- -
- 100%
- +
Однако, однажды, когда он осознал, что я до тремора в руках боюсь взаимодействовать с дочерью, он шепотом сказал слова, которые я по сей день помню..
«Да. Это страшно, Ди. Она почти отняла тебя у меня.»
Даже сейчас вспоминая, слезы сами собой катятся из глаз. В то мгновение, я обняла мужа и сказала как сильно люблю и благодарна ему. А он в ответ, крепко сжав в своих объятиях, просипел, что не позволит никому встать между нами.
Однако, мы и без никого все сделали сами.
В течении нескольких месяцев, я пересилив себя и, благодаря тому, что Демид был рядом, отошла от замершего состояния.
Отголоски еще есть, несомненно. И возможно именно после этого все пошло крахом. Я стала более тревожной, Демид более закрытым, ведь дома жена в несознанке.
Усмехаюсь, качая головой и шмыгая носом.
Не знаю, мы будто потерялись в водах океана претензий друг к другу, и не хотим вылезти на остров, хотя бы, чтобы поговорить.
И кажется, что агония души из-за его действий протекает где-то далеко. Только после слов свекрови, после того, как вспоминала все то, что мы пережили, нашу любовь, то уважение и трепет с которыми мы друг к другу относились… понимаю, агония только начинается.
Я вполне трезво осознаю, что люблю этого мужчину, несмотря ни на что. Может быть кто-то меня поймёт, в моменте сложно противостоять воспаленным эмоциям. Они по своей воле уверенно занимают пьедестал.
Оглядываюсь на коляску, что стоит во дворе дома. Злата там мирно спит, а я на скамейке пускаю молчаливые слезы. Но чем больше думаю, тем сильнее рыдания рвутся наружу.
Ощущение, что я сама себя уничтожаю изнутри. И это та лихорадка, которую нужно как-то пережить, потому что лекарства просто-напросто нет.
И да, я уверена, что Демид не оставит нас на улице, даже когда узнает, что электронное заявление уже отправлено. Он не настолько низкий человек, и никогда не сможет им быть.
Если моему мужу и вскружил голову успех и власть, самое лучшее, что мы можем сделать — это договориться ради детей. Обеспечить им учебу, не терять связь, любить, каждый по-своему. И в конце концов разойтись.
Хоть и говорила, что тихо мирно не получится, но никаких подлостей я физически не смогу сделать.
И к гадалке не ходи, впереди сложный путь, порой вероятно даже невозможный. Но у меня есть те, ради кого я должна.
Поднимаю взгляд, глядя в хмурое небо.
Страшно до ужаса. Страшно остаться одной, поднимать двоих детей, страшно, что больше никогда не узнаю любви. Страшно, что так и останусь с заклеенным скотчем сердцем. Что больше счастливо просто не получится.
Это нагоняет панику и рыдания, прикрываю рот ладонями, проживая этот кошмар.
Всхлипы усиливаются и я боюсь разбудить малышку.
И пусть это адская боль. До такой степени, что будто душу вынимаю… Тем не менее, я не стану той, о которой говорила его мать.
Не смогу. Видеть человека, которого любишь и знать, что от него пахнет чужими духами. Что, на тебя он смотрит, потому что ты мать его детей. Что ты ему надоела.
Вытираю слезы, размазывая тушь.
Очевидно, мой сказочный принц уже не принц, а король. И вместе с этим, в королевы я ему не гожусь.
Пора признать, что наша история не та, о которой пишут романы, и по-человечески попрощаться друг с другом.
— Мам? — хмурый сын приближается.
Спешно смахиваю слезы, цепляя натужную улыбку.
— Привет, сынок.
Он садится рядом.
— Ма, ну чего ты? — толкает плечом.
Слезы вновь выступают, их не остановить.
— Все хорошо, — знаю, что он все понимает.
Желваки на лице сына все же проскакивают.
— Да плевать! — вдруг вспыхивает: — Он слабак!
Его гложет обида, я вижу, но это совершенно неправильно.
— Нет, сын, твой папа сильный и порой бывает…— пытаюсь подобрать слово: — Скажем, сложным. Но он твой отец, а ты его сын. И нельзя говорить так о родителях, потому что эта любовь не зависит ни от чего. Наверное, в жизни это единственное, что может быть настоящим и долговечным.
