et la mort dévorante habite parmi nous.[2]
([2] Прим автора: фр. От неба строгий глас губит весь здешний край. И ты отрады здесь найти не уповай.)
– Сударыня! – снова услышала я чей-то голос. – Вы горите!
– О, Боже милостивый! – воскликнула с отчаянным воплем, и резкий запах дыма внезапно вырвал меня из сладостных объятий тепла, возвращая в суровую действительность.
Вскочив, начала быстро бить руками по подолу платья, пытаясь сбить танцующее на нем пламя. Я мечтала о тепле, но не о таком, столь прямом и страшном!
Внезапно я почувствовала, как ткань под моими пальцами стала влажной, и пламя исчезло, словно по волшебству. Подняла взор и встретилась с холодным взглядом высокого молодого человека, держащего в руке пустую вазу.
Серые будни вернулись запахом гари и гиацинтов, засыпавших маленькими цветочками подол моего платья.
– Вам следовало бы быть внимательнее, – холодно произнес незнакомец. Его слова пронзили мое тело самодовольным превосходством. – И меньше читать, – добавил он, переведя ледяной взгляд с моего лица на книгу, что я держала в руках.
Горячая краска прилила к щекам, а он, не произнеся ни слова, внезапно вырвал книгу из моей руки. Его длинные, аристократические пальцы быстро пробежали по обложке, и презрительный хмык сорвался с тонких губ.
– Любопытный выбор… – протянул он с легкой снисходительной насмешкой. – Для женщины.
Не в первый раз я столкнулась с непониманием со стороны мужчины. Но впервые взгляд холодных серых глаз так глубоко меня ранил.
– Считаете, что кроме сентиментальных романов женщины ничего не читают? – спросила я, приподняв бровь.
– Считаю, что женщине полезнее читать Библию, чем французских просветителей.
– Бог, повелевший свету воссиять из тьмы, озарил сердца верующих, чтобы они познали славу Божию[3].
([3] [1, 2 Кор. 4:6].)
Он ничего не ответил, только глаза превратились в две узкие щелочки, сквозь которые он будто пытался оценить, достойна ли я еще одного унизительного комментария.
– Анна Георгиевна! – мое громко произнесенное имя прервало наш с незнакомцем поединок взглядов. – Анна Георгиевна Воронова!
Так и не удостоив меня ответом, молодой господин протянул мне томик. Сердце болезненно сжалось, когда я взяла в руки свое самое дорогое сокровище. На ярмарке мне предлагали за него два рубля, но разве есть цена у того, что хранит память об отце?
Стоило бы поблагодарить незнакомца за спасение от огня, но слова застряли комом в горле. Благодарность и разочарование сплелись в тугой узел, и все, что я смогла из себя выдавить – легкий кивок.
Уголки его губ сложились в легкую ухмылку, и он уступил мне место, жестом приглашая войти в кабинет. А ведь именно из-за него мне и пришлось ждать аудиенции у директора гимназии – Дмитрия Васильевича Кузнецова.
Собравшись с духом, я робко переступила порог, стараясь скрыть дрожь, охватившую колени.
– Анна… Анна Георгиевна, – тяжело произнес Дмитрий Васильевич, как только я опустилась на стул напротив него. Я сразу же поняла: приговор мне уже вынесен. – Мне…
Собрав силы, я выпрямила спину и решительно перебила его, нарушив все правила этикета:
– У меня отличное образование. Я свободно говорю на французском и греческом языках. Знаю латынь, – мой голос слегка дрогнул, но не моя уверенность в том, что я была достойна этого места. Да, после смерти отца гувернантки у меня не было, но старая графиня Леонтьева Мария Михайловна, царствие ей небесное, многому научила меня, пока я за ней ухаживала. – Кроме того, я изучала педагогические методы. Я хочу передавать знания. Хочу учить.
Его равнодушный взгляд проскользнул по мне, но меня все же удостоили вежливых покачиваний головой, так что я продолжила:
– Воспитание моих сестер полностью лежало на моих плечах, – это не хвастовство, это то, чем я по праву могла гордиться. – Благодаря моему вниманию и заботе, они получили лучшие манеры и образование, что подтверждает мою способность не только учить, но и воспитывать. Я умею находить подход к каждому ученику, поддерживать дисциплину и…
– К сожалению, я не могу тебе ничего предложить, – остановил меня Дмитрий Васильевич, стараясь не смотреть мне в глаза. – В нашем заведении нет подходящей работы для тебя и…
– Но ведь вам нужен учитель французского, – отчаяние захлестнуло меня, но я не собиралась сдаваться. – А я…
– Учитель, а не учительница, – резко прервал меня он. – Мне очень жаль, но – нет.
