Побег в объятия врага

Глава 7.

Демид

Притормаживаю у колонки номер три. Мотор еще урчит, а пассажирская дверь уже распахивается.

— Господи, наконец-то! Я сейчас лопну!

Мила буквально вываливается наружу. Левая нога цепляется за порог, подворачивается на выбоине в асфальте. Лицо мгновенно меняется. Вижу, как она закусывает нижнюю губу, пытаясь сдержать стон. Хватается за бок джипа, костяшки белеют от напряжения.

— Черт-черт-черт... — шипит сквозь зубы. — Черт подери эту ногу!

И все равно упрямо ковыляет к зданию. Походка получается нелепая. При каждом подскоке футболка задирается, обнажая полоску кожи над поясом джинсов. Белая, почти прозрачная. Две симметричные ямочки на пояснице, как будто кто-то аккуратно вдавил туда большие пальцы.

Выхожу из машины. Ночной воздух обрушивается на разгоряченное лицо ледяной пощечиной. В легких что-то щелкает от резкого перепада температур. Четыре часа в духоте салона, четыре часа дыхания одним воздухом с ней.

Растягиваю спину. Позвонки хрустят. Поясница ноет тупой, въедливой болью.

Старею, блядь. В тридцать шесть уже разваливаюсь.

У входа в магазин торчит охранник. Смотрит на Милу. Нет, не смотрит — раздевает взглядом. Глазки масляные, язык по губам прошелся.

Сука.

Ловлю его взгляд. Держу. В моих глазах обещание очень неприятных последствий, если он продолжит. Секунда, две, три... Отводит глаза, внезапно находит что-то невероятно интересное в витрине с антифризом.

Умный мужик.

Открываю лючок бензобака, вставляю пистолет. Прислоняюсь к теплому боку машины. Металл еще хранит дневное тепло, приятно греет через рубашку.

Три часа молчания. Я требовал от нее всего три часа тишины. Элементарная просьба — закрыть рот и не открывать. Сколько продержалась? Минут сорок, если щедро считать.

Сначала были вздохи. Тяжелые, театральные, каждые тридцать секунд. Потом ерзанье на сиденье — влево, вправо, вперед, назад. Пакет под ее задницей шуршал с каждым движением. А потом...

Падение бутылки с водой. Полезла вниз. Елозила там минут пять, изображая поиски. Хотя бутылка лежала в десяти сантиметрах от ее правой руки.

Я не железный. Когда женская задница маячит в полуметре от тебя, а ты за рулем на скорости сто тридцать — это, блядь, опасная дорожная ситуация.

Табло замирает. Вешаю пистолет на место, закручиваю крышку бака. Перегоняю машину на парковку — подальше от колонок, ближе к магазину.

Стеклянные двери разъезжаются с тихим пневматическим вздохом. Внутри яркий свет бьет по глазам после ночной темноты. Моргаю, привыкая.

Мила стоит у стеллажа с чипсами. В руках вертит пачку, переворачивает туда-сюда. Губы шевелятся.

— ...глутамат натрия, усилитель вкуса, ароматизатор идентичный натуральному... Что значит "идентичный"? Это как близнец, что ли? Или клон? А если клон, то клон чего? Настоящей паприки? А где тогда настоящая? — бормочет она.

Подкрадываюсь сзади. Тихо, на носках. Она так увлечена своим монологом про чипсовые заговоры, что ничего не замечает.

— Бери уже.

Подпрыгивает как ошпаренная. Пачка вылетает из рук, шлепается на пол. Разворачивается ко мне с таким выражением лица, будто я с топором за ней гнался.

— Ты чего крадешься?! — прижимает руку к груди. — Сердце сейчас выскочит!

Наклоняется за пачкой. Морщится. Хватается за край полки, чтобы удержать равновесие. Выпрямляется, прижимая добычу к груди.

— Я не крался. Ты просто глухая.

— Я не глухая. Я сосредоточенная. Состав читала, — трясет пачкой перед моим носом. — Тут такая химия... Е-621 — это же глутамат натрия. Вредно для мозга! Е-551 — диоксид кремния. По сути песок. Е-471... это вообще что-то страшное. Я читала статью...

— И?

— Как это "и"? — возмущается искренне. — Это же яд! Сплошная отрава! Канцерогены!

— Которые ты сейчас купишь и съешь. Бери что хочешь и не мучайся.