— Но как…если он делает плохо нам?
Смотрит с таким умным взглядом.
Печальная улыбка оседает на губах, и я тормошу его уложенные кудрявые волосы.
— У каждого человека в этой жизни есть выбор, Леон. Он не может быть правильным или неправильным. Мы очень вас любим, и даже если нам придется…
— Я понял…Вы нас не оставите и блаблабла. Только ма, его выбор вредит тебе и мне. Мелкой пока все равно, но нам он доставляет дерьма, — рассуждает, а я укоризненно смотрю на него: — И я…пока не понял, как могу общаться с ним также, как и раньше. Он ведь всегда хотел видеть во мне свою гордость. А тут…
Глаза Леона опускаются вниз.
— И он тобой гордится, сынок. Очень. И он, и я, — со всем своим чувством говорю ребенку: — И послушай, неважно что будет между нами, ты ни в коем случае не будешь одинок. Может быть я немного придирчива и тревожна…Но только потому что мне сложно унять переживания о вас со Златой. Но обещаю, я …
— Ма, ты лучшая, — улыбается: — Даже если порой борщишь и достаешь, — кривляется, как раньше.
А я роняю слезы, потому что мне не хватает его.
— Люблю тебя, — отвечаю, поджимая губы.
— И я, ма. Только не говори никому, — усмехается, веселя меня.
Этот ребенок делал так всегда, в моменты, когда чувствовал, что что-то не то. Находил слова, чтобы развеять мрачное облако, что тучей висело над головой.
Так же и сейчас.
Когда-нибудь Леон Аристов станет красивым молодым человеком, возможно, даже спортсменом. А я должна запомнить все то, что делала Клара Игнатьевна, чтобы никогда, никогда не повторять всего этого и морально не насиловать будущую невестку.
Глава 9. Демид
— Леон, — стучу костяшками пальцев по двери комнаты сына. Собираюсь с мыслями, прогоняя заготовленные фразы, которые нужно сказать ребенку.
Леона я люблю, он мой первенец и моя гордость. Я понимаю, что он обижен, но взрослые дела не касаются детей. Уверен, что смогу найти нужные слова.
Ди взбрыкивает и обнажает клыки, показывая все свое неприятие ситуации. И как здравомыслящему человеку, ее реакция мне вполне понятна. Ей обидно и больно.
Тяжело ли мне осознавать, что я являюсь сейчас причиной ее слез? Отчасти. Но слишком все сложно.
Отпускать жену я не намерен, для чего? Какой смысл после семнадцати лет брака рушить все, оставлять детей без семьи, где мама и папа. Перетрем. Решим.
— Уйди, — за дверью злобный рык.
Ожидаемо.
— Сын, давай поговорим.
Приоткрываю дверь, заглядывая в комнату подростка. Все стены увешаны постерами, справа стена в постерах его любимых рэперов. Никогда не понимал эту музыку, но увлечения сына уважаю. Помню, как он хотел сильно на концерт одного из исполнителей, и я ходил с ним. За компанию.
Творчество я так и не понял, но зарядился мощной энергией, исходящей от сына. От его горящих глаз.
На левой стороне комнаты висят постеры Олимпийских призеров по плаванию. Леон попал в школу Олимпийского резерва, его старания видны всем. Характер в меня упрямый и настырный. От своего не откажется никогда.
— Я попросил тебя уйти, — снимает большие наушники от доктора Битс, вешая их на шею, и отбрасывает в сторону мышку. Всем своим видом демонстрирует раздражение.
В любой другой день я бы решил повоспитывать его, но сейчас не могу позволить себе еще больше испортить шаткие отношения.
— Леон, сынок, я понимаю твои чувства. Но нам действительно стоит поговорить, — прохожу вглубь комнаты и сажусь на кровать сына, беря в руки его любимую игрушку, которая с ним с самого рождения.
Кручу в руках уши плюшевого зайца, пытаясь унять нервозность.
— Ну и че ты хотел сказать? — огрызается, складывая руки на груди.
— Первое, я хочу, чтобы ты помнил. Я тебя люблю. Ты мой любимый сын, Леон.
Он отворачивает голову в сторону окна, крутанувшись на кресле, но молчит, разрешая мне продолжить.
