- -
- 100%
- +
Демид
Телефон дрожит на столешнице, подсвечивая имя Кати в мессенджере. «Серебряков в лифте. Поднимается».
Откатываюсь назад вместе с креслом. Итальянская кожа тихо вздыхает подо мной. Разворачиваюсь к панорамным окнам.
Виктор Павлович Серебряков.
Десять лет я ждал этого момента. Десять гребаных лет.
В горле першит. Тянусь к графину с водой. Наливаю, делаю глоток. Ледяная вода обжигает пищевод, растекается по груди.
Десять лет назад я стоял перед ним как проситель. В дешевом костюме с Савеловского рынка, который натирал подмышками. Помню запах его кабинета. Кожа, дорогой табак и что-то еще... презрение. Да, презрение тоже имеет запах.
Он тогда даже не встал из-за стола. Покачивал коньяк в бокале.
«Мальчик из Бирюлева хочет играть с большими дядями?» — губы растянулись в усмешке. — «Это мило. Возвращайся, когда подрастешь».
Мальчик из Бирюлева.
Челюсть сводит от напряжения. Разжимаю зубы, растираю виски.
После той встречи я неделю не мог есть. Желудок скручивался в тугой узел при одной мысли о еде. Просыпался в три утра, шел в ванную и блевал желчью, пока ребра не начинали трещать от спазмов.
Дверь распахивается. Виктор входит. Хотя нет, входят люди. А он... вползает. Как побитая дворняга, которая знает, что сейчас получит пинка, но все равно лезет к миске.
Где твоя спесь, Витек? Где золотые запонки и парфюм за две тысячи евро?
Волосы поседели неравномерно. Седые клоки перемешаны с крашеными прядями. Попытка сохранить молодость, жалкая и очевидная. Щеки обвисли, под глазами мешки цвета баклажана. Похудел килограммов на пятнадцать минимум.
Долги сожрали его изнутри. Оставили шкуру на костях.
— Демид Аркадьевич, — каркает он.
Киваю на кресло.
Он опускается. Кожа под его задом издает неприличный чавкающий звук. Вспотел, видимо, пока поднимался. Или это у меня в ушах чавкает от удовольствия.
Молчу. Тянусь к хьюмидору неспешно, будто у меня впереди вечность. Открываю крышку — кедр пахнет божественно. Перебираю сигары, щупаю, нюхаю. Выбираю одну.
Обрезаю кончик гильотиной. Щелк. Серебряков дергается от звука.
Прикуриваю от настольной зажигалки. Первая затяжка — кедр, специи, легкая сладость какао. В легких разливается тепло.
А Серебряков потеет. Прямо вижу, как на лбу выступают капельки, собираются в ручейки, стекают к вискам. Рубашка на спине уже небось промокла насквозь. Галстук съехал, открывая влажную шею с выпирающим кадыком. Пальцы теребят манжеты.
Нервничает.
Внутри меня поднимается волна такого острого удовольствия. Это лучше секса, клянусь. Десять лет назад это я обливался потом в его приемной. Три часа на кожзаме, который к жопе прилипал. Секретарша смотрела как на говно. "Вам назначено? Нет? Тогда ждите, молодой человек".
— Я обдумал ваше предложение, — выдавливает он наконец.
Предложение. Я фыркаю в нос, дым вырывается струйкой.
— И?
— Пятьдесят процентов компании... — кадык дергается судорожно. — Демид Аркадьевич, может, найдем компромисс? Тридцать процентов и ежемесячные выплаты по долгу. Любая ставка в разумных пределах. Или даже сорок, если договоримся о реструктуризации...
Поднимаю ладонь. Замолкает на полуслове, рот остается приоткрытым.
— Семьсот миллионов. У тебя есть?
Молчание. Только хриплое дыхание.
— Я не слышу ответа, Виктор. Семьсот миллионов рублей. Наличными, на счетах, в активах — где угодно. Есть?
— Вы прекрасно знаете, что нет.
— Тогда какого хрена ты припёрся торговаться?
Встаю резко. Кресло откатывается, ударяется о стеллаж. Подхожу к окну.
— Думаешь, я фонд помощи обосравшимся бизнесменам?
Разворачиваюсь. Он съежился в кресле.