Глаза распахиваются так широко, что, кажется, вот-вот выпадут.

— Что хочешь? То есть... ты купишь? Мне? Серьезно?

— Нет, охраннику у входа. У него сегодня день рождения.

— Правда?! — она совершенно не уловила сарказм. Поворачивается к выходу, машет охраннику. — С днем рождения, дяденька!

Охранник в ахуе. Я тоже.

— Мила, это был сарказм.

— А... — до нее доходит. — А-а-а! Сарказм! Понятно! То есть ты купишь мне! Но я же должна буду! У меня денег почти нет, только две мятые тысячные в кармане! Я потом верну, честно! Все до копейки запишу...

— Угу, — проще согласиться, чем объяснять, что мне плевать на ее долги.

Она стоит, хлопает ресницами. Мозг явно перегружен от попытки обработать информацию. Потом срывается с места как ошпаренная.

— О боже, хот-доги! — несется к витрине с готовой едой. — Смотри, настоящие! С сосиской! В булочке! С горчицей и кетчупом!

Дыхание мгновенно запотевает стекло. Она рисует пальцем смайлик. Кривой, глаза разного размера, улыбка съехала куда-то к уху.

За прилавком женщина лет пятидесяти. Начес как у Пугачевой в восьмидесятых, тени голубые до самых бровей, помада ядовито-розовая. На бейджике — "Валентина". Смотрит на Амину с умилением.

— Что будем брать, солнышко?

Солнышко. Я фыркаю.

— Можно два хот-дога? — Мила грызет ноготь на большом пальце. — Нет, стоп, это много... Один! Хотя если можно два... А они вообще свежие? Когда делали? А сосиски из чего? Не из туалетной бумаги, как в анекдоте? А булочки не черствые?

— Все свежее, милая! — Валентина явно в восторге от такого дотошного клиента. — Утром завезли! Сосиски "Молочные", самые качественные!

— А сэндвичи есть? О, вижу! — Мила перемещается вдоль витрины. — С курицей! И с ветчиной! А это что за зеленое? Плесень?!

— Это салат айсберг, деточка! — смеется продавщица. — Витамины, минералы, клетчатка!

— А, ну если витамины... А майонез не просроченный? А хлеб какой? Белый? Черный? С отрубями?

Блядь. Она сейчас про каждую молекулу спросит? ДНК-тест продуктам проводить будет?

— Два сэндвича, — обрываю допрос. — Хот-дог. И что она еще захочет.

Мила разворачивается ко мне. На лице такой восторг, будто я ей "Майбах" подарил.

— Правда?! Два можно?! И хот-дог?! Ты же сказал "бери что хочешь", но я думала это такое выражение... фигура речи... типа "будь как дома" – никто же не имеет в виду, что можно в трусах ходить и ковыряться в носу! Ты серьезно?!

— Я обычно говорю то, что думаю.

— Ты лучший! — и вдруг хватает меня за руку, сжимает. — Лучший-лучший-лучший!

Ее ладонь горячая, влажная от волнения. Мелкая, в моей теряется полностью. Отдергиваю руку резко. Она сразу отскакивает.

— Я... я дальше пойду. Еще посмотрю.

И срывается к стеллажу с шоколадками. Останавливается, замирает. Глаза бегают по полкам.

— Сникерс, — хватает батончик. — Обожаю сникерс. Хотя орехи в зубах застревают... Зато сытный. А вот баунти, — берет второй. — Кокос не очень люблю, но шоколад компенсирует! О, кит-кат! — третий. — Слышишь этот хруст? Это же кайф! Чистый, неразбавленный кайф!

В руках уже целая гора. Прижимает добычу к груди, тянется за очередной шоколадкой. Верхняя выскальзывает, падает. Наклоняется — вся конструкция рассыпается веером по полу.

— Блин! Черт! — падает на колени, начинает собирать. — Простите-простите-простите!

На четвереньках ползает между стеллажами, собирает шоколадки. При каждом движении морщится. Но упорно продолжает охоту за сникерсами и кит-катами.

Валентина смеется:

— Ничего страшного, милая. Бывает. Возьми-ка лучше корзинку, вон там у входа стоят.

— Корзинка! — вскакивает. — Точно! Как я не догадалась!

Сгребает шоколадки, хромает за корзиной. По пути хватает еще орешки, печенье, жвачку. Корзина наполняется с космической скоростью.

