Мышка в клетке

Глава 13.

Яростно тру руки тряпкой, пропитанной растворителем. Кожа уже красная, горит, но синий пигмент въелся намертво.

Телефон на столе оживает серией коротких вибраций.

Вытираю руки о джинсы, смахиваю уведомление.

«Доставка в 16:00. Машина внизу в 19:30. Блэквуд-Холл. Наш дебют перед инвесторами. Выгляди соответственно».

Смотрю на экран. Серьезно? Ни "привет", ни "как дела после того, как я сообщил, что твой отец сядет".

Следом падает второе сообщение.

«Красный. Цвет власти. Тебе пойдет, Мышка».

Швыряю телефон на стол. Он звонко бьется о стеклянную банку с кистями.

Внутри закипает раздражение, густое и едкое. Сама подписалась, Сиенна. Ради папы. Ради Алекса. Терпи.

Ровно в четыре в дверь стучат.

Открываю. На пороге стоят два шкафа 2х2 метра в черных костюмах. У одного наушник витой спиралью уходит за воротник.

— Сиенна Девро? — басит тот, что слева, протягивая планшет. — Подпись.

Черкаю пальцем по экрану. Они молча заносят в гостиную три массивные черные коробки с тиснением какого-то элитного бутика, ставят на пол и так же молча испаряются.

Зои нет, так что комментировать этот цирк некому. Опускаюсь на ковер, тяну за шелковую ленту первой коробки. Шуршит черная папиросная бумага.

Мать моя...

Кроваво-красный шелк. Достаю ткань, и она струится сквозь пальцы как вода. Спины нет вообще. Декольте такое, что заканчивается где-то в районе солнечного сплетения. А разрез на юбке... Я прикидываю его длину на себе. Он будет открывать бедро почти полностью. Это не наряд для благотворительного вечера, это униформа для эскорта класса люкс.

Вторая коробка — лаковые черные шпильки. Сантиметров двенадцать, не меньше. Привет, сломанные лодыжки.

В третьей, маленькой бархатной шкатулке, лежит платиновое колье с рубинами. Тяжелое. Камни размером с перепелиное яйцо отбрасывают багровые блики. На дне шкатулки — карточка из плотного картона. Острый, знакомый почерк.

«Это не обязанность. Это сцена. Ты — актриса. Заставь их поверить в каждое твое слово».

Мну картонку в кулаке и бросаю обратно в коробку. Заставь их поверить. Ага. Поверить в то, что я без ума от психопата.

К семи тридцати я готова сдохнуть.

Платье село как вторая кожа, но двигаться в нем — тот еще квест. Шаг шире положенного, и разрез являет миру мое нижнее белье (которого, к слову, минимум, иначе швы проступят через шелк). Волосы я заколола наверх в небрежный пучок, оставив пару прядей. Помада — в тон платью.

А вот рубины остались лежать в шкатулке. Вместо них на запястье тонкий мамин серебряный браслет.

Спускаюсь вниз. У обочины урчит бронированный черный внедорожник. Не спорткар, на котором он обычно рисуется, а реальный танк. Водитель выскакивает, распахивает заднюю дверь.

Забираюсь внутрь, стараясь не запутаться в подоле.

Кассиан уже там. Откинулся на кожаное сиденье, уткнувшись в планшет. На нем смокинг. Идеально сидящий, угольно-черный, с бабочкой.

Он даже не поднимает голову, когда я захлопываю дверь.

— Опоздание четыре минуты, — ровно произносит, перелистывая страницу на экране.

У меня дергается глаз.

— Пробки на лестничной клетке. Извини, что заставила твое высочество ждать. Я тоже безумно соскучилась, дорогой.

Демонстративно закидываю ногу на ногу. Шелк скользит, и разрез распахивается, обнажая ногу до самого бедра. Бледная кожа на фоне темного салона так и светится.

Кассиан наконец отрывает взгляд от планшета. Медленно переводит глаза на мою ногу. Сканирует. От щиколотки, вверх по бедру, туда, где ткань собирается складками. Взгляд задерживается там на секунду дольше положенного. Воздух в машине внезапно становится плотным.