— Пятьсот миллионов основного долга. Двести — проценты за три года. Закрываю все одним траншем. Сегодня. Сейчас. Более того — вливаю свежую кровь в твой дохлый бизнес. Спасаю от банкротства, от судебных приставов, от позора. Взамен получаю половину компании и...
— И мою дочь.
Слова вылетают как плевок. Челюсти сжаты так, что желваки ходят ходуном. В глазах — ненависть. Чистая, концентрированная, почти осязаемая.
Отлично. Пусть ненавидит.
— Именно.
Возвращаюсь к столу, выдвигаю верхний ящик. Папка с документами — пятьдесят страниц юридической казуистики. Мои юристы постарались. Швыряю на стол перед ним.
— Брачный контракт. После регистрации получаю право управления семейными активами. При рождении первого наследника — полное право наследования твоей доли. Развод только по обоюдному согласию. При инициативе с твоей стороны или стороны дочери — неустойка. Миллиард рублей.
Его трясущиеся руки хватают документы. Листает, но не читает — глаза бегают слишком быстро.
— Ты с ней даже не знаком, — говорит он. — Ни разу не встречался. Не разговаривал. Черт, ты же ее даже не видел!
— И? — пожимаю плечами.
— Господи, Демид! — он вскакивает, документы падают на стол. — Это же бред! Как можно жениться на девушке, которую ты в глаза не видел?
Видел. Одну фотографию. Месяц назад его помощник прислал. Худенькая девчонка в школьной форме, прижимает к груди стопку учебников. Косички. Испуганные глаза. Это было десять лет назад. Сейчас ей двадцать два.
Интересно, что выросло. Красавица? Дурнушка? Хотя какая, в жопу, разница.
— Молодая? — спрашиваю.
— Двадцать два года.
— Здоровая?
— Абсолютно здорова. Медкарта идеальная.
— Из хорошей семьи. Чего еще желать? Родит наследников — и достаточно.
Специально говорю грубо, цинично. Хочу видеть, как его корежит. И да — корежит знатно. Лицо каменеет, ноздри раздуваются.
— Амина... — начинает он и запинается. — Она домашняя девочка. Тихая. Покладистая. Всю жизнь с нами прожила, из дома почти не выходила без сопровождения.
— Отлично. Истерик не будет закатывать.
— Она... неопытна, — он краснеет. — В смысле отношений. Мы ее оберегали. Может, даже слишком.
Неопытна. Это он так деликатно сообщает, что дочка — девственница? Для жены самое то. Никаких бывших, никаких сравнений, никаких "а вот мой бывший делал по-другому".
— Свадьба через месяц. Успеешь?
— Разумеется. Все на высшем уровне. «Метрополь», триста гостей минимум...
— Не надо цирка. ЗАГС, роспись, обмен кольцами. Можешь человек пятьдесят позвать — родственников, друзей семьи. Чтобы не выглядело как купля-продажа.
Хотя это именно купля-продажа. Я покупаю его дочь за семьсот миллионов. Дорого? Может быть. Но я плачу не за девчонку, а за унижение Виктора Серебрякова. За то, чтобы видеть, как он продает собственную дочь.
— Когда ты хочешь познакомиться с Аминой? — спрашивает он. — Может, ужин устроим? Семейный. Или просто встретитесь, поговорите, узнаете друг друга?
— Зачем? На регистрации увидимся.
В его глазах калейдоскоп эмоций. Шок, возмущение, отчаяние, злость. Все гаснет за секунду. Он не в позиции возмущаться.
— Хотя бы один ужин? — просит он. — Чтобы девочка привыкла к мысли. Она же... она надеется на нормальное замужество. По любви.
По любви. Меня аж передергивает от этого слова. Любовь — для нищих и идиотов, которые путают гормональный всплеск с высокими чувствами.
— Виктор, — наклоняюсь через стол.
Он отшатывается. В глазах страх.
— Твоя задача проста как три копейки. Привести дочь в ЗАГС в назначенный день. В белом платье. С улыбкой на лице. Всё. Остальное меня не ебет. Понятно?
— Да. Понятно.
— И еще кое-что, — добавляю. — Если она сбежит, устроит истерику, откажется выходить или любым другим способом сорвет сделку — я выбью долги через суд. Все до копейки. С конфискацией имущества. Квартиры, дачи, машины, счета. Твоя жена будет у метро с протянутой рукой стоять. Это тоже понятно?
