Неверный. Жестокие чувства

Глава 5.

В кабинете мужа все лежит также, как в тот день, когда он ушел. Кипы бумаг на дубовом столе, плотно зашторенные занавески, потому что Демид не очень любит яркий свет. Лампа из мраморного плафона на золотой тяжелой подставке, книжные полки вдоль всей стены.

Никогда не замечала раньше, что муж расставлял книги по алфавиту корешок к корешку, а сейчас, проводя влажной тряпкой вдоль стеллажей, заостряю внимание на каждом элементе.

Это то место, где он любил проводить время. А может прятался тут от нас?...

На столе с края стоят две фотографии в красивых рамках из красного дуба. Наше свадебное фото и первый год жизни с Леоном.

С досадой осознаю, что фото со Златой нет. Словно нашей девочки и не было никогда в его жизни. Она была моей дочкой, но не его…

Говорят, что папы любят девочек больше, передают им свой характер, свою любовь, ласку и заботу. Не знаю, почему Злате всего этого не досталось. И мне обидно за дочь до боли. Вспоминаю эти голубые бездонные глазки малышки, и грудина рвется в клочья.

Ну как же ты мог, Демид? Не полюбить золотую девочку…

Осознаю, что не хочется покидать кабинет, хотя я тут уже очень долго, и все пропитано мужем, его запахом. Но что-то держит. Словно я что-то могла забыть.

Никогда не заходила в кабинет мужа вне его присутствия, он не запрещал, конечно, но просто наводить порядки в его обители было бы неправильно. А сейчас одно желание — раскидать тут все к чертовой матери также как и в гардеробной.

Но я держусь…

Прохожусь в третий раз по столу тряпкой, смахивая пыль, хотя ее там уже нет, и как назло, случайно задеваю эту несчастную макулатуру. Бумаги падают на пол, на секунду ловлю себя на мысли, что может так все и оставить. Но все же опускаю на корточки, поднимая важные документы.

Глаз цепляется за клочок термобумаги, потому что в самом вверху виднеется название известного и довольно дорогого бренда.

Меня это не должно смущать, муж любит дорогие вещи, да и я не хожу в масс маркете. Однако, “Фурла”...

Такое он покупать не будет. Я знаю название каждого бренда и магазина, где он предпочитает одеваться. И даже имя его портного.

Выдергиваю чек из-под слоя бумаги, скинув их обратно на пол, потому что пальцы до боли сжимаются в кулаки и подрагивают.

Сумка из новой коллекци. Сорок семь тысяч. Цена не смущает, а вот подарок был явно не для меня.

А я ведь такую хотела на день рождения. Он точно знал, я показывала ему фото этой сумочки и говорила, что она мне нравится. Видать запомнил, а купил не мне.

Женская обида и ревность поднимаются откуда-то из недр, внутри все трясется и клокочет.

Ну почему какой-то сучке он подарил то, что хотела я? Мать его детей. Та, что была рядом семнадцать лет.

Я уже надрываю злосчастную бумагу, чтобы разорвать от ярости этот чек, как дверь распахивается.

Поднимаю взгляд и вижу недовольный прищур мужа. Сглатываю, ища слова внутри, чтобы высказать ему за всю боль. Но от вида любимого человека, хоть и предавшего меня, нас, я цепенею.

За что ты так, любимый?

— Я за документами, — он сипит, голос охрипший. Начинаю переживать, что вдруг он заболел, но одергиваю себя.

Меня это больше не должно волновать.

— Привет, — усмехаюсь, качая головой, — А помнишь, я тебе сумочку показывала, которую очень хотела? Ты еще сказал, что такая ерунда почти полтос стоить не может.

Демид недоуменно вскидывает бровь. Ждал истерик, а я тут про сумку…

— И? — он не соглашается и не отрицает.

— Ты ее купил.

— Диан, прекрати говорить загадками. Это утомительно.

Набираю в легкие побольше воздуха.

— Ты ее купил, — кладу чек на стол прямо перед ним, — Но не мне.

Обхожу мужа стороной, двигаясь к выходу. Жду, что хоть что-то скажет. Хотя бы, что ему жаль. Но он молчит.

Ладно, есть вещи куда важнее сумки. Например, дети.

— Демид, поговори с Леоном. Он в курсе твоих… — слова даются с трудом, — Твоих развлечений.

— И что я должен ему сказать? Взрослый парень уже. Разберется.