А затем он поднимает глаза на мое лицо. Лицо — каменное.

— Приемлемо.

Что?

ПРИЕМЛЕМО?!

Я два часа воевала с этим куском ткани. Я стерла ноги в кровь, пока училась ходить на этих ходулях. Я убила полтюбика помады, чтобы контур был идеальным.

— "Приемлемо"? — выплевываю, разворачиваясь к нему. — Серьезно? Скажи спасибо, что я вообще не пришла в джинсах. Твои курьеры привезли мне наряд стриптизерши. Одно неловкое движение, и инвесторы твоего отца увидят мою анатомию в деталях.

Он блокирует планшет и отбрасывает его на соседнее сиденье.

— Зато они не увидят, как у тебя трясутся поджилки. Фокус смещен. Цель достигнута. Где колье?

— В коробке. Оно весит как ошейник для мастифа. Обойдешься.

В салоне темно, только мелькают огни проносящихся мимо фонарей. Я вижу, как напрягается его челюсть.

— Слушай инструктаж, — его голос становится тише, обволакивающим. И от этого еще более угрожающим. — Улыбаешься. Держишься рядом. Если кто-то из совета директоров неудачно шутит — ты смеешься. Никаких дискуссий о современном искусстве и правах меньшинств. Сегодня ты — влюбленный, красивый фон. Поняла?

— Гавкать по команде нужно? Или просто хвостом вилять?

Вместо ответа он вдруг тянется ко мне. Я инстинктивно вжимаюсь в дверцу. Его пальцы смыкаются на моем запястье. Жестко. Уверенно. Переплетает наши пальцы.

Кожа у него горячая, сухая. Мое помолвочное кольцо больно впивается мне в соседний палец под его хваткой.

— Если я сжимаю твою руку вот так, — он усиливает давление, костяшки хрустят, — ты замолкаешь. Что бы ты ни говорила в этот момент — обрываешь фразу и улыбаешься.

Пытаюсь выдернуть ладонь, но куда там. Держит как в тисках.

— Если моя рука ложится тебе на талию и я давлю на позвоночник — меняем тему разговора.

Он наклоняется ближе. Я дышу его запахом, сердце начинает стучать быстрее. Бесит эта реакция тела.

— А если я поправляю тебе волосы... значит, пора уходить. Запомнила?

Вздергиваю подбородок, встречаясь с его ледяным взглядом.

— Отличная система. Только работает в одну сторону, — чеканю, не отводя глаз. — Мне тоже нужны сигналы.

Кассиан чуть приподнимает бровь. Искреннее удивление.

— Да ну? И какие же?

Мозг лихорадочно ищет вариант. Что-то, что выбьет его из колеи.

— Если я назвала тебя "любимый" или "милый" — значит, я на пределе. Значит, кто-то из твоих напыщенных снобов меня достал. — Я делаю паузу, кривя губы в мстительной улыбке. — И если ты в течение десяти секунд не уведешь меня оттуда... я вылью свой бокал прямо в лицо собеседнику. Или тебе. По настроению.

Тишина в салоне становится звенящей. Я даже дышать перестаю. Сейчас сорвется. Наорет. Или прижмет так, что синяки останутся.

А затем... происходит странное.

Грудь Кассиана вздрагивает. И тихий, низкий звук наполняет салон. Он... смеется? Короткий, глухой смешок, больше похожий на выдох, но это он. Не издевательский гогот, как в клубе. А настоящая реакция.

— Договорились, — произносит он, и в его глазах на долю секунды мелькает что-то живое. — Только постарайся не тратить на это "Дом Периньон". Он там коллекционный. Жалко переводить на костюмы идиотов.

Я моргаю. Напряжение, которое душило меня всю дорогу, вдруг дает крошечную трещину. Мы все еще держимся за руки. И его пальцы уже не сжимают мою ладонь до хруста, а просто... держат. Тепло. Спокойно.