Кадык дергается. Он кивает.
— Документы подпишешь внизу. Нотариус ждет. Катя проводит.
Встаю. Он поднимается следом, движения деревянные, скованные. Протягивает руку для рукопожатия.
Смотрю на его влажную ладонь. Даже не шевелюсь. Нахера мне эта потная конечность?
Он опускает руку, трет о брюки.
— Демид, я прошу только об одном, — голос дрожит. — Не будь с ней жесток. Она ни в чем не виновата. Просто... оказалась заложницей ситуации.
— Всё? — спрашиваю.
— Да. Всё.
Иду к двери, открываю. Он плетется следом. В дверях оборачивается.
— Демид... Амина действительно хорошая девочка. Добрая. Наивная. Домашняя. Прошу...
Захлопываю дверь прямо перед его носом.
Возвращаюсь к столу. Сигара дотлевает в пепельнице.
Жесток? Да мне вообще похер на эту девчонку. Штамп в паспорте, пара наследников для фамилии, раздельные спальни. Пусть шопится, ходит по салонам, встречается с подружками. Главное — в мою жизнь не лезет.
Глава 2.
Амина
Рюкзак с единорогом смотрит на меня с кровати. Розовый рог блестит в свете ночника. Дурацкие пайетки, которые Мишка специально выбрал. Знал же, гад, что я терпеть не могу все это девчачье-розовое. Подарил на день рождения, ржал как конь:
— Вот тебе, принцесса, для побега из башни. Когда надумаешь свалить от предков — самое то!
Ну что, Мишаня, не зря старался. Твое пророчество сбывается.
Сижу на полу уже минут двадцать. Колени подтянуты к груди, пятки утопают в ворсе турецкого ковра. Мама его полгода выбирала по каталогам, потом еще три месяца ждала доставку. Ручная работа, натуральный шелк, тридцать тысяч за квадратный метр. "Только лучшее для нашей Аминочки".
Ага, конечно. Лучшая клетка с лучшими прутьями. WiFi есть, кондиционер работает, еда три раза в день. Чего еще желать?
Свободы, блин. Вот чего.
Ладони противно влажные. Вытираю их о пижамные штаны.
Ползу к комоду на четвереньках. Встать лень, да и тише так. Выдвигаю нижний ящик. Он всегда поскрипывает, но если тянуть медленно и чуть вправо, то почти беззвучно.
Белье. Господи, ну что за кошмар. Все либо белое с рюшечками, либо в мелкий цветочек. Хлопок стопроцентный, «дышащий». Я один раз попросила купить что-нибудь... ну, взрослое. Черное там, кружевное. Мама посмотрела так, будто я предложила на панель пойти работать. «Аминочка, это же вульгарно! Приличные девушки такое не носят!»
Хватаю что попало, запихиваю в рюкзак. Пять трусов — это много или мало для побега? А если стирать негде будет? Кидаю еще три. И лифчики. Тоже белые, с поролоновыми вставками, потому что своей груди у меня кот наплакал.
Джинсы. Мои две штуки единственных, выстраданных джинс. Мама полчаса в магазине причитала: "Зачем тебе эти рабочие штаны? У нас есть прекрасные платья!" Но я уперлась. Первый раз в жизни уперлась и добилась своего.
Футболки — три штуки.
И всё.
Сползаю обратно на пол, смотрю на свое богатство. Вся моя подготовка к взрослой жизни. Детский рюкзак, белье для монашки и две помятые тысячные из заначки.
В груди все сжимается в тугой узел. Я же ничего не умею. Я же ничего не умею.
Вообще.
Ни-че-го.
Готовить? Максимум — чай заварить. И то в пакетиках. В прошлый раз решила яичницу сделать. Мария Петровна потом три часа кухню отмывала, а сковородку вообще выкинули. «Зачем барышне на кухне пачкаться?» — это она так сказала, отбирая у меня нож, которым я пыталась лук порезать. Палец порезала. Лук остался целым.
Работать? А что я умею? Диплом филфака и что с ним делать? В школу учительницей? Меня дети сожрут за первый же урок.
Документы. Вот это вообще финиш. Паспорт — в папином сейфе. СНИЛС — там же. Медполис, права на квартиру бабушкину, которую мне по завещанию оставили, — всё там. «Для сохранности, Аминочка. Ты же такая рассеянная».
Может, остаться?