Я хочу уйти, но не могу промолчать. Как же цинично звучит его голос. До остервенения раздражает.

— Ему пятнадцать, Демид. И его одноклассник в школе рассказал ему, что видел его отца с другой женщиной. Может наш сын и умный не по годам, но он ребенок! — я повышаю голос, тыча пальцем в сторону мужа, — Имей совесть, раз ты натворил дел, то хотя бы перед сыном постыдись. Ты был всегда для него авторитетом. А сейчас что?... Ты знаешь, что он вчера пришел домой выпивший в час ночи? И не брал трубку!!! Ах, ну да, конечно… Откуда ж тебе знать, ты же у нас теперь вольная птица.

— Прекрати этот дешевый цирк. Столько эмоций, Ди. Аж горишь вся. А чего ты последние годы то не проявляла себя так?..

— Ну знаешь ли, Аристов, скотина ты. Разводу быть. А с сыном поговори, пока он не начал тебя ненавидеть. Мальчику нужен отец.

— Хорошо, — вздыхает так, словно делает одолжение, — Я поговорю с ним. Вечером. Идет?

— Это должно быть искренне, Демид. Я знаю, ты сына любишь. Я помню, как ты укачивал его на руках. И ты ему нужен. Выключи уже этот эгоизм, пока поздно не стало…

Я не хочу слушать, что он скажет дальше. Урод!

Хлопаю дверью с такой силой, чтобы все его книжечки повалились вниз.

Глава 6.

— Леон, привет сынок, ты еще в школе?

— Привет, нет, уже в бассейне.

— Но ведь тренировки нет сегодня… — хмурюсь, надеясь, что он не врет.

— Тренер вызвал на индивидуальное.

Тут же расплываюсь в улыбке, потому что горжусь его успехами и тем, что тренер видит упорство Леона и ставит именно на моего сына.

— Отец хочет с тобой поговорить, возвращайся сразу после плавания, хорошо?

— Сама с ним говори, а мне нечего ему сказать! — раздражается подросток.

Перевожу взгляд на дверь кабинета, что от силы удара даже не захлопнулась. Перед глазами все еще стоит этот чертов чек на сумку, которую когда-то просила.

Удобно ведь…жена подкинула вариант подарка, пошел купил, и любовница довольна. А жена, она ведь подождёт, что с ней станет…

От собственных мыслей становится тошно. Мутит и буквально тошнит от отвращения.

— Леон… — выдыхаю в трубку ребенку: — Я понимаю, что это не просто..

— Не просто?! Мам, да он там в ресторане… ты думаешь, что в школе по этому поводу молчат?! Кажется уже весь город знает об этом! — шипит.

— Пожалуйста, Леон. Ради меня поговори с ним. Вы ведь были когда-то командой… — пытаюсь напомнить, как любил он проводить каждую свободную минуту с отцом.

— Это запрещенный прием, ма… — задерживаю дыхание, потому что знаю, он хоть и вспыльчивый, но очень разумный мальчик.

Где-то там внутри он прекрасный друг, отзывчивый товарищ и веселый собеседник. Просто сейчас это все с налетом дерзости и злости.

— Ладно, — спустя паузу выдает: — Но если…

— Леон, не наглей.

— Окей, но меня отпустят через полтора часа. — бросает он напоследок, отключая звонок.

В другой бы раз обязательно бы что-нибудь сказал в ответ на нравоучения. Но очевидно, сын сильно злится. Это, честно сказать, вызывает теплоту, ведь у меня есть мой самый любимый защитник. Я не одна, я с маленьким взрослым сыном.

Снова вихрь гнева на Аристова поднимается в душе. Этот человек даже отцом не достоин называться за то, что заставляет переживать своего сына.

Возвращаюсь в кабинет к Демиду уверенно и гордо вскинув подбородок, но не успеваю и слова сказать.

— Раз уж я нужен сыну, то я остаюсь дома, — с привычным равнодушием заявляет мне.

От его поведения, честное слово, глаза на лоб лезут.

— Это мои слова так подействовали?! Надо же! — хлопаю в ладоши, демонстрируя сарказм настолько, насколько могу: — Где ты был раньше, Демид?! О чем ты только думал?! — усмешка прорывается сквозь озлобленный крик: — Впрочем, какие вопросы…ты ведь думал, как бы присунуть первой же попавшейся, но не о своих детях!

— Перестань, Диана! — раздражается.