Машина начинает сбрасывать скорость. За тонированным стеклом вспыхивают софиты Блэквуд-Холла. Толпа репортеров, вспышки камер, красная ковровая дорожка.

Внутренности снова стягивает ледяным узлом.

— Готова? — его большой палец медленно проводит по моим костяшкам. Случайный жест? Или специально отвлекает?

Глубокий вдох. Расправляю плечи, чтобы вырез на спине натянулся идеально.

— Нет. Но кого это волнует?

— Кого-то точно волнует, — отвечает, но так тихо, что мне точно показалось.

Глава 14.

Только моя нога в лаковой туфле касается ковровой дорожки, как по глазам бьет пулеметная очередь вспышек. Слепну на секунду. Пытаюсь моргнуть, чтобы избавиться от цветных пятен перед глазами.

Широкая ладонь Кассиана ложится мне на талию. Точно на голую кожу в вырезе платья.

Растягиваю губы. Мышцы лица сводит от фальши.

Из толпы выныривает какой-то щуплый репортер с диктофоном. Значок университетского таблоида болтается на мятом лацкане.

— Мистер Мэдокс! Мисс Девро! — он чуть ли не подпрыгивает, отталкивая локтем фотографа. — Пару слов для первой полосы! После того скандала в "Олимпе"... Как вам удалось склеить разбитую чашку?

Удар прямо по больному. Специально цепляет, стервятник. Хочет эмоций, хочет драмы. Набираю в легкие холодный ночной воздух, готовясь выдать заготовленную пиарщиками чушь про "время лечит", но Кассиан опережает.

— Настоящую связь невозможно разбить, — его баритон звучит так бархатно и глубоко, что я сама на секунду зависаю. — Нам нужно было повзрослеть. Понять, что амбиции — ничто по сравнению с человеком, без которого ты не можешь дышать.

Он поворачивает голову и смотрит на меня. В его серо-голубых глазах столько неприкрытого, обжигающего обожания, что у меня перехватывает горло.

Оскар. Дайте этому психопату Оскар прямо сейчас.

— Абсолютно, — мой голос звучит чуть хрипло, но я быстро беру себя в руки. Кладу ладонь ему на грудь. Чувствую под пальцами жесткий шелк смокинга. — Судьба просто дала нам время понять свои ошибки.

Вспышка. Еще одна. Кассиан уводит меня по дорожке ко входу.

Внутри Блэквуд-Холл пахнет жареным мясом, тяжелым парфюмом и большими деньгами. Гул сотен голосов давит на уши.

Мы начинаем курсировать между группами гостей. И меня реально начинает пугать то, что я вижу. Кассиан — хамелеон. С профессорами он вдумчивый интеллектуал, жонглирующий цитатами. С инвесторами — акула, сыплющая цифрами маржинальности. С их разряженными женами — обаятельный джентльмен.

Он меняет маски так быстро и естественно, что я перестаю понимать, где настоящий Мэдокс. И есть ли он вообще.

А его рука все это время остается на моей талии. Большой палец периодически поглаживает голую кожу у позвоночника. От этого монотонного движения вдоль спины бегут мурашки.

Прекрати. Это просто часть шоу.

— Ваша невеста — просто сокровище, Кассиан, — щебечет какая-то дама, увешанная бриллиантами. — Такая скромная. И платье... весьма смелое решение.

— Она мое главное достижение, миссис Торп, — он прижимает меня чуть ближе.

И тут температура в радиусе двух метров резко падает.

Боковым зрением улавливаю движение. Толпа расступается, пропуская высокую блондинку. Серебристое платье-комбинация сидит на ней как влитое, подчеркивая острые, анорексичные ключицы.

Она идет прямо на нас. И что-то в ней не так. Взгляд дерганый, лихорадочный. А на запястьях — с десяток массивных серебряных браслетов, которые звенят при каждом шаге. Она постоянно их теребит. Сдвигает, поправляет, снова сдвигает.

— Кассиан, дорогой! — она подплывает вплотную.

Тянется поцеловать его в щеку. Но ее губы намеренно мажут почти по уголку его рта.