Его слова прошлись ножом по моему сердцу. Словно удары кувалдой у кузнеца, она заставили мое сердце сжаться, и окрепнуть, как крепнет качественная сталь.
– Я… Я понимаю Вас, – в моем голосе не было ни намека на слезы, ведь их я приберегу на вечер, когда мама и сестры уснут после скудного ужина.
– Анна, – а вот в его голосе послышалась горечь сожаления. – Мне искренне жаль. Если бы я мог, то я бы обязательно… Ты ведь знаешь!
Я знала. Я видела в его глазах чувство вины и раскаяния – вины перед моим отцом за то, что он не может мне помочь.
Дмитрий Васильевич знал меня с самого детства, добрый друг моего отца, он был свидетелем каждого моего успеха и каждой неудачи. Он был одним из тех, кто аплодировал мне, когда папенька ставил меня на стул во время одного из приёмов в нашем доме, а я без запинки читала строки из «Илиады» Гомера на греческом.
– Почему бы тебе просто не стать гувернанткой? – мужской голос прозвучал мягко, но с оттенком сожаления. – С твоими навыками и знаниями это была бы достойная...
Я не стала слушать его дальше.
Гувернантка… Это означало покинуть родительский дом, оставить мать, которая так и не оправилась после утраты отца, бросить сестёр на произвол судьбы.
Нет, я не могла этого сделать! Я дала клятву – клятву на сырой, могильной земле, у подножия отцовского креста. Я поклялась, что сначала налажу жизнь Марии и Ольги, выдам их замуж за достойных людей, обеспечу им будущее, о котором сама могу только мечтать, а уже потом… потом, может быть, я позволю себе подумать о своей жизни.
И тогда бы роль гувернантки была бы для меня лучшим вариантом. Свобода, пусть и относительная, свой угол, возможность применить свои знания – для старой девы, какой я уже стала в свои двадцать четыре, это было бы спасением. Побегом от тоски и серой безысходности.
Но не теперь. Не с матерью, живущей остатками былого счастья; не с двумя сестрами, которые нуждаются в моей поддержке и наставлениях, а еще больше – в деньгах, сытном ужине и новых ботиночках на весну.
В глазах предательски защипало. Ярость, обида и отчаяние смешались в горький, едкий напиток, который начал медленно отравлять мое тело, но я не позволила слезам проступить наружу. Жизнь научила меня сдерживать их.
Я ведь и не ждала, и не надеялась на чудо. Какое чудо может быть в мире, где смерть отца перечеркнула наше будущее? В мире, где мужчины смотрят на меня свысока лишь потому, что я должна работать ради себя и сестер. В мире, где мои надежды и мечты разбиваются о стену жестоких предрассудков.
– У меня как раз есть человек, который ищет гувернантку для своей младшей сестры, – Дмитрий Васильевич искренне хотел помочь, чтобы не чувствовать свою вину так остро. Он протянул мне маленькую записку с аккуратно выведенным адресом. – Оплата вдвое больше, чем обычно. – Теплые мужские пальцы ненадолго задержались на моей руке, слегка сжав мою ладонь, и в этом прикосновении я почувствовала поддержку, ту самую мужскую, отцовскую поддержку, которой мне так не хватало. – Я сообщу ему, что ты, возможно, решишься попробовать.
Он с радостью помог бы мне, если бы не жесткие социальные рамки, в которых мы вынуждены были жить, помог бы во имя светлой памяти моего отца, которого считал своим другом.
А может, мне просто хотелось бы в это верить, хотелось бы найти причину его отказа, ведь я не могла держать на него зла. Не мне было винить его в своих страданиях и тяготах жизни, не он создал этот мир и не он им управлял, пусть ему и представился шанс повлиять на мою судьбу.
Я бережно сложила записку, спрятала её в карман платья, и, сдерживая едва слышимый всхлип, и тихо произнесла лишь одно слово:
– Благодарю.
