- -
- 100%
- +
Ручка ползет по бумаге, оставляя унылый синий след. Девяносто два дня. Ровно столько прошло с того дня, как все покатилось к чертям.
Стоит закрыть глаза, и я снова там. Кабинет директора Коллинза. Громоздкий стол из темного дерева, отполированный до блеска. Запах дорогого одеколона – наверное, его – и еще чего-то химического, полироли. В воздухе висит напряжение. И восемь пар глаз. Все смотрят на меня. Не как на студентку, а как на грязь под ногтями. Коллинз – седой, холеный, с ледяным взглядом из-под дорогих очков. И она. Фотка, где я просто поднимаю с пола этот чёртов телефон.
«Мисс Грей, комиссия единогласно пришла к выводу, ваше поведение несовместимо с моральным кодексом университета Беркли».
Пять минут. Им хватило пяти минут, чтобы сломать мне все. Мои объяснения? Моя версия? Да кому она нужна. Никто даже не сделал вид, что слушает. Просто приговор. И указание на дверь.
— Ты пишешь что-нибудь?
Голос Зои выдергивает меня обратно в эту серую аудиторию. Она тычет мне под нос своей ручкой.
— Моя сдохла. Дашь потом списать? Конспект нужен для зачета.
— Ага, — бормочу.
Только потом соображаю, что сама толком ничего не записала. Прекрасная пара тупиц — у одной ручка не работает, у другой мозги.
Зои — единственный человек, с которым я общаюсь в Вестбридже. Не то чтобы мы прямо подруги навек, скорее две случайно столкнувшиеся девчонки в этой дыре, которую местные гордо называют "колледжем".
— …таким образом, при расчете индекса потребительских цен мы должны учитывать сезонные колебания рынка в процентном соотношении к общей утвержденной корзине товаров и услуг…
Голос Гринберга убаюкивает. Его можно записывать и продавать как средство от бессонницы. Снова сравниваю его с Дэвидсоном из Беркли. Вот это был препод! Острый ум, каверзные вопросы, заставлял мозги скрипеть. А здесь? Унылое бормотание по методичке. Гринберг боится отойти от текста на полшага.
Черт. Опять. Опять сравниваю. Обещала себе – хватит. Но это как дурная привычка. Каждый раз срываюсь.
— На сегодня все, — Гринберг захлопывает свою потрепанную папку. — Напоминаю про эссе к следующему понедельнику. Три тысячи слов, анализ ключевых факторов ценообразования для монополистического рынка…
Дальше не слушаю. Запихиваю тетрадь и ручку в рюкзак, который и так трещит по швам. Надо успеть домой, переодеться перед сменой в кафе. Еще один вечер улыбок и «вам какой сироп добавить?».
— Ты похожа на труп, — заявляет Зои, когда мы выбираемся в коридор, забитый студентами.
— Ночная смена, — отмахиваюсь, подавляя зевок. — Легла в четыре утра, встала в шесть.
Моя жизнь теперь – это бесконечный марафон. Учеба – работа – учеба – работа. Иногда ночная подработка в супермаркете на выкладке товара. Сил хватает только на то, чтобы не свалиться по дороге. Выходные? В моей жизни их больше не существует.
Коридор Вестбриджа — эталон посредственности. Серые стены, убогие плакаты "Стремись к мечте", пожелтевшие от времени. Половина студентов зомбированно пялится в телефоны, другие обсуждают, кто кого трахнул на последней вечеринке. Для них учёба — досадная пауза между пьянками.
— Может, в субботу в «Белугу» сходим? — Зои тормозит у автомата с газировкой, выгребая мелочь из кармана. — Там какая-то местная группа играет. Говорят, ничего так.
Перекидываю тяжелый рюкзак на другое плечо.
— Не выйдет. Эссе на понедельник, плюс у меня смена в кафе…
— Да блин, Эви! — Зои картинно закатывает глаза. — Ты вообще в курсе, что кроме учебников и кофемашины мир существует? Люди, музыка, ну хоть что-то, от чего можно получить удовольствие?
— Людей я вижу каждый день, спасибо. Иногда слишком много. И слишком близко.
— Ой, какая ты язва, — она скрещивает руки на груди. — Серьезно. Так нельзя. Ты себя в могилу загонишь раньше, чем диплом получишь. Хоть раз бы оторвалась.
— Ладно, посмотрю, — киваю, заранее зная, что вру. Никуда я не пойду.