— Нас с мамой сильно заботит твое поведение. Что с тобой, сын? Какие-то проблемы в школе? Кто-то обижает? Расскажи мне. Я хочу помочь.
— Ты, например, обижаешь мать. Ненавижу тебя за это, она плачет. Она любит тебя. За что ты так с ней? Разве можно так поступать с любимой женщиной? Или ты не любишь?
Поток вопросов обрушивается на меня, и я честно не был готов на них отвечать. Все сложно. Между мной и Ди все очень слишком сложно.
Это я и озвучиваю Леону.
— Да ничего нет сложного, пап. Если ты любишь, ты будешь за нее бороться и никогда не сделаешь больно. Вот если бы Катьку кто-то обидел, я бы ему, — он сам не замечает как начинает откровенничать, но поймав себя, останавливается.
Хмурит брови, уже злясь на себя, что сболтнул лишнего. А я начинаю понимать, что истинная причина его поведения кроется в одной барышне.
— Ты влюбился, сын? — не люблю ходить вокруг да около. Сразу в лоб.
— Да какая разница? — отмахивается.
— Ну что ты, первая влюбленность, это прекрасно.
— Прекрасно, пап, когда взаимно. А Кате нравится этот придурошный Кислицин. Чтоб его. Урод.
Улыбаюсь уголками губ, вспоминая свою первую влюбленность. И как бы странно не было, но в школе меня интересовали девчонки исключительно в сексуальном плане, гормоны бушевали. Занимался профессионально спортом, адреналин гонял по крови. А вот влюбиться не получалось. Все было не то.
В универе тоже ушел в учебу с головой, хотел получить максимум от образования, чтобы построить карьеру. Кстати, получилось на ура. И до девушек дела не было. Вернее до любви.
Зато после окончания университета, когда я только устроился на новую работу, получил хорошее место в крупной компании, с супер зарплатой для моего возраста и опыта. Просто ехал счастливый домой, уже строил планы на будущее.
И увидел ее. Она стояла на морозе, вокруг кружила метель. Хрупкая фигура, невероятные кудрявые темные волосы, выглядывающие из-под шапки. Она крутила голову, переминаясь с ноги на ногу. И я не смог проехать мимо. Это было сто процентов с первого взгляда. Попадание в самую цель. Когда Ди первый раз мне улыбнулась, я уже знал, что это моя будущая жена. Мать моих детей.
Вспоминаю прошлое, и что-то внутри болезненно сжимается. Совесть? Нет. Что-то совершенно другое, болючее настолько, что рвет. Но копаться в себе я не любитель, особенно в своих мозгах. Нахер надо.
— Сын, если любишь, надо бороться. Даже если не взаимно. Девочки любят смелых пацанов, рискующих. Слова — это пыль. Ты поступками покажи свою заинтересованность. Цветы подари, в кино пригласи. Действуй.
— Да рядом с ней этот Кислицин…
— Покажи ей, что ты в сотни раз круче Кислицина.
— Думаешь, па? — его взгляд на секунду теплеет.
— Уверен!
Я встаю с кровати, откладывая зайца в сторону.
— Ты маму любишь? — прилетает в спину, — Хотя бы немного?
— Я… Она важный человек в моей жизни.
Сглатываю ком горечи. Ди… она всегда будет особенным для меня человеком.
— Я другое спросил! — сын настаивает.
— Не знаю, Леон, — и мне кажется, что я признаюсь не ему. А себе.
Я любил жену. Сильно… Но что-то между нами изменилось. Что-то сломалось после рождения Златы.
— Тогда ты должен ее отпустить. Не хочу, чтобы мама страдала рядом с тобой.
Его слова сбивают с толку. И отчего то они мне совсем не нравятся. Словно сын готов к тому, что мы будем не вместе с его мамой. Но, черт возьми, я не готов. Не готов ломать все без возможности возврата.
Глава 10.
Звоню в дверной звонок, испытывая легкую панику. Я очень давно не была здесь. Точнее как, была, но больше заезжали на чай, а не так, чтобы жить.
Злата на руках треплет мои кудри, рядом серьезный подросток с сумками в руках.
Решение далось сложно, но другого варианта я сейчас не вижу. Смею надеяться, что хотя бы Леон поддерживает меня.
— Здравствуйте, наши дорогие.