Меня передергивает от омерзения. Это даже не скрытая провокация, это открытый плевок мне под ноги. Чувствую, как под моей ладонью каменеют мышцы на спине Кассиана. Его пальцы на моей талии сжимаются.

— Виктория, — сухо кивает он, отстраняясь. — Полагаю, ты помнишь Сиенну.

Она медленно переводит взгляд на меня. Сканирует вырез платья, останавливается на кольце. Губы кривятся в презрительной ухмылке.

— Как такое забудешь. Главный мем универа трехлетней давности, — она тянет слова, словно пробуя их на вкус. — Я думала, после такого эпичного провала у людей появляется инстинкт самосохранения. Но, видимо, жажда денег сильнее гордости, да?

Стерва. Гости вокруг замолкают, навострив уши. Предвкушают драку.

Мои ногти впиваются в ладони. Я даже не в курсе кто она такая, а она видимо знает обо мне все. Но предполагаю, что она возможно бывшая девушка Кассиана...

— Знаешь, — растягиваю губы в самой сладкой, ядовитой улыбке, на которую способна. — Гордость — это не бегать за бывшим, пытаясь привлечь его внимание дешевыми провокациями. А инстинкт самосохранения — это вовремя понять, когда ты стала пустым местом.

Слышу, как кто-то из стоящих рядом тихонько присвистнул.

Лицо Виктории идет красными пятнами. Она открывает рот, но Кассиан вмешивается первым.

Он наклоняет голову и целует меня в висок. Горячо. Уверенно.

— Не трать время, милая, — произносит он, и в его голосе звенит сталь. — Некоторые просто не умеют проигрывать с достоинством.

Значит, я оказалась прав. Она его бывшая.

Виктория судорожно дергает свои браслеты. Металл лязгает.

— Сиенна, — она вдруг хватает меня за локоть. Пальцы холодные, влажные. — Пойдем на террасу. На пару слов. По-девичьи.

Кассиан мгновенно перехватывает ее руку, отрывая от меня. Его глаза превращаются в две ледяные щели.

— Она никуда с тобой не пойдет.

— Боишься? — Виктория нервно, почти истерично смеется, глядя на него. — Боишься, что я испорчу твою новую идеальную игрушку? Да ладно тебе, Касс. Пять минут.

Она смотрит на меня с вызовом. Слабо?

Мозг орет, что это ловушка. Что надо послать эту ненормальную и пойти пить шампанское. Но любопытство... Что такого она хочет сказать, от чего Кассиан так напрягся?

— Все в порядке, — я мягко высвобождаюсь из хватки Кассиана. — Пять минут погоды не сделают. Свежий воздух мне не помешает.

Он сверлит меня взглядом, обещая все кары небесные, но отступает на полшага.

— Пять минут.

Виктория тащит меня через зал к стеклянным дверям. Вываливаемся на пустую террасу. Воздух здесь сырой, пахнет мокрой землей и туманом.

Она тут же отпускает меня, отходит к парапету и залпом допивает остатки шампанского из своего бокала.

— Ты думаешь, ты выиграла? — она разворачивается ко мне. Глаза лихорадочно блестят. — Думаешь, это кольцо — твой пропуск в сказку?

— Это контракт, Виктория. Остынь. Мне не нужен твой бывший.

Она смеется. Страшный, ломаный звук.

— Контракт! Боже, какая же ты наивная идиотка. С Мэдоксом не бывает контрактов. Бывает только право собственности. Он не партнер, Сиенна. Он паразит. Он влезет тебе под кожу, изучит все твои слабости, а потом начнет ломать. Медленно. Подчиняя себе каждую твою мысль.

Морщусь.

— Спасибо за бесплатный психоанализ. Я пойду.

— Стой! — она снова бросается ко мне.

Она резким, дерганым движением сдвигает вверх все свои серебряные браслеты на левом запястье.

Бледная кожа исполосована.

Тонкие, кривые шрамы. Белые, уже зажившие, и розовые, совсем свежие. Они хаотично пересекают запястье, уходя куда-то выше, под рукав.