Вижу как ходят желваки, а сам прожигает убийственным взглядом. Когда-то я считала, что это выглядит сильно.

Но нет.

— Не перестану, потому что все это из-за тебя! — надвигаясь на него, тычу пальцем: — Как считаешь, что твой сын, которому ты нужен, думает по поводу отца, зажимающегося с юными девушками?!— горько улыбаюсь со стойким разочарованием.

Хочу, чтобы он испытывал стыд, чтобы ему стало противно от самого себя.

Демид проводит рукой по волосам, резко выдыхая и напрягая челюсть.

— Не драматизируй, — высекает словами: — С Леоном я решу, — смотрит так, будто я не умею разговаривать с собственным ребенком: — Не лезь.

Горько усмехаюсь.

— Папаша года… — вырывается тихим шепотом: — Он освободится через два часа. И…Демид, подбери слова, чтобы подготовить сына к нашему разводу.

Уже двигаюсь к двери, чтобы выйти из кабинета, но он хватает меня за руку.

— Поумерь свой пыл, — чеканит прямо в лицо: — Дети не будут расти с матерью-одиночкой.

— Вот как?! — театрально удивляюсь: — Хотя, да, ты прав… У них ведь будет отец выходного дня! — противостою, как могу.

Потому что не позволю вытирать ноги, ни об себя, ни тем более касаться Леона и Златы. Не после того, как самозабвенно и бескорыстно много лет назад отдала ему душу по его же просьбе.

— И это ты так решил, не я! — выдергиваю руку.

— Я ни слова не сказал о разводе. Это все твои фантазии и желание показать, что ты все можешь? Что ты сильная женщина, и детей накормит, и дом уберет, и ужин приготовит… Хотя вот, незадача, какой в этом смысл? А? — вздергивает бровь: — Как же мамочка отдаст детей няне?! Как же передаст ведение ремонта и уборки?! — смотрю на его спектакль, роняя слезы.

Я думала, что значима и ценна для него…а оказалось…

— Вот объясни мне, ушатываться, чтобы что, Ди? Чтобы на хрен слить отношения с мужем?

Нет, то, что он считает меня виноватой, я понимала… Я и сама осознаю, что моей вины равная доля…Однако, ощущение, что в каждом слове сквозит то навязываемое чувство, которое он пытается возложить на меня сверх меры.

— Прости, Демид… — голос пропадает, а он прикрывает глаза, поджимая губы: — За то, что слишком старалась тебе соответствовать, — и это ведь чистая правда.

Фамилия Аристов стала узнаваемой только благодаря его рвению и труду. Без связей, без подкупов, чистым и беспрерывным усердием.

Я ни дня в жизни не работала, с молоду окунулась в семью и хотела, чтобы он видел , что я могу со всем справиться. Видел, что я не стану содержанкой, которая кроме как пилочки ничего в руках и не удержит.

Горькая улыбка оседает на лице, смотря в глаза любимого, но максимально чужого мне человека. Невозможно ведь в раз взять и вычеркнуть его.

Это тернистый путь, который мне еще предстоит.

— Моя вина есть, и я ее не умаляю. И за это прошу прощения, — смахиваю накопленную пелену в глазах: — Сказал бы в начале, что тебе мало одного партнера, я бы не строила иллюзий.

Он качает головой в разочарованной полуулыбке.

— Все мужчины полигамны по своей природе. Пойми уже, наконец. Мне нужна рядом женщина…Жен-щи-на. А не робот, вырабатывающийся молоко, у которого запрограммированы две версии: быть матерью-наседкой, и быть… — замолкает с глухим рыком.

Обидно? До скрежета зубов.

Вызывает ли это гнев? Сейчас отчего-то нет.

Хочу ли я забыть все, что было связано с ним? Так отчаянно, что кажется не смогу дышать, если не сделаю.

Начисто удалить, оставив лишь прекрасных детей, что нам удалось сотворить. Пожалуй, это единственное, что мы смогли сделать в этой жизни.

— Говори, не замалчивай… — шепчу, понимая, что все то, что у нас копится друг на друга рано или поздно рванет.

Он чертыхается, вскидывая взгляд к потолку.

— Я не хотел, Ди, чтобы все так вышло. Я просто…— не договаривает, скрывая истинные чувства и объяснения, возвращая маску беспринципного бизнесмена: — Оставлять Леона я не намерен, поэтому…развода не будет. А ты смиришься с тем, что нам придется терпеть друг друга в этом доме.