На пороге возникает улыбающаяся мама. Как и всегда, идеально приглаженный низкий пучок, юбка до середины икры и сверху легкий свитер, который прикрывает все то, что должно быть закрыто.
— Привет, — поджимаю губы в нервной улыбке.
Бросает серьезный, но многоговорящий взгляд и молчит.
— Леон, обалдеть! — раскрывает объятия, но мой сын чуть ли не морщится: — Как ты вырос, настоящий мужчина!
— Привет, бабуль.
Бросает не давая ни намека на улыбку и входит в квартиру. Захожу следом, пока мама складывает руки в замок, провожая его взглядом.
Держись, Диана.
— А это кто у нас тут? — тянет руки к Злате, на что дочь рассматривает ее, пытаясь понять кто это: — Ну иди ко мне, куколка.
Отдаю ребенка, наблюдая, чтобы предвидеть истерику. Но дочь тут же тянет руки к броши, что красуется у матери на одежде.
Завожу оставшийся чемодан, и закрываю дверь, глубоко вдыхая.
— Вы проходите, проходите. Диана, дочка твоя комната готова. Белье я постелила.
— Спасибо, мам.
Раздеваюсь, смотря как Леон топчется на месте.
— Что такое? — хмурюсь, обращаясь к нему.
— Я пойду, мам, тренировка через пару часов, да и… — оглядывается по сторонам.
— Мам, раздень пожалуйста Злату, я сейчас.
Мать старается скрыть подозрительный взгляд, но выходит у нее не очень.
— Сынок… — вздыхаю: — Это временно, понимаешь. Знаю тебе некомфортно, здесь нет твоей комнаты, но я прошу тебя чуть-чуть потерпеть.
Леон смотрит прямо, как его отец, засунув руки в карманы.
— Ма, не парься. Все в норме.
Нет, сынок, далеко не в норме, но понятное дело, я молчу.
— Ладно, сейчас… — судорожно роюсь в сумке, доставая кошелек: — У меня есть немного наличных, вот.. — достаю пару тысяч.
— Мам, — Леон подходит, кладя руку и останавливая меня от суматошных движений: — Все хорошо, у меня еще остались деньги с прошлой недели.
Киваю, стараясь не разрыдаться.
— В конце концов, я могу позвонить отцу, так? — спрашивает заглядывая в глаза.
— Да, конечно, — улыбаюсь.
Резко все это кажется сюром, а мои убеждения, что у меня все получится канут в лету.
— Если нужны будут продукты, или мелкой чего, позвони, лады?
— Хорошо, спасибо, — глаза уже на мокром месте, но я улыбаюсь.
— Я до одиннадцати, — тут же озвучивает, вроде бы спрашивая.
Усмехаюсь, но соглашаюсь.
Леон сразу уходит, а я прикрыв глаза считаю до десяти, прежде, чем пройти в гостиную.
— Ну как вы? — захожу, цепляя улыбку.
— Не тебе у нас спрашивать, — реагирует мама.
— Где отец? — оставляю без внимания реплику.
— У него лекция в университете, я сообщила ему новости.
Киваю, вполне ожидаемый исход. Нет ничего, чтобы моя мать утаивала от отца.
— Диана…— ох уж этот укоризненный тон: — Ну вот как ты будешь теперь?
Достаю из сумки бутылочку с молоком, чтобы пойти ее и разогреть.
— Как и все люди, мам.
— Ох… — причитает она: — Говорила ведь тебе, что Сережа Андреев стал бы тебе замечательным мужем. Он, кстати, сейчас преподает в институте культуры, кандидат наук, и не женился еще. Но нет же, упертая, сбежала к своему этому дворовому хулигану.
Глубокий вдох.
— Мам, Демид совсем не дворовый хулиган, а владелец своей компании, которую выстроил с нуля, — чеканю уверенным тоном.
— Ну и где этот твой владелец компании?!
Ухожу на кухню, ставя бутылочку с молоком в микроволновую печь.
— А он, милая моя, обжимается со своими секретаршами… Я убеждена, что Сережа никогда бы не поступил столь низко, — идет следом за мной.
— Мам!
Раскрываю шкафчики в поисках салфеток.
— Где у тебя салфетки?