Внутренности скручивает тошнотой.

— Что... что это? — шепчу, не в силах оторвать взгляд от этого месива.

Виктория трясется. Ее глаза расширены от первобытного, неконтролируемого ужаса.

— Спроси его, — шипит она, надвигаясь на меня. От нее несет алкоголем и паникой. — Спроси своего идеального жениха, что бывает, когда ты пытаешься уйти! Когда ты говоришь ему "нет"! Спроси, Сиенна! Если у тебя хватит смелости!

Она резко одергивает браслеты обратно, закрывая шрамы, разворачивается и почти бегом скрывается в темноте сада, не возвращаясь в зал.

Я остаюсь одна на холодной террасе.

Сердце долбит о ребра с такой силой, что больно грудине.

Спроси, что бывает, когда ты пытаешься уйти.

Пальцы дрожат. Отворачиваюсь к парапету, делаю несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоить пульс. Она сумасшедшая. Просто сумасшедшая бывшая, которая резала себе вены из-за расставания. Это же классика.

Возвращаюсь в зал на деревянных ногах. Яркий свет бьет по глазам. Беру с подноса проходящего официанта бокал и выпиваю половину в два глотка. Пузырьки обжигают горло.

Кассиан стоит ровно на том же месте. Как только я подхожу, его взгляд впивается в мое лицо, сканируя каждую микроэмоцию.

— Что она тебе наплела? — его голос тихий, но в нем слышится скрытая угроза.

Смотрю прямо в эти непроницаемые, холодные глаза.

— Ничего особенного. Обычный женский треп, — вру, и мой голос почти не дрожит.

Он знает, что я вру. Я знаю, что он знает.

Но он не давит. Просто снова кладет руку мне на талию. И в этот раз его прикосновение кажется мне не просто горячим.

Оно кажется мне клеймом.

Глава 15.

Уголь крошится в пальцах, оставляя на подушечках жирную черную пыль. Делаю резкий штрих по бумаге, прорывая тонкий лист насквозь.

Черт. Да что со мной такое.

Стираю грязь тыльной стороной ладони, только размазывая черное пятно по щеке. В мастерской воняет растворителем, но даже эта токсичная химия не может выбить из головы картинку. Запястье Виктории. Белые, кривые рубцы. И ее шепот, пропитанный паникой.

«Спроси, что бывает, когда ты пытаешься уйти».

Я должна была послать эту истеричку. Забыть. Но мозг упорно крутит эту пленку.

Стук в дверь даже не раздается — она просто с щелчком распахивается.

Вздрагиваю так, что локтем сношу со стола пластиковую коробку с углем. Черные бруски с треском разлетаются по паркету. Пыль поднимается в воздух.

— Стучать теперь не в тренде? — рявкаю, опускаясь на корточки, чтобы собрать этот бардак.

Кассиан закрывает за собой дверь. В одной руке картонная подставка с двумя стаканами кофе, в другой — крафтовый пакет. Запах ветивера мгновенно сжирает запах скипидара.

— Дверь была не заперта, — ровно отзывается он.

Вместо того чтобы встать и смотреть на меня сверху вниз, он вдруг опускается на корточки рядом. Ставит кофе на пол. И начинает молча собирать черные куски угля, методично складывая их обратно в коробку.

Его длинные пальцы касаются грязного паркета. Белая манжета рубашки в миллиметре от черной пыли.

Тянусь за последним куском. Наши руки сталкиваются. Кожа к коже.

Меня прошибает током. Дергаю руку на себя так резко, что бьюсь костяшками о ножку стола.

Он замирает. Взгляд цепляется за мою реакцию. Серо-голубые глаза сужаются.

— Черный. Двойной эспрессо, два сахара, — он поднимается, забирает стакан с пола и протягивает мне. — Если, конечно, в Париже ты не перешла на ванильный раф.

Беру стакан, стараясь не коснуться его пальцев. Горячий картон обжигает ладонь.

— Следишь за моим рационом?

— Память хорошая. Пей.