Мы идём дальше, и тут мой взгляд цепляется за стенд с газетами. Среди местной макулатуры выделяется глянцевая обложка "Беркли Дейли".
И на обложке...
О, нет. Только не это.
Джейден.
Улыбается своей фирменной полуухмылкой – наглой, самоуверенной. Безупречный горнолыжный костюм, сверкающие на солнце горы на фоне. Идеальный мир идеального наследника.
Сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться так, что отдает в висках. Три месяца. Девяносто два дня я заставляла себя не думать о нем. Не вспоминать. Не произносить его имя даже мысленно. И вот он. Смотрит на меня с обложки глянцевой бумажки. Смеется над моей жалкой жизнью здесь, в этой дыре.
Желудок скручивает так сильно, что к горлу подкатывает тошнота. Перед глазами вспыхивают картинки: его губы на моих, жадные, требовательные; его руки на моей талии, на бедрах; его ледяной взгляд тогда, в «Розе»…
«Сколько мне нужно заплатить, чтобы ты раздвинула ноги?»
— Эви? Эй! Ты чего? — Зои трясет меня за плечо. Вздрагиваю, возвращаясь в реальность. — Ты бледная как смерть. Тебе плохо?
— Все нормально, — мотаю головой, заставляя себя отвернуться от проклятой газеты. — Просто… голова закружилась.
— Тебе реально надо отдохнуть, — хмурится. — Нельзя так пахать без остановки. Сгоришь же.
Может, она и права. Я на износе. Ем кое-как, сплю по четыре часа. Но как иначе? Брэдли, конечно, помогает деньгами, переводит что-то каждый месяц. Но я стараюсь откладывать почти все – на черный день.
— Мне на смену пора, — смотрю на часы на телефоне. — Увидимся завтра?
— Ага, — машет Зои. — И подумай насчет субботы! Ну пожалуйста!
Киваю и быстрым шагом иду к выходу. Боюсь снова посмотреть на стенд. Но его лицо уже отпечаталось в мозгу. Джейден Монтгомери. Живет своей сказочной жизнью наследника миллионов, катается на лыжах, красуется на обложках. А моя жизнь разбита вдребезги.
Как же я его ненавижу. Всей душой.
Глава 2. Увольнение
Толкаю тяжелую стеклянную дверь кофейни. В нос сразу бьет знакомый запах – горьковатый аромат свежемолотого кофе, приторная сладость ванильного сиропа и что-то сдобное. На секунду замираю, вдыхая полной грудью.
— Явилась, не запылилась, — голос Мэгги, нашей старшей по смене, вырывает меня из минутного ступора. Она стоит за стойкой, подбоченившись, и сверлит меня взглядом поверх очков. — Часы дома забыла? Быстро переодевайся и на кассу. Живо!
— Лекция задержалась, извини, — бормочу, прошмыгивая мимо нее в тесную подсобку и запихивая рюкзак в узкий металлический шкафчик.
— Ну да, ну да, конечно, — фыркает Мэгги, поправляя свои кудри. — Как и в прошлый раз, и позапрошлый. Шевелись давай, у меня скоро поставка молока, а тут ты телепаешься.
Натягиваю форменный фартук. Завязываю тесемки на спине. Выхожу к стойке, и меня тут же затягивает в привычный водоворот. Очередь уже растянулась до двери – человек семь, не меньше. У всех одинаковые лица «дайте-кофе-иначе-умру» или «убью-всех-вокруг».
— Большой латте, миндальное молоко, двойной эспрессо, без сахара, — первый клиент, какой-то офисный клерк в мятом костюме, бубнит заказ, не отрывая глаз от телефона. Даже не смотрит на меня.
— Одну минуту, — выдавливаю стандартную улыбку и пробиваю заказ на кассе.
Мозг переключается в режим автопилота: улыбка – принять заказ – пробить чек – взять деньги – отсчитать сдачу – пожелать хорошего дня – следующий. Улыбка – принять заказ…
Вот за что я, наверное, терплю эту работу – она позволяет отключиться. Никаких мыслей про Беркли, про Джейдена, про то, где взять денег на оплату квартиры. Только кофе, молоко, сиропы и бесконечный поток людей, которым нужен кофеин. Прямо сейчас.
Час пролетает как одна минута. Пальцы уже ноют от кнопок кассы, шея затекла от постоянных кивков и «приходите еще». Но все равно это лучше, чем ночная смена в супермаркете, где я таскаю тяжеленные ящики с консервами или мешки с картошкой. После таких ночей все тело ломит так, что утром встать не могу. Здесь хотя бы физически не так тяжело.