Глава 1. Мария
Рубиновая тафта переливалась в солнечных лучах всеми цветами радуги. Ах, какое сладостное, давно забытое ощущение!
Кажется, я шла в мелочную лавку за крупой. Или на базар за репой? Увидев ее, эту роскошную ткань, через витражное стекло, я позабыла обо всем и замерла, очарованная блеском прошлого.
Теперь в моем гардеробе было не встретить таких нарядов. Теперь у меня и гардероба-то не было. Бархатное детство в кружевном чепце сменилось суконной юностью в драдедамовом платке.
Еще бы! Зачем, спрашивается, муслин и ажур той, кого не приглашают на званые ужины и балы? Зачем шелковые туфельки той, кому больше не приходится отплясывать кадриль и кружиться в вальсе?
Вот и Анна считала, что не зачем. Но я ведь помнила. Помнила эти вечера из детства, когда для взрослых шампанское лилось рекой, а детям давали конфеты. Настоящие. Верх мастерства кондитера, выписанного из самого Парижа. Они исчезали с серебряных подносов быстрее, чем успевали объявить об их подаче.
Блеск тафты будто перенес меня на мгновение в прошлое. И я услышала призрачный отголосок музыки и шелест платьев, почувствовала запах духов и легкое головокружение от восхищения, танцев и усталости.
Но в мои воспоминания громом посреди ясного неба ворвался звонкий женский голос из прошлой жизни:
– Мария? Мария Георгиевна Воронова, душенька, ты ли это? Какая встреча!
– Елизавета Михайловна, как приятно Вас видеть, – на самом деле, ничего приятного в этой встрече не было. По крайней мере, для меня. Елизавета Михайловна всегда была из тех, кто по секрету рассказывала всем о каждом своем шаге.
Не удивлюсь, если уже завтра весь Петербург будет болтать о судьбе бедняжки Машеньки, подававшей такие надежды на блестящую партию, но оставшейся без приданого и шансов на успех после смерти отца.
– Мария, дорогая, как я рада, ты даже не представляешь! Как давно мы тебя не видели. Софушка так скучала по тебе. Хотя она у нас теперь стала важная, только на Софью Николаевну и откликается. Она ведь на той неделе вышла в свет. Какой чудесный бал был у Обленских, – Елизавета Михайловна как обычно говорила без умолку, спеша поделиться последними новостями.
Но лишь прозвучала знакомая фамилия, как у меня по спине пробежал холодок. Обленские… Когда-то я вбегала в их дом, как к себе, трепала по холке их пса Сбогара и бросалась в Павла яблоками, собранными в саду Варвары Николаевны. И все мне сходило с рук – мои родители и Павла только посмеивались над нашими детскими забавами.
– Ты что же собираешься зайти к мадам Колетт? Присматриваешь себе наряд на званый ужин у Обленских? – в потоке собственной речи Елизавета Михайловна вдруг вспомнила обо мне.
Глаза сами вернулись к рубиновой тафте за стеклом одного из самых модных ателье столицы. Нет, теперь мне такое не по карману. Но признаваться в этом главной сплетнице города я не хотела.
– А по какому случаю званый ужин? – ловко ушла я от ответа.
Елизавета Михайловна прищурилась, будто проверяя, пошутила я или действительно не знала.
– Так, Павел Александрович вернулся из Парижа, – Елизавета Михайловна улыбнулась. Наверное, решила, что я хотела ее разыграть. А я… Откуда мне было знать, что он вернулся? Заметив растерянность в моих глазах, она тут же поспешила исправиться, – Ох, Машенька, неужели ты не знала?
Конечно, нет! Стал бы Павел писать мне, как же! Он и не вспоминал меня, свою маленькую Машеньку – там, в Париже, девушек хватает, куда мне с ними соперничать. Боль обиды поднялась из глубины души, смешиваясь с робкой надеждой. Он вернулся…
– Мне пора идти. Приятно было повидаться. Передавайте привет Софье, – скороговоркой произнесла я, стараясь скрыть смятение. Я больше не могла, не хотела выносить ее любопытный взгляд.
Но словно злой рок преследовал меня – стоило отвернуться от Елизаветы Михайловны, и я увидела его.
Павел.
Мой Павел.
Какой-то дурной сон! Наваждение, не иначе.