Он подходит к верстаку и вытаскивает из бумажного пакета что-то объемное. Ставит под лампу.

Подхожу ближе. И забываю, как дышать.

Это макет. Сантиметров тридцать в высоту. Сплетенный из тончайшей стальной проволоки. Сначала кажется, что это обычная клетка, но прутья на середине высоты начинают изгибаться, ломаться, переплетаясь в сложный, агрессивный узор. Они превращаются в острые ветви, а те — в подобие рваных крыльев.

Металл выглядит живым. В нем столько боли и динамики, что у меня перехватывает горло.

— Это... — слов нет. Я просто пялюсь на эту ювелирную, больную красоту. — Ты заказал это у кого-то?

Уголок его рта кривится. Он берет плоскогубцы со стола, крутит в пальцах.

— Шок, да? Оказывается, мои руки заточены не только под подписание чеков. Сделал ночью.

Он сам это скрутил? Вот этими руками?

— Концепт сильный, — бормочу, обходя макет по кругу. Включается внутренний художник, задвигая паранойю на задний план. — Но проволока слишком стерильна. Тут нужен контраст. Если мы делаем клетку из... скажем, темного, необработанного дерева. Чтобы она казалась тяжелой, мертвой. А вот этот выплеск наверх, эти крылья — оставить из металла, но обтянуть полупрозрачной тканью.

Кассиан наклоняется над столом. Близко.

— Ткань убьет агрессию металла, — парирует он, глядя на макет.

— Ткань даст динамику. Любой сквозняк — и она будет дышать. Металл застыл, а нам нужен процесс разрыва.

Он молчит. Смотрит на проволочные прутья. А потом вдруг выхватывает карандаш прямо из моей руки.

Придвигает к себе чистый лист бумаги. Начинает делать набросок. Быстрые, жесткие линии.

— Если пустить ткань только по внутреннему радиусу... — бормочет он.

Я наклоняюсь рядом. Мы стоим плечом к плечу. Его дыхание шевелит волосы у моего виска. Тепло от его тела ощущается физически, как от включенного обогревателя. Я смотрю, как рождается эскиз, и не могу поверить своим глазам. У него идеальная штриховка. Техника, которую ставят годами.

Беру другой карандаш и дорисовываю опорную конструкцию сбоку.

— Вот тут нужно усилить. Иначе вся эта сталь рухнет под собственным весом.

— Не рухнет, если изменить угол наклона базы. Вот так.

Мы спорим. Чертим поверх линий друг друга. Воздух в студии меняется. Исчезает тяжесть. Пропадает этот вечный контроль. Мы просто два человека, решающие одну задачу. Я забываю про Викторию, про шрамы, про дурацкий контракт.

Его рука тянется к ластику, моя — к маркеру. Мы снова сталкиваемся предплечьями.

Замираем.

Поворачиваю голову. Он смотрит на меня. Расстояние — спичечный коробок. В его глазах нет льда. Там что-то темное, густое. Дыхание сбивается. Смотрю на его губы и ловлю себя на мысли, что хочу податься вперед.

Резкий звук вибровызова телефона в его кармане бьет по ушам.

Кассиан отшатывается. Мгновенно. Словно я горячая плита. Выпрямляет спину, достает телефон, сбрасывает звонок. Маска непроницаемости с щелчком возвращается на место. Ледяной принц снова в здании.

— У меня встреча с акционерами через двадцать минут, — голос сухой, деловой. Ни следа того парня, который только что спорил со мной о штриховке. — Доработай узлы крепления. Я заберу макет вечером.

Он разворачивается и быстрым шагом выходит из мастерской. Дверь захлопывается.

Я остаюсь одна. Пульс долбит в висках. Что это, мать вашу, сейчас было?

Бросаю карандаш на стол. Взгляд цепляется за пол под верстаком.

Его кожаная сумка. Черная, с монограммой К.М. Забыл. Так спешил сбежать, что даже вещи оставил.

Смотрю на сумку. Спроси его. Голос Виктории снова скребется в мозгу.