— Напитки! Где напитки?

К холодильникам движется странной походкой.

— Кола... фу, одна химия. Спрайт... то же самое. О! Молочные коктейли! Клубничный! Ванильный! Шоколадного нет? — заглядывает глубже в холодильник. — Как нет шоколадного?

Поворачивается ко мне с бутылками:

— Какой брать? Или оба? Можно оба?

— Бери оба, — говорю устало.

Нужен кофе. Срочно. Иначе я ее придушу.

Нажимаю кнопку двойного эспрессо. Машина оживает с привычным урчанием. Помол, шипение пара, журчание.

Мила тем временем грабит магазин. Два коктейля, сок ("Яблочный! Натуральный! Ну, почти..."), вода ("А вдруг в пустыне застрянем?"), еще какая-то ерунда.

Кофе готов. Обжигающий. Опрокидываю залпом, горло привычное, даже не морщусь.

У кассы Валентина выкладывает Милины сокровища.

— Девушка голодная, — констатирует с материнской улыбкой.

— Умираю просто, — Мила кивает. — Последний раз ела... даже не помню когда.

— Ай-яй-яй! Нельзя так! Молодому организму нужно регулярное питание!

— Моя бабушка то же самое говорила! — восклицает. — Вы прямо как она! Даже интонация похожая! И руками так же всплескиваете! Вы случайно не из Рязани?

Блядь, сейчас начнут родословную выяснять.

— Обезболивающее есть? — обрываю.

— А что болит? — Валентина мгновенно становится серьезной.

— Нога немного, — Мила машет рукой как бы между делом. — Ерунда! Само пройдет!

— Ерунда, из-за которой ты как хромая утка ходишь.

Она надувает губы, но спорить не решается.

Продавщица ныряет под прилавок, шуршит там коробками:

— Вот! Кетанов — лучшее от острой боли! И мазь троксевазин от отеков! У меня внучка гимнастикой занимается, постоянно что-то тянет, без этого никак!

Плачу. Мила пялится на чек, шевелит губами, считает:

— Три тысячи двести семьдесят... Я запомню!

Хватаю пакеты. Тяжелые — килограмма четыре точно. Мила тянется забрать их.

— Я сама понесу! — пытается выхватить. — Я не инвалид! У меня просто нога немного... не работает. Но руки же работают!

— Иди к машине, открой дверь.

Надувает губы еще сильнее, но слушается. У выхода оборачивается, машет Валентине:

— Спасибо вам огромное! Вы супер! И прическа у вас обалденная! Как у настоящей звезды восьмидесятых!

Валентина расцветает, поправляет свой начес:

— Ой, да что ты, милая! Старая мода уже!

— Неправда! Вам очень идет! Вы как... как Алла Пугачева! Только красивее! И моложе! И вообще лучше! У вас муж наверное счастливчик! Каждый день такую красоту видит!

Комплименты начесу из восьмидесятых?

Но работает. Валентина млеет, щеки розовеют под слоем румян. Даже охранник, который все это время пялился на задницу Милы, теперь улыбается и придерживает дверь.

— Спасибо, добрый человек! — улыбается. — Удачной смены! Чтоб все спокойно было!

Детина окончательно тает. Даже спину выпрямил, живот втянул.

— И вам всего хорошего, девушка. Выздоравливайте.

В машине Амина сразу разворачивается к заднему сиденью, тянется через спинку.

— Чипсы! Дай чипсы!

Подаю пачку. Она выхватывает ее из моих рук с такой скоростью, что я даже моргнуть не успеваю. Рвет упаковку. Слишком резко. Со всей дури. Пачка взрывается.

Чипсы фонтаном взлетают вверх. Красная паприковая пыль зависает в воздухе на секунду, а потом начинает оседать. Везде. На приборной панели. На сиденьях. На моих брюках. В волосах. Даже на лобовом стекле.

— О-о-о... — она замирает с разорванной пачкой в руках, глаза круглые от ужаса. — То есть... Черт! Блин! Прости-прости-прости!

Бросается ко мне, начинает судорожно собирать чипсы с моих коленей. Ладони дрожат, пальцы путаются. Вместо того чтобы собрать, размазывает красную пыль по ткани еще сильнее.

А я... Блядь. Я залипаю на том, как ее руки шарят по моим бедрам. Легкие, порхающие прикосновения. Она ничего такого не имеет в виду, просто пытается исправить косяк. Но мое тело реагирует по-своему.