Поток людей наконец редеет. Можно выдохнуть. Протираю стойку тряпкой.
Дзынь! Колокольчик над дверью оповещает о новых посетителях. Автоматически поднимаю голову, дежурная улыбка уже наготове. И улыбка сползает с лица. Внутри все холодеет.
Четверо. Четыре парня в одинаковых темно-синих куртках с эмблемой Беркли на рукаве заваливаются внутрь. Громкие, наглые, с этими самодовольными рожами богатеньких сынков.
Сердце ухает куда-то вниз, в пятки. Нет, это не Джейден и его компания. Лица незнакомые. Просто какие-то левые студенты. Но эта эмблема… от нее желудок сводит спазмом. Хочется развернуться и спрятаться в подсобке. Сделать вид, что меня здесь нет. Но я на работе. Нельзя.
— Чем могу помочь? — снова натягиваю улыбку.
— Четыре капучино, побыстрее, — бросает самый высокий, с зализанными назад светлыми волосами. Тоже пялится в свой телефон. Они все как под копирку.
— Хорошо, — пробиваю заказ. — Имя для заказа?
— Кевин, — наконец поднимает голову, и его взгляд скользит по мне. И вдруг замирает. Он узнал. Прищуривается, а потом его лицо расплывается в мерзкой, понимающей ухмылке. — Стоп. А я тебя знаю.
Сердце колотится так, что стучит в ушах. Нет, нет, нет. Только не это. Пожалуйста.
— Ты же… та самая! — он щелкает пальцами, привлекая внимание своих дружков. — Девка из «Розы»! Которая там отсасывала за бабки! Помните фотки?
Кровь отливает от лица. В ушах звенит. В кофейне вдруг становится оглушительно тихо. Слышно только, как гудит холодильник с десертами. Чувствую на себе взгляды – от парочки за соседним столиком, от женщины с ребенком у окна. Все смотрят.
— Вы ошибаетесь, — голос едва слышен. Руки начинают мелко дрожать.
— Да ладно врать! — гогочет этот Кевин. Он поворачивается к своим придуркам. — Пацаны, ну вы же помните? Те фотки гуляли по всему кампусу! Она там на коленях перед каким-то мужиком.
Его дружки начинают ржать в голос. Один тут же лезет в телефон. Ищет? Он сейчас найдет эти чертовы снимки? Те самые, которые разрушили мне жизнь?
— Я никогда… ничего такого не делала, — шепчу, чувствуя, как к глазам подступают слезы унижения.
— Ну да, конечно, — Кевин нагло подмигивает своим дружкам, потом снова поворачивается ко мне. — Слушай, а четыре капучино у тебя можно просто так заказать? Или надо сначала ширинку расстегнуть?
Удар под дых. Воздуха не хватает. Его дружки просто заходятся от смеха. По кофейне пробегает шепоток. Все смотрят. Обсуждают. Я сейчас умру. Прямо здесь. От стыда.
Краем глаза замечаю движение – из подсобки выходит Мэгги. Ее лицо недовольное.
— Что здесь за шум? — она переводит взгляд с меня на ржущих парней.
— Ничего, Мэгги, — выпаливаю, чувствуя, как горят щеки. — Я просто…
— Слушайте, а можно нас обслужит кто-то другой? — перебивает меня Кевин, все еще ухмыляясь. — А то как-то стремно пить кофе, который готовила девка, которая недавно…
Внутри что-то взрывается.
— Заткнись! — бью кулаком по стойке. Чашки на ней подпрыгивают. — Просто заткни свою грязную пасть! Урод!
— Эвелин! — Мэгги подлетает ко мне, хватает за локоть стальной хваткой. — А ну прекрати! Не смей орать на клиентов!
— Да они издеваются! — вырываюсь из ее захвата. — Они…
— В мой кабинет! Немедленно! — глаза Мэгги мечут молнии.
Щеки пылают. Иду в тесную подсобку, спиной чувствуя смех этих ублюдков. Слышу, как Мэгги рассыпается перед ними в извинениях. «Простите, мальчики, новенькая, невоспитанная… сейчас разберемся…».
В голове гудит. Мэгги влетает следом и захлопывает дверь.
— И что это было?! Что за цирк ты устроила?! — она скрещивает руки на груди, глядя на меня сверху вниз.
— Эти придурки… они меня… — начинаю, но она обрывает.