Он шел по Невскому проспекту неспешно и вальяжно. Как будто прогуливался по парижским бульварам. Безукоризненно одет, но чувствовалась в наряде легкая элегантная небрежность, свойственная изящным господам его возраста. Он изменился. Стал взрослее, серьезнее. Но ему, видимо, казалось, что изменилось все вокруг – так задумчиво он разглядывал петербуржские улицы.
Мое сердце замерло. Пропустило удар. Время остановилось. Дыхание свело. И я совсем забыла, куда шла и зачем. Павел здесь. Мой Павел здесь! Он в Петербурге! Так близко, что я могла бы подойти, заговорить, дотронуться до него рукой. Почувствовать его аромат.
И все же он был так далеко, как и тафта за стеклом. Лишь призрак моей прошлой жизни. Напоминание о первой детской любви, разбившейся о серый гранит петербургской мостовой.
А он все смотрел, оглядывался вокруг. И вдруг случайно его голубые глаза скользнули по моему лицу. Он заметил меня. Не узнал. Шутка ли, столько лет прошло. Но прошла секунда, и что-то изменилось в его взгляде. В нем появилось удивление. И вот уже наши взгляды столкнулись в молчаливом глубоком диалоге.
Всего пара решительных шагов, и он замер в метре от меня. Его губы беззвучно прошептали:
– Мария…
Холодным порывом ветра еле слышный шепот обжег мое лицо. Он не подошел ближе. И не прошел мимо. Он просто остановился и смотрел на меня, словно боялся разрушить хрупкость этого мгновения. Словно не мог поверить, что перед ним стою я, та самая девчонка из его детства, что играла с ним в прятки, а после подросла и танцевала на детских балах, устраиваемых его родителями. Всегда в паре с ним…
– Павел Александрович! – наш беззвучный диалог был прерван. Но не мной и не им, а Елизаветой Михайловной, которая все еще стояла за моей спиной. – А мы вот с Марией Георгиевной как раз о Вас говорили.
Она протянула ему руку для поцелуя. И Павел машинально поцеловал ее, по-прежнему не отрывая от меня взгляда.
– Обо мне? – спросил он рассеянно, будто мыслями он все еще был в Париже.
– О Вас, о Вас, Павел Александрович, – закивала головой Елизавета Михайловна. – Мария Георгиевна как раз выбирала наряд на званый ужин в честь Вашего приезда.
Ее слова заставили меня покраснеть.
– Это правда? – с надеждой посмотрел на меня Павел. – Я рад это слышать. Мне очень не хватало Вас… Мария Георгиевна.
Ему не хватало меня… Я и не надеялась услышать такое из его уст.
Но мы оба знали, что это не правда. Меня никто не звал на бал. И на прием меня никто не позовет. Я была отличной партией для Павла, когда была дочерью известного полковника. Но со смертью отца все изменилось. Мы остались без гроша в кармане, ведь жалование больше не выплачивалось, а в пенсии матери отказали. Без связей papa мы стали никому не нужны. Три осиротевшие бесприданницы, рожденные в неравном браке актрисы и полковника.
– Я не приглашена на прием, – печально покачала я головой.
– Как же так? Как же так? – тут же запричитала Елизавета Михайловна с притворным сочувствием.
– Это, наверное, какая-то ошибка, – пробормотал Павел. Но его глаза так забегали из стороны в сторону, что я не сомневалась, он был в курсе.
Еще бы! После смерти отца его родители даже не удосужились послать нам слова утешения. А после и вовсе отправили своего единственного сына на учебу в Париж. Но и Павел не написал мне ни строчки за все эти годы. Пусть мы и переехали, но он мог бы узнать адрес. Если бы захотел.
– Мне пора идти, – с холодной невозмутимостью произнесла я. – Рада была увидеться, Павел Александрович, Елизавета Михайловна, – легкий кивок головы в знак уважения важным господам.
И пусть с моей стороны было грубо вот так прерывать разговор. Но я не хотела, чтобы Павел или Елизавета Михайловна увидели мои горечь и обиду, что скрывались за маской непринужденности.
Я пошла дальше по Невскому, не обращая внимания на пронизывающий ветер. Ветер, что проникал через потертую овчинную дубленку до глубины моей души, заставляя сжиматься от холодной пустоты, которую он оставил после себя.
И тут, словно во сне, я услышала за спиной его шаги.