Какого хрена, Волков?

— Салфетки! — она паникует, шарит по салону. — Где салфетки?! Я все исправлю! Отчищу! В химчистку отвезу! Заплачу за химчистку! Продам почку, но заплачу!

— Оставь.

Замирает с пригоршней раскрошенных чипсов:

— Ты... не убьешь меня? — голос дрожит. — Я же твою машину... Она же дорогая! Кожаные сиденья! А я тут как свинья...

— У тебя руки растут не из того места. Это не смертельно.

— Не из того места?! — возмущается, запихивая уцелевшие чипсы в рот. — У меня нормальные руки! Нормальные! Это пачка дурацкая! Заклеена как будто на века!

Говорит с набитым ртом, крошки летят во все стороны.

— Конечно. Мировой заговор производителей чипсов против тебя лично.

— Ижжеваефшь?! — пытается возмутиться, но с набитым ртом получается что-то невнятное.

— Жуй сначала. Потом возмущайся.

Демонстративно жует, хрустит. Каждый хруст отдается в салоне, как выстрел. Глотает с трудом — слишком большой кусок. Запивает коктейлем, булькает.

— Они реально перебарщивают с упаковкой! — продолжает свою тираду. — Невозможно нормально открыть! Надо или зубами рвать, или ножницы искать!

— Миллиарды людей как-то справляются.

— Миллиарды людей со многим справляются! — философски заявляет она. — Это не значит, что так правильно!

Обиженно отворачивается к окну. Тишина. Считаю секунды. Десять. Пятнадцать. Двадцать...

— Ты ничего не ешь, — вот и все. Двадцать три секунды продержалась. — И кофе... Ты кофе пил?

— Пил.

— Когда?! — крутит головой.

— Пока ты грабила магазин.

— Я не грабила! Я выбирала! Это разные вещи! И как ты выпил горячий кофе так быстро? Он же кипяток! У меня мама однажды глотнула горячий кофе, потом неделю ничего не чувствовала! А ты просто взял и выпил? Залпом?

Господи, дай мне терпения. Или глухоту. Глухота тоже сойдет.

— У меня тренированная глотка.

— Тренированная на что? — с подозрением спрашивает. — На кипяток? Это вообще возможно?

— Как видишь.

— Знаешь, какой кофе я люблю?

И понеслось. Следующие десять минут слушаю лекцию о видах кофе. Латте с корицей ("Но не слишком много, а то горчит!"). Капучино с густой пенкой ("Обязательно густой! Чтоб ложка стояла!"). Раф с лавандой ("Это сейчас модно!").

Дома кофемашина стоит, рассказывает, огромная такая, хромированная, папа из Италии привез...

Стоп.

— Часто отец в Италию ездит? — перебиваю ее монолог про правильную температуру молока для капучино.

Мила давится коктейлем. Кашляет, розовая жижа брызгает на приборную панель. Хватает салфетку, трет лицо.

— Что? Италия? Папа? — глаза бегают. — О чем ты вообще?

Вытирает панель, комкает салфетку. Нервничает. Руки предательски дрожат.

— Ты сказала — папа кофемашину из Италии привез. Значит, ездит туда. Часто?

— Да так... — мнется. — Пару раз было... По работе... Дела всякие...

— Что за работа?

— Бизнес! — выпаливает слишком быстро. — Обычный скучный бизнес! Я не вникаю! Неинтересно! Можно радио включить? Или музыку? Давай музыку!

Смена темы настолько топорная, что даже смешно.

— Включай, — разрешаю великодушно.

Пусть думает, что отвлекла.

Глава 8.

Она вертится на пассажирском сиденье, будто у нее шило в одном месте. Ремень безопасности оставляет красную полосу на шее. Разворачивается ко мне всем корпусом, насколько позволяет эта удавка.

— Слушай, а ты кто вообще? — выпаливает скороговоркой. — В смысле, как зовут? Мы тут катаемся уже... — щурится на приборную панель, — черт знает сколько, а я даже не знаю, как к тебе обращаться.

Назвать настоящее имя? Демид Волков во всех деловых кругах Москвы известен. Хотя вряд ли эта пташка в курсе, кто вершит судьбы строительного бизнеса. Но рисковать не хочется. Тем более она сама наврала с три короба. И про Милену, и про подругу в Екатеринбурге.