— Вторая полка слева. Вот скажи мне, ты ведь уже в таком возрасте, еще и с двумя детьми. Что ты будешь делать?
Резко закрываю дверцу шкафчика, доставая чертовы салфетки и оборачиваюсь к ней.
— Буду строить свою жизнь, мама. Еще никто от развода не умирал.
— Господи, Диана! — повышает голос, но Злата тут же начинает возмущаться: — Ой, прости, куколка моя. Ты считаешь, что он даст тебе хоть что-нибудь? Квартиру купит? Денег даст? Не будь так наивна, дочка!
— Даже если и раздел имущества будет в его пользу, я сама приобрету все, что мне нужно.
Я не знаю как будет проходить развод, не знаю, что будет делать Демид. Но, уверена, что детей он обеспечит, а значит остаюсь лишь я. На этот счет уже перебрала мой гардероб, в котором часть вещей одевалась один раз дай бог, если продать платья и украшения, на первое время будут небольшие деньги.
Как-нибудь продержусь.
В первую очередь, у меня в голове есть эфемерный план. А переезд к родителям, это временная мера и первый шаг к его реализации.
— Ой, Дианочка…— мама качает головой: — Повелась на этого бесчувственного тирана…теперь будешь страдать.
Беру бутылочку, забирая Злату из ее рук.
— Справлюсь, мам, — бросаю напоследок и ухожу в нашу комнату.
Она что-то бурчит в ответ, но за мной не идет. Хотя бы за это я ей благодарна.
Усаживаюсь на кровать, чтобы покормить Злату.
В комнате все также, как и раньше.
Светлая и просторная, замысловатые узоры и золотистые ручки на мебельном гарнитуре навевают прошлое.
Помню, как Демид впервые увидел интерьер квартиры родителей. Такое яркое удивление на его лице, и изумленный шёпот, что он оказался в музее. Смеялась я тогда долго и громко, а он с приподнятыми бровями осматривал обстановку.
Здесь действительно есть что-то от музея: паркетная доска прошлого времени, намеренно состаренная, высокие потолки, лепнина, множество сервантов, шкафы с книгами и массивные кресла с ажурными торшерами.
В нашем доме… несмотря на то, что даже есть хрустальная люстра в столовой зоне и витиеватые узоры на ножках стульев, обстановка гораздо современнее, чем тут.
Мое рвение в том, чтобы создать уют и красоту в доме, где мы должны были быть счастливы шокировало Демида, но мне действительно это было не в тягость, а наоборот, кажется, что это было тем, что могло бы меня увлечь.
Пока я размышляю, Злата засыпает и я перекладываю ее на кровать. Из подушек делаю подобие защиты, чтобы она не упала.
Не замечаю, как в комнату приоткрывает дверь мама, молча протягивая мне телефон.
Хмурюсь, снимая блокировку.
Десять пропущенных вызовов от «любимого».
Значит приехал домой.
Глава 11.
Пока собираюсь с мыслями, чтобы набрать мужа, телефон повторно оживает. Правда звонит уже не Демид, а классная руководительница Леона.
Странно, обычно она в такое время не тревожит. Да и звонит крайне редко, в основном, когда сбор денег на очередной ремонт. Хотя Демид капремонт оплачивал уже неоднократно.
И его, кстати, за эти годы так и не закончили.
Поднимаю трубку, здороваясь с женщиной, и тут же краснею. От ушей до пят. Покрываюсь испариной, а дыхание прерывается. Я привыкла слушать похвалу в сторону сына и испытывать за любимого ребенка исключительно гордость, а сейчас готова сквозь землю провалиться.
Потому что нас с Демидом вызывают в школу. И не просто так,на беседу, а именно к директору.
Пытаюсь уточнить причину, но Лариса Раилевна говорит, что все подробно при встрече. Но все удается выпытать, что на сына написали заявление.
Женщина еще раз повторяет время и кладет трубку. А я трясусь от страха.
Вряд ли Леону будут вручать грамоту за особые заслуги.
Как же все не вовремя.
— Демид, — встревоженно сама перезваниваю мужу. Сейчас не до претензий, дело серьезное.
— Диана, какого черта? Куда ты делась? Где дети?
Хмыкаю. Стоило просто уехать, и ему стали мы интересны. Ну нет, дорогой, так не пойдет.
— Мы уехали к моим родителям.
