Побег в объятия врага

Глава 4.

Демид

Цифры на приборке светятся кислотно-зеленым: 2:14 ночи. Из динамиков льется какая-то попсовая муть — девица с придыханием поет про вечную любовь и разбитое сердце. Тянусь к кнопке, вырубаю эту пытку для ушей.

Тишина обрушивается на салон. Остается только ровное урчание движка да монотонное шуршание резины по мокрому асфальту.

Поясница ноет, третий позвонок снизу пульсирует тупой болью. Растираю его костяшками пальцев через рубашку. К концу поездки буду передвигаться как гребаный инвалид.

Мог бы долететь. Два часа — и на месте. Но стоит только подумать об этой железной трубе на высоте десять тысяч метров, и внутренности скручиваются в тугой узел.

Пять лет прошло с того полета. Пять лет, а я до сих пор помню каждую секунду. Самолет бросало вверх-вниз как щепку. Женщина через ряд от меня блевала в пакет, промахнулась — рвотные массы полетели на соседа. Мужик орал как резаный. А напротив меня дед крестился и шептал молитвы, глаза закатывал так, что одни белки видны были.

Я сидел, вцепившись в подлокотники. Ногти впивались в кожу кресла. И одна мысль колотилась в черепной коробке: какого хрена моя жизнь зависит от двух незнакомых мужиков в кабине? От исправности этой летающей консервной банки? От того, не забыл ли механик закрутить какую-нибудь гайку?

Нет. К черту. Лучше потрачу двое суток на дорогу, но хотя бы буду контролировать ситуацию.

На обочине мелькают силуэты