Мысль противная, липкая, но лезет в голову. Сейчас встану, разберу рюкзак, лягу спать. Утром спущусь к завтраку как ни в чем не бывало. «Доброе утро, папочка. Да, конечно, выйду за вашего Демида Аркадьевича. С радостью. Когда прикажете явиться на примерку платья?»
Желудок скручивается так резко, что едва успеваю зажать рот рукой. Блин, сейчас вырвет прямо на мамин турецкий ковер ручной работы.
Демид Аркадьевич Волков. Даже имя как из старого советского фильма. Ему небось лет пятьдесят. Лысый. С пузом. Храпит. И руки потные...
Вчерашний разговор всплывает в памяти во всех подробностях.
Сидела в папином кабинете. Папа что-то строчил в своем молескине — у него их штук двадцать, все черные, все одинаковые. Мама теребила свои вечные жемчуга у окна.
— Амина, — папа даже не поднял голову. — Нашелся человек, готовый взять тебя в жены.
Я сначала не поняла. Серьезно не поняла. Слова вроде русские, знакомые, но смысл...
— Чего? — выдавила.
Папа дописал предложение. Аккуратно поставил точку. Закрыл колпачок на своей понтовой ручке. И только потом поднял на меня взгляд.
Я тогда вздрогнула. Он смотрел не на меня. Он смотрел на вещь. На неодушевленный предмет, который нужно сбыть с рук побыстрее и повыгоднее.
— Свадьба через месяц. Портниха завтра придет мерки снимать. Маникюрша тоже. И косметолог — надо что-то с твоими бровями сделать.
— Стоп! — вскочила так резко, что кресло покатилось назад. — Какая свадьба? С кем свадьба? Вы о чем вообще?
— С Демидом Аркадьевичем Волковым. Успешный предприниматель. Состоятельный человек. Тебе повезло.
Повезло. МНЕ. ПОВЕЗЛО.
— Я его даже не знаю! Никогда не видела!
— Познакомишься.
— Когда?!
— На церемонии.
В ушах зашумело. Реально зашумело, как будто кровь вскипела и забурлила. В глазах потемнело на секунду.
— То есть я должна выйти замуж за чувака, которого ни разу в глаза не видела?
— Не выражайся, — папа поморщился. — И не драматизируй. Это обычная практика.
— В каком веке? В двенадцатом?
— Браки по расчету существуют и сейчас. Объединение капиталов, укрепление связей...
— А любовь? — голос сорвался, стал тонким, жалким. — Папа, а как же любовь?
Он усмехнулся. Одним уголком губ, как делает, когда считает собеседника идиотом.
— Любовь... У семьи долги, Амина. Серьезные долги. Семьсот миллионов. Твой брак — единственный способ их покрыть.
Семьсот миллионов.
Меня оценили в семьсот миллионов рублей.
— То есть вы меня продаете? — слова вылетели сами. — Как корову на рынке?
Мама ахнула. Жемчуга в ее руках жалобно щелкнули.
— Амина! Как ты можешь! Мы думаем о твоем будущем!
— О моем будущем? Серьезно? — развернулась к ней. — Мам, вы продаете меня незнакомому мужику! Это мое светлое будущее?
— Никто тебя не продает, — папа встал, обошел стол. Навис надо мной — высокий, широкий в плечах. Раньше я думала, что он меня защищает. Оказалось — он мой главный тюремщик. — Ты выполняешь долг перед семьей. Выйдешь замуж. Родишь наследников. Будешь жить в достатке.
Наследники. Меня чуть не вывернуло прямо там, в кабинете.
— Мне двадцать два года! — почти закричала. — Я даже не целовалась нормально!
Ну, был Женька Морозов в седьмом классе. За школой, пять секунд, он жвачкой с чесноком вонял. Это не считается.
Папа поморщился, как от зубной боли.
— Тем лучше. Демид Аркадьевич оценит твою... невинность.
— Я не пойду за него! — топнула ногой. По-детски, глупо, но больше ничего не оставалось. — Не пойду, и всё!
— Пойдешь.
Голос стал другим. Жестким. Холодным. Тем самым, которым он разговаривает с должниками по телефону.
— Или отправишься в монастырь. В Вологодскую область. Будешь молиться за грехи семьи до конца своих дней.
Монастырь. Он не шутил — я это поняла сразу.