— В гости? — голос успокаивается. Я и раньше уезжала с детьми, правда всегда его предупреждала.
Интересно, за время нашего отсутствия он таскал всяких личностей в наш дом?
— Нет, пока здесь поживем. А потом решать буду.
— И что это значит?
— Мне правда нужно объяснять?
По мне так все предельно ясно. Странно, что Демид под дурачка косит.
— Детский сад, Ди. Сбегаешь из дома, как маленькая девчонка. Топаешь ножками. Детям думаешь вообще все это нравится?
— Да, зато им очень нравится гулящий отец, — злость клокочет в груди. Как долго он пытается делать меня виноватой во всем, — Впрочем, это сейчас неважно, Демид. Есть кое-что поважнее. Завтра нас ждут у директора. У Леона серьезные проблемы.
— Сходи одна, Ди. У меня переговоры.
— Нет, Аристов. Послушай меня внимательно, это наш сын, а не только мой. И наш сын избил одноклассника. Его родители написали заявление в полицию, все серьезно. Ждут нас обоих, завтра в 15:00. Подвинь уж своих шлюх на вечер, будь добр.
Скидываю трубку, потому что еще секунда, и наговорю лишнего. А эмоции ни к чему. И так их стало слишком много.
На следующий день я уже стою на крыльце, переминаясь с ноги на ногу. С Леоном утром переговорить не удалось, он быстро убежал на занятия. А вечером я долго укладывала Злату, из-за зубов малышке совсем нездоровится. Пришлось оставить с матерью, однако переживаю все равно как они там.
В ожидании мужа прикусываю нижнюю губу, не хочу выяснять отношения, хочу просто решить вопрос с сыном. Это ужасно. Как мой ласковый мальчик мог кого-то избить? Разве такому мы его учили?
Из-за поворота появляется машина Аристова, я тут же выпрямляю осанку и поправлю волосы.
Но моя уверенность летит в бездну, когда я замечаю на пассажирском сиденье девушку.
Блондинка. Это все, что мне видно. И это все, чтобы понять, кто она такая. Очередная молодушка, что позарилась на кошелек моего мужа. Замечательно.
Боль пронзает каждую клеточку тела, даже воздуха не хватает. Хочется закричать, сильно. Чтобы выпустить все женское горе наружу. Но я держусь. Сжимаю пальчики в тесных лодочках, чтобы усилить физическую боль и притупить душевную.
Кажется, я нашла новое средство. И ничего в этом хорошего нет.
Вонзаю свой французский маникюр в мягкие ладони, но в этот раз фокус не получается. За грудиной жжет и плачет сердце.
— Привет, — Демид благоухает, выходит из машины, поправляет рубашку, распахнув пиджак, и в два шага ровняется со мной.
Я смотрю через плечо, не отрывая взгляд от девушки. Она словно чувствует и поворачивает голову в мою сторону. На ее лице красуется победная ухмылка. Кажется она знает, кто я. А я вот понятия не имею, кто она. Только догадываюсь.
— Ди, — Демид ловит мой взгляд, и мне на секунду мерещится в его глазах сожаление, — Отлично выглядишь. Идем?
Я поджимаю губы, чтобы не заскулить от отчаяния, и киваю. Он дотрагивается до моего плеча, чтобы придержать меня, когда мой каблук касается ступеньки выше, но я одергиваю руку. Это все лишнее.
— Дем, — сладкий голос раздается за нашими спинами, — Коть, только не долго. У нас планы, надеюсь ты помнишь.
Спина загорается пламенем огня от боли и стыда, я поворачиваюсь вполоборота и, сейчас бы мне тоже не помешала помощь, потому что я теряю равновесие. Просто цепляюсь взглядом за одну небольшую, но весомую деталь. И начинаю ненавидеть мужа еще больше. И моей ненависти нет предела.
— Алина, сядь в машину , живо, — он не ласков с ней. Приказывает. Смотрит коршуном в сторону девушки. А ей хоть бы что, растекается лужицей у его ног, заглядывает в рот.
Мерзость.
Провожаю взглядом ее фигуру, но смотрю в одну точку. На ее руку. Вернее на ее ладонь, что сжимает в руках ту самую сумочку. Фурла ей не к лицу, дешевая одежда с такой сумкой…