Глава 7.

Демид куда-то стремительно уезжает, а я стараюсь не думать об этом. Плевать. Хотя, конечно, в глубине души ревность, перемешанная с болью, съедает. Но я постараюсь это пережить.

Его условие очень смешное. Он действительно думает, что можно просто ударить по столу кулаком, приказать, и я буду подчинятся?

Увы, как бы я не любила этого мужчину, я не стану следовать его правилам.

Перед глазами начинают бегать картинки, как он сейчас снимает напряжение после нашего разговора со своей помощницей. Мотая головой в разные стороны, крепко зажмуриваю глаза, чтобы их голые образы вышли из нее, но ничего не получается.

И я тут же вспоминаю о хорошем. Как мы в первый раз поехали на море, И Демид с рук меня кормил тропическими фруктами, слизывая сок ананаса с моих губ. Как я лежала на лежаке, а он гладил уже округлившийся живот, вечно болтая с сыном. Рассказывал ему про машины, про какие-то фильмы. Щекотал кожу своих дыханием.

А я смотрела на этого мужчину и млела от любви и нежности. Куда все это ушло?

Как там говорят в психологии? Если душевная боль настолько сильная, что уже невозможно терпеть, то нужно сместить фокус на физическую. Только я делаю это неосознанно, абсолютно не замечаю, как хватаюсь за острое лезвие ножа, вместо того, чтобы обхватить деревянную рукоятку.

Осознаю не сразу, алые капли крови уже успевают капнуть на разделочную доску и попасть на свежие овощи, которые я разложила для салата.

Шиплю от боли, откидывая нож в сторону, отрываю бумажные полотенца от рулона стоящего на подставке, оборачиваю плотным слоем. Но порез очень глубокий.

Зато притупил ноющую груднину…

— Я всегда знала, Диана, что хозяйка из тебя никудышная, — слова летят в спину, и я даже внутри чертыхаюсь матом, узнав этот голос.

Клара Игнатьевна. Мать Демида.

Кто дал этой женщине ключи???

Я запрокидываю голову к потолку, отсчитываю до десяти прежде, чем повернуть к ней и натянуть самую дружелюбную улыбку, на которую только способна сейчас.

Она стоит у кухонного острова, придирчиво оглядываясь вокруг. На ней ее любимая шуба в пол, подарок сына, и уродская шляпа, которая абсолютно ей не к лицу. И ужасное черное перо, кричащее о том, что какую-то бедную птицу убили ради того, чтобы эта женщина ходила по улицам с гордо поднятой головой.

Не знаю… Я ее не ненавижу. Но и полюбить мы друг друга не смогли. Ей все во мне не нравилось, как я готовлю, как я слежу за домом, как воспитываю детей.

Эти вечные колкие фразы: “Ой, а Демидик любит кашку на молоке.”.

Или: “Дианочка, твоя курица абсолютна сухая, мой сын такое есть не любит.”.

Иногда, из-за сильного давления этой женщины и из-за сильного влияния ее на сына, я старалась угодить. Старалась подстроиться.

А он не оценил…

— Пыльно у тебя, дорогая, — снимает свои кожаные перчатки и складывает их на столе рядом с сумочкой, — Надо обязательно делать влажную уборку хотя бы раз в день. У тебя дети, не нужно им этой гадостью дышать. Ой, кстати, свари-ка мне кофе.Только не такой, как ты обычно делаешь, горький. Аккуратно поджарь в турочке и потом кипятком залей, как я учила.

Ее улыбка во все тридцать два просто сияет как начищенное серебро, а у меня за эти пять минут уже глаз дергается.

Вздыхаю, так хочу сказать, чтобы она встала и сама себя обслужила. Но сдерживаюсь.

Делаю кофе, как она учила, хотя я точно также всегда варила. Наливаю в кофейную пару и ставлю перед ней. Она кривит нос, и я уже жду новую порцию критики.

Рука ноет от боли, напоминая мне о том, что нужно держаться.

— Нет-нет, Дианочка, налей, пожалуйста, в тот красивый наборчик, который я тебе подарила на Новый год.

Она хотела сказать тот страшный уродский сервиз из прошлого века.

Также молча переливаю кофе в нужную ей тару и снова ставлю перед ее носом, пододвигаю к ней ближе вазочку с ее самыми любимыми конфетами.