— Дима.

— Ди-и-има, — тянет она. — Димон. Димка. Димасик... Фу, нет, Димасик — это мерзко. У меня в школе Димасиком одного придурка звали, он в столовой молоко через нос пускал для прикола.

Блядь, неужели у нее рот вообще не закрывается?

— Хотя были и нормальные Димы! Целых три штуки! — продолжает тарахтеть. — Первый — рыжий такой, прыщавый весь. Но добрый! Однажды нашу математичку довел — она в него учебником кинула! По алгебре! Прямо в лоб попала! У него шишка потом неделю была...

Пальцы сами сжимают руль крепче.

— А второй в очках ходил, — она уже совсем разошлась. — Такие бутылочные донышки! Глаза как у рыбы выпученные были. Мы его Совой звали, но он не обижался. Говорил — это комплимент, совы же мудрые...

Километры тянутся мимо. Серая лента асфальта, редкие фонари, силуэты сосен по обочинам. А она все говорит и говорит. Про третьего Диму, который на физре штаны порвал. Про учительницу физики с париком, который слетел во время объяснения законов Ньютона. Про какую-то Ленку, которая с Димой номер два целовалась за школой.

Голос у нее... не противный. Даже приятный, если абстрагироваться от потока слов. Низковатый для такой мелкой, с легкой хрипотцой.

Киваю на автомате, когда она делает паузы редкие, секунды на три максимум. В основном для того, чтобы глотнуть воздуха. Ее трескотня сливается с монотонным гулом движка в странное подобие белого шума. Почти медитативно, если не вслушиваться в смысл.

— ...а потом папа вообще поехал крышей! — тон резко меняется, появляются злые нотки. — Никуда одной! Вообще никуда, понимаешь? В его воспаленном мозгу за каждым углом маньяки-педофилы прячутся! В магазин — только с охраной! За хлебом, блин! Василич со мной ходил! Здоровенный мужик стоит, пока я батон выбираю!

Интересный поворот. Встряхиваюсь, начинаю слушать внимательнее.

— И давно у батюшки паранойя?

— Да всю жизнь! — руки взлетают вверх, едва не цепляют зеркало заднего вида. — С пеленок практически! В садик — с няней. Из садика — с няней. В школу — водитель, причем не абы кто, а бывший спецназовец! Из школы — он же! Подружек в гости — только после проверки родословной до седьмого колена!

Рисуется занятная картина. Золотая клетка для канарейки. Корм по расписанию, водичка фильтрованная, никаких полетов. Логично, что пташка сбежала при первой возможности.

— Вот и решила показать характер.

— Да какой там характер! — она вся подбирается, как кошка перед прыжком. — Они меня... они хотели...

Голос ломается. Вижу, как пальцы мнут пустую пачку от чипсов. Мнут, разглаживают, снова мнут. Фольга жалобно шуршит.

— Я не могла больше! — слова вываливаются комом. — Мне же двадцать два! Не двенадцать! А они со мной как с умственно отсталой! Туда не ходи, это не смотри, с тем не общайся! Да я в туалет без доклада сходить не могла!

В уголке глаза поблескивает влага. Вот только истерики мне не хватало на скорости под стольник.

— Дыши глубже. Через нос вдох, через рот выдох.

— Да дышу я! — шмыгает носом. — Нормально все! Просто... вспомнилось и... Черт!

Слеза скатывается по щеке, оставляя мокрую дорожку. За ней вторая. Потом плотину прорывает — она ревет в голос, всхлипывает, икает. Сопли текут ручьем.

Охуенно. Истерика в замкнутом пространстве на скорости — прямо то, что доктор прописал.

— Хорош воду лить.

— Я ст-стараюсь! — голос срывается на писк. — Само л-льется! Сейчас... сейчас соберусь...

Держу руль правой, левой шарю в бардачке. Нахожу салфетки... Швыряю ей на колени.

— Держи. И высморкайся уже, а то хлюпаешь как...

Недоговариваю. И так понятно.

Она вцепляется в салфетки. Сморкается с таким звуком, что я невольно вздрагиваю. Гудит как паровоз. Потом еще раз. И еще. Использованные салфетки летят на пол.

— Уф-ф, — выдыхает минут через пять. — Полегчало. Прости за... — обводит рукой салон, — за весь этот цирк. Накатило что-то.

— Да я заметил.