— Мама! — повернулась к ней, последняя надежда. — Мам, ну скажи же что-нибудь!
Но она смотрела в окно. Профиль бледный, губы поджаты в ниточку.
— Послушайся отца, Аминочка. Так будет лучше. Для всех.
Для всех, кроме меня.
Встала тогда. Что-то внутри сломалось. Хрустнуло и рассыпалось на мелкие осколки.
— Я подумаю, — соврала.
— Думать нечего. Решение принято.
— Хорошо, папочка. Как скажешь.
Вышла из кабинета. Спину держала прямо, шла медленно. А внутри все тряслось мелкой противной дрожью.
— И не вздумай глупостей наделать! — крикнул вслед. — Охрана предупреждена!
Встаю с пола. В коленях хрустит, ноги затекли.
Рюкзак легкий. Крадусь к окну. Занавеску отодвигаю на миллиметр. Василич как раз сворачивает за угол. Луч фонарика прыгает по кустам и исчезает. Отлично.
Выхожу на балкон. Босиком — кроссовки в руках, чтобы не топать. Ночь душная, липкая. Пахнет розами из маминого сада. Этот запах я буду помнить всегда, запах моего последнего вечера дома.
Смотрю вниз.
О-о-ох, блин.
Днем, когда я это планировала, казалось — фигня, второй этаж. А сейчас... Сейчас там внизу не клумба, а пропасть. И розы. Мамины любимые чайно-гибридные розы с шипами размером с мой мизинец.
Водосточная труба слишком далеко. Да и ржавая она, под моим весом точно отвалится.
Значит, прыгать.
Блин-блин-блин.
Перекидываю ногу через перила. Мрамор холодный, скользкий от росы. Вторая нога. Вишу, вцепившись в балясины. Ладони уже мокрые — то ли от страха, то ли от той же росы.
Не думать. Просто разжать пальцы и...
— Мяу?
Замираю.
Барсик. Мамин толстый британец сидит на соседнем балконе. Смотрит на меня круглыми желтыми глазищами.
— Тихо, — шиплю. — Молчи, скотина!
Барсик наклоняет голову. Открывает пасть...
— Не смей! Барсик, я тебя кормлю! Предатель, не смей орать!
Но он уже набирает воздух. Сейчас заорет на весь дом.
Разжимаю пальцы.
Глава 3.
Секунда полета и розы встречают меня как старые недруги.
Шипы впиваются везде — в ладони, в колени, протыкают джинсы насквозь. Но лодыжка... О черт, черт, ЧЕРТ! Будто кто-то взял раскаленный гвоздь и вбил его прямо в кость. Мир на мгновение становится белым, потом возвращается, но теперь качается.
Лицо утыкается в землю. Во рту — песок вперемешку с чем-то горьким. Удобрения, наверное. Те самые, которыми наш садовник поливает мамины розы каждую пятницу. "Натуральные, из конского навоза", — гордо рассказывал он маме. Супер. Я жру конское дерьмо.
Выплевываю эту гадость, но привкус остается. В ушах звенит. Или это сверчки? Нет, это мои мозги прощаются со мной.
Пробую пошевелить левой ногой.
— А-а-а... — стон вырывается сам, я даже рот зажать не успеваю.
В лодыжке будто фейерверк взрывается. Каждый нерв орет благим матом. Господи, я что, ради этого из окна прыгала? Чтобы сдохнуть в маминых чертовых розах и стать удобрением для следующего сезона? "Розы в этом году особенно пышные, Зинаида Петровна!" — "Да, мы дочку под них закопали, отличная подкормка вышла!"
Ладони упираются в землю. Поднимаюсь на четвереньки. Из проколов на ладонях сочится кровь, не фонтаном, но достаточно, чтобы испугаться.
Но это все фигня. Детский лепет по сравнению с ногой.
Дотягиваюсь до ствола яблони. Кора шершавая, мокрая от ночной влаги. Подтягиваюсь, встаю на правую ногу. Держит. Слава те господи, хоть что-то работает. Осторожно, миллиметр за миллиметром, переношу вес на левую...
Рот открывается для крика, но я впиваюсь зубами в собственный кулак.