— Эти «придурки» – наши клиенты! — лицо Мэгги наливается краской. — А клиент всегда прав! Мне плевать, что они тебе там сказали! Ты работаешь в сфере обслуживания! Ты должна улыбаться и молчать, даже если тебя поливают дерьмом! Ясно?!
— Да они меня шлюхой выставили! Перед всеми! — голос срывается. Во рту пересохло от злости и обиды.
— Это уже третий твой косяк за этот месяц, Грей, — Мэгги игнорирует мои слова. — Сначала разбитый поднос с посудой. Потом та истерика с девушкой, которая просто сказала, что кофе холодный…
— Она не «просто сказала»! — задыхаюсь от возмущения. — Она мне этот кофе в лицо выплеснула!
Мэгги молча подходит к своему столу, выдвигает ящик и достает белый конверт.
— Мне очень жаль, Эвелин, — ее голос становится ледяным. — Но я тебя увольняю.
Увольняет. Вот так просто.
— Здесь твоя зарплата за отработанные дни, — она протягивает мне конверт. — Можешь забрать свои вещи и идти. И чтобы ноги твоей здесь больше не было.
Внутри все обрывается. Пустота. Эта работа… это почти половина моего дохода. Как я теперь буду платить за квартиру? За учебу? На что жить?
— Мэгги, пожалуйста, — голос звучит жалко, умоляюще. Ненавижу себя за это. — Мне очень нужна эта работа. Я больше не буду… Пожалуйста…
— Решение принято, — она отворачивается, садится за компьютер. — Можешь идти. Удачи, Эвелин.
Молча беру конверт. Хватаю свой рюкзак. Стягиваю дурацкий фартук, комкаю его и бросаю на стул. В голове – звенящая пустота. Ни мыслей, ни чувств. Только тупая боль где-то в груди.
Выхожу через служебный вход, на задний двор, заваленный мусорными баками. Не хочу снова видеть рожи тех ублюдков у кассы. Не хочу видеть сочувствующие или осуждающие взгляды других посетителей.
Сажусь на холодную ступеньку у двери. Смотрю на свои потертые кроссовки. Куда теперь? Что делать?
Снова все сначала. Опять искать работу. Опять объяснять, почему ушла с предыдущей.
И всё из-за той чёртовой фотографии. Если бы я могла вернуться в тот вечер и просто не пойти на работу... Если бы не наклонилась подобрать этот грёбаный телефон Маркуса... Если бы Джейден поверил мне, а не тому, что увидел... Сколько чёртовых "если бы".
Глава 3. Суд
Два месяца назад
Джейден
Воздух в зале суда спертый, тяжелый. Пахнет пылью, дешевым парфюмом и чужим страхом. Сижу на самой задней скамье, кепка надвинута почти на глаза. Максимально незаметно. Ни одна собака не должна узнать, что Джейден Монтгомери приперся на этот цирк. Особенно на процесс над сынком папашиного бизнес-партнера. Новость разлетится быстрее, чем лесной пожар, а мне лишние заголовки в прессе нахрен не сдались. Отец и так уже на взводе последнее время.
Вижу впереди затылок Коэна. Идеально уложенные волосы, дорогой костюм. Как всегда, безупречен. Рядом с ним – Брэдли. Коэн постарался, этот парень сегодня выглядит почти прилично. В таких местах внешний вид решает если не все, то половину точно.
А вот и он. Рик. Главный герой. Сидит с каменным лицом, пытается изображать пофигизм. Только руки дрожат так, что даже отсюда видно. Хреновый из него актер. Рядом с ним какой-то зачуханный тип в мятом костюме. Адвокат? Похоже, слухи не врали – папаша Рика реально кинул своего отпрыска.
— Встать, суд идет!
Поднимаюсь вместе со всеми. Руки глубже в карманы джинсов, голову опускаю ниже. Только бы не спалили. Какого черта я вообще здесь делаю? Мог бы узнать результат по телефону от Коэна. Но… что-то дернуло приехать. Хотел увидеть сам.
Судья не тянет резину. Все быстро, по делу. Зачитывает какие-то бумаги монотонным голосом. Обвинение. Показания свидетелей. Бла-бла-бла. Я почти не слушаю. Жду главного.
— …признать Ричарда Донована младшего виновным, назначить наказание в виде лишения свободы сроком на тринадцать лет с отбыванием в колонии строгого режима. Право на условно-досрочное освобождение не ранее чем через пять лет.