Уже жду, когда она скажет, что на диете, а потом по привычке съест пять штук подряд. Я каждый жест ее знаю.

— Я вообще к своим любимым мальчикам приехала, — и ни слова про внучку, — Где Демидик и Леончик?

— Леон на тренировке, Демид уехал.

— Куда? — она разворачивает конфету из обертки, как я и говорила. Пред-ска-зуе-мо.

— К любовнице, — пожимаю плечами.

И в этот момент она начинает кашлять, поперхнувшись кофе и конфетой. Хочу позлорадствовать и даже улыбнуться, но помогаю свекрови выжить, стуча по спине.

— Что ты такое говоришь? — хрипит.

— Правду. Ваш сын мне изменяет. Наверно, уже очень давно.

— А ты что? — она отодвигает чашку на блюдце подальше, складывая руки на столе.

— А что я? Я хочу подать на развод.

— Как это? — ошарашенно смотрит на меня, словно я ерунду говорю.

— Вот так, — развожу руки в стороны.

— Диана, какой безрассудный поступок. Женщина должна быть мудрой. Ну пошел мужик налево, а ты закрой глаза, улыбнись, прильни к нему, да теплом согрей. И перехочет он ходить к другим.

Вот теперь пришло время мне округлять глаза. Все так просто? Забыть и забить, пока он других по отелям…

— Ты же девочка неглупая, из такое интелигентной семьи. Родители у тебя оба с ученой степенью. А с мужчинам обращаться не научили.

— Ну знаете, — осекаю ее на полуслове. Не могу больше это терпеть. Да и не должна, — Это ваш сын по углам со всякими зажимается, это он забил на семью. Не я!

— Женщина мудрее мужчины в сто раз, Диана, — она вздыхает тяжело, — Если бы я не закрывала глаза на все, что творил отец Демида, то кто бы знал, где я сейчас была.

В любой другой момент я бы ее пожалела, но сейчас мне жалко себя. И детей. И я имею на это право.

— Это был ваш выбор, — жестко чеканю, — А мой выбор не терпеть.

— Если мужчина изменяет, значит ты что-то не дала ему. Когда ты в последний раз разговаривали с ним? По душам.

И ее вопрос пробуждает во мне бурю ярости вперемешку с пониманием. Мы не разговаривали очень давно.

— А он когда со мной говорил? Когда он спрашивал меня, чего хочу я? Ваш Демид не святой, Клара Игнатьевна, — кидаю ей и ухожу из кухни.

Почему? Сейчас этот вопрос витает в воздухе. А я не могу найти ответа. Почему мы за последние несколько лет не поговорили о нас?

Хотя все это очень важно. Мне нужно пережить с этой мыслью. И с тем, что я закрывала глаза на отсутствие диалога в нашей семье. Но ведь я так старалась быть идеальной женой, я думала ему все нравится.

Что его все устраивает… Черт.

Он тоже не спрашивал меня, как я… Когда лежала и почти умирала после тяжелых родов. В глубокой депрессии.

Глава 8.

Пока здесь была свекровь, даже ее издевательская манера со мной общаться будто отошла на второй план.

Неоном горел один вопрос, по какой причине мы встали не рядом, а напротив друг друга?

Я уверена, что мы любили. Сильно, безоговорочно и взаимно. Это было в его глазах когда-то, это было и в моих.

В голове таится ужасная мысль…Злата далась мне очень тяжело. Сложные роды, обильное кровотечение из-за которого существовала угроза не только малышке, но и мне.

Я помню те мгновения, когда увидела страх в его глазах.

Такой яркий и отчетливый.

Как он после взял на себя обязательства перед грудным малышом, в то время пока я старалась вернуться к ним.

Это был нелегкий путь борьбы с самой собой.

Не раз Демид укачивал ребенка, а я словно будучи где-то не здесь, наблюдала. Странное ощущение, когда ты испытываешь слабость во всем теле, когда разум вроде бы здесь, но его нет. И ты не овощ, но никакого желания что-либо делать у тебя нет.

Тогда, водя только зрачками за тем, как Демид берет все на себя, я ощущала необъятные чувства к этому мужчине.

Да, ему было порой невыносимо, Злата ни в какую не засыпала у него на руках.

А он возвращал ее в кроватку с таким задумчивым и тяжелым взглядом. И подолгу смотрел. В такие моменты почему-то казалось, что он ведет с ней свою беседу.