Так, Амина. Думай. У тебя был план, помнишь? Гениальный план побега. Задние ворота. Степаныч. Старый алкаш Степаныч, который дрыхнет на посту с одиннадцати вечера. Папа грозился его уволить еще когда мне пятнадцать было. Но Степаныч каждый раз клялся на могиле матери, которая, кстати, жива и продает семечки у метро, что исправится. И папа его прощал. Потому что Степаныч еще с дедом работал, а папа сентиментальный идиот в глубине души.
Скачу на одной ноге от дерева к дереву. Хватаюсь за ветки, за стволы, за что угодно. Правая нога уже ноет от перенапряжения, бедро сводит судорогой. А левая... левая пульсирует в такт сердцебиению. Бух-бух-бух — и каждый "бух" отдается болью.
Господи, а если папа уже проснулся? Вдруг ему приспичило проверить, на месте ли его "сокровище"? Сейчас зайдет в комнату, увидит пустую кровать и...
"Поднимайте всех! Моя дочь сбежала! Перекрыть дороги! Аэропорты! Вокзалы! Найти и вернуть!"
Да нет, он еще спит. Должен спать.
Вот она, будка Степаныча. Окошко светится желтым. Черт! Неужели не спит? Подкрадываюсь, прижимаясь к стене. Заглядываю в мутное от грязи стекло.
Фух...
Степаныч дрыхнет. Седая голова лежит прямо на столе, щека расплющена о столешницу. Рядом граненый стакан с остатками чая и кроссворд.
Прокрадываюсь мимо будки. Вот она, калитка. Маленькая, неприметная, для садовников и прочей обслуги. С кодовым замком.
1507.
Пятнадцатое июля. Папин день рождения. Гениально, пап. Супер-секретный код, который я взломала в десять лет.
Пальцы дрожат, промахиваются мимо кнопок. Первая попытка — мимо. Вторая — опять. Да что ж такое!
— Спокойно, дура. Соберись.
Пик. Пик. Пик. Пик.
Зеленая лампочка! Есть!
Толкаю калитку, выскальзываю наружу. Аккуратно прикрываю за собой.
И вот я стою на пустой улице элитного поселка. В порванных джинсах, окровавленная, с ногой-колодой. Свобода, блин. Она выглядит как-то не так, как я представляла.
Фонари горят через один. Между домами-крепостями черные провалы. В одном окне еще горит свет.
До трассы километра три. Это минут сорок быстрым шагом. А мне с моей ногой... часа два? Три?
А может...
Может, вернуться? Пока не хватились. Тихонько проскользнуть обратно, залезть в окно, лечь в кровать. Утром скажу, что всю ночь проспала. Никто ничего не узнает.
"Демид Аркадьевич оценит твою невинность".
Желудок сжимается в кулак. Кислота поднимается к горлу, обжигает пищевод. Я даже согнулась от тошноты.
Нет. НЕТ. Хоть ползком, хоть на брюхе, но я отсюда свалю. Пусть подавится своими семьюстами миллионами. И Демид Аркадьевич пусть подавится. И вообще все пусть подавятся.
Ковыляю вдоль заборов. Адреналин еще держит. Чувствую, как он струится по венам, заглушает боль, гонит вперед. Но долго это не продлится. Час? Два? А потом я просто упаду где-нибудь посреди дороги.
За спиной взревел мотор.
Все.
Сердце проваливается куда-то в район кишок. Ноги становятся ватными. Это папины ребята. Точно. Сейчас выскочат, скрутят, потащат обратно.
Ныряю за ближайшую тую. Ветки хлещут по лицу, царапают руки. Зажимаю рот ладонью, чтобы не дышать слишком громко.
Машина проезжает мимо. Просто сосед. Выдыхаю так резко, что голова кружится.
Выползаю из куста, отряхиваюсь. В волосах застряли иголки, за шиворот набилась какая-то труха. Но я жива и на свободе. Пока что.
Дальше. Надо двигаться дальше.
Дома закончились. Начался пустырь — темный, с высокой травой по пояс. Где-то вдалеке лает собака. Замираю, вслушиваюсь. Наши овчарки? Нет, не похоже. У наших лай басовитее, злее. Это какая-то шавка тявкает.
Еще километр.
Лодыжка уже не просто болит. Она горит. Прямо реально горит, будто кто-то паяльником изнутри жжет. Футболка промокла насквозь — спина взмокла, подмышки тоже. Липкая, противная влага. И вонь от меня, наверное, как от марафонца на финише.