По залу проносится тихий гул. Уголки моих губ сами собой ползут вверх. Тринадцать лет. Неплохо. Совсем неплохо. Жизнь – та еще сука, Рик. Иногда за свои поступки приходится платить по счетам.
Поднимаю глаза, ищу взглядом Рика. Его лицо становится белым как бумага. Губы дрожат, хотя он изо всех сил пытается сохранить невозмутимый вид. Глаза бегают. Дошло. Наконец-то дошло. Еще вчера – король жизни, сынок богатого папочки, которому все сходит с рук. А сегодня – зэк, который ближайшие тринадцать лет будет хавать баланду и спать на шконке. Никаких больше шелковых простыней и элитных шлюх. Только холодные нары и компания таких же ублюдков.
Коэн оборачивается, ищет меня глазами в толпе. Коротко киваю ему. Дело сделано. Ублюдок получил по заслугам.
Выскальзываю из зала, пока народ не хлынул к выходу. На улице мороз щиплет щеки. Декабрь. Ветер пронизывает до костей даже через дорогое пальто. Подхожу к своей тачке, нащупываю в кармане ключи.
— Монтгомери.
Черт. Знал же, что не надо было сюда ехать. Брэдли. Стоит в паре шагов, руки сжаты в кулаки. Глаза горят чистой, незамутненной ненавистью.
— Значит, все-таки пришел, — он делает шаг ко мне. От него волной исходит агрессия.
— Хотел убедиться, что эта мразь получит то, что заслужил.
Брэдли криво усмехается. Его кулак прилетает неожиданно. Резкий, хлесткий удар в скулу. Голова дергается в сторону, но я стою на ногах. Не защищаюсь. Не уворачиваюсь. Не бью в ответ.
Второй удар – в челюсть. Зубы клацают. Во рту мгновенно становится солоно и тепло. Сплевываю кровь на чистый, только что выпавший снег.
Третий – прямо в солнечное сплетение. Сгибаюсь пополам, хватая ртом ледяной воздух.. В глазах темнеет.
— Она говорила правду, — Брэдли нависает надо мной, дышит тяжело.
Медленно выпрямляюсь. Снова сплевываю кровь.
— У меня были причины ей не верить.
— Какие, нахрен, причины?! — он почти рычит. — Эти ублюдские фотки?! Где даже лица толком не разобрать?! Ты поверил этой херне?!
Молчу. А что тут скажешь? Да, поверил. И до сих пор верю.
— Она плакала тогда, знаешь? — его голос становится тише, но от этого еще злее. — Не из-за того, что ее из Беркли вышвырнули. Из-за тебя. Потому что ты, мудак, ей не поверил.
Его слова бьют сильнее кулаков. Где-то внутри что-то неприятно сжимается. Но я тут же давлю это чувство.
— Надеюсь, я тебя больше никогда не увижу, Монтгомери, — он отряхивает руки, будто только что дотронулся до чего-то грязного. — И благодарностей не жди. Я сто раз говорил Коэну, что мне твои подачки не нужны. Но ты же у нас благодетель хренов.
Он разворачивается и уходит, не оглядываясь.
Месяц. Прошел всего месяц с того разговора с Эви в «Розе». А меня до сих пор кроет, когда вспоминаю. Злость поднимается. Но злюсь не на то, что она оказалась… шлюхой. Не в этом дело. Злюсь, что врала. Смотрела своими огромными честными глазами и врала мне в лицо. Могла бы сразу сказать правду. Сказать: «Да, Джейден, я сплю с мужиками за деньги, потому что мне надо как-то выживать». Я бы, может, и понял. Но нет. Она строила из себя невинность.
Хлопает дверь здания суда. Коэн. Идет ко мне, на ходу доставая сигарету из пачки.
— Ну и рожа у тебя, — констатирует факт, протягивая мне пачку. — Брэдли постарался?
— Угу, — отказываюсь от сигареты. Касаюсь пальцами разбитой губы. Уже начинает опухать.
— Все прошло даже лучше, чем мы ожидали, — Коэн прикуривает, выпускает облако дыма. — Судья оказался принципиальным. Я думал, Рик максимум лет восемь получит. А тут тринадцать.
— Ага. Мне пора, — поворачиваюсь к своей машине.
— Счет прислать на обычный адрес?
— Да.
Сажусь в тачку. Кожаные сиденья холодные. Не спешу заводить мотор. Слова Брэдли стучат в висках: «Она плакала из-за тебя». Какого хрена меня это так цепляет? Почему мне не насрать?
Эви лгала мне. Я уверен. Я видел фотки. Видел, чем она занималась в «Розе». Чего она ждала? Что я поверю в ее сказки про «подняла телефон»?
Достаю телефон. Открываю галерею. Вот она. Та самая фотография. Дерьмовое качество, размытое изображение. Но суть понятна. Эви. На коленях. Между ног какого-то мужика. Голова опущена. Что она там делает? Неужели…
Увеличиваю снимок. Лиц почти не видно. Ни хрена не понятно. Закрываю галерею. Швыряю телефон на пассажирское сиденье. Он отскакивает и падает на коврик. Похер.
«Я просто наклонилась поднять телефон».
Завожу машину. Мощный двигатель отзывается ровным гулом. Вдавливаю педаль газа в пол. Резина визжит по асфальту. Надо гнать. Гнать отсюда. Гнать мысли о ней из головы. Давно пора. Она – прошлое. Грязное, лживое прошлое.
Глава 4. Ник
Эви
Ключ снова заедает. Третий раз за неделю вожусь с этим замком. Наш хозяин клялся починить его еще месяц назад. «На днях зайду, деточка, все сделаю». Ага, как же. Жди. Наконец поддается с противным скрежетом. Толкаю обшарпанную дверь и вваливаюсь внутрь.
Наша «квартира». Крошечная студия, шестнадцать квадратных метров.
Бросаю рюкзак прямо у порога. Сил нет даже дотащить его до дивана. Снежок – белый пушистый комок наглости, которого Брэдли подобрал на улице месяц назад – открывает один изумрудный глаз с дивана, окидывает меня презрительным взглядом и снова засыпает. Король мира, не иначе.
— И тебе привет, Ваше Величество, — бурчу, щелкая выключателем. Тусклая лампочка под потолком мигает пару раз и загорается, заливая комнату желтоватым светом.
На столе замечаю записку, нацарапанную знакомым размашистым почерком:
«Мелкая, буду поздно. Пицца в холодосе. Не скучай».
«Поздно» на братском языке обычно означает «я у Лизы, вернусь к утру, если вообще вернусь». Лиза – его новая пассия. Парикмахерша из салона через дорогу. Кажется, у них все серьезно, раз Брэд почти переехал к ней жить. Ну и хорошо. Пусть хоть у него все будет нормально.
Открываю наш дребезжащий холодильник. Коробка с пиццей занимает почти все место. Рядом сиротливо жмутся пакет молока на последнем издыхании и пара яиц. М-да, не густо. Хватаю холодный, заветренный кусок пепперони и плюхаюсь на диван рядом со Снежком. Кот недовольно мяукает, но не уходит. Пицца резиновая, невкусная, но желудок урчит так, что готов переварить и картонку от нее.
Жую без аппетита, тупо глядя в стену. Телефон пиликает. Брэдли.
«Как дела, мелкая? День норм прошел?»
Палец зависает над экраном. Рассказать ему, что меня выперли с работы? Что я теперь без денег и без понятия, что делать дальше? Нет. Не хочу портить ему вечер. У него с Лизой все только налаживаться начало. Разберусь сама. Не маленькая.
«Все ок. Не парься.»
Отправляю и откладываю телефон.
Доедаю пиццу. Бросаю пустую коробку на пол рядом с диваном. Потом уберу. Может быть. Сил нет даже до мусорки дойти.
Иду в ванную. Стою под душем. Горячей воды, как обычно, хватает минут на пять. Потом она резко становится ледяной. Вздрагиваю, но продолжаю стоять. Может, холодная вода смоет эту усталость и липкое чувство унижения после увольнения? Нет. Ни фига она не смывает. Только зуб на зуб не попадает.
Вылезаю, дрожа от холода. Вытираюсь старым, жестким полотенцем, которое давно пора пустить на тряпки.
Плюхаюсь обратно на диван. Снежок тут же запрыгивает ко мне, сворачивается клубком под боком и начинает мурчать, как маленький трактор. Теплый, мягкий.
— Ну вот, остались только ты и я, мохнатый засранец, — глажу его по шелковистой шерстке. Глаза сами собой слипаются. Проваливаюсь в сон прямо в одежде.
***
Будильник орет прямо в ухо. Нащупываю телефон под подушкой. Шесть тридцать. Твою ж мать. Еще хотя бы десять минут… Просто десять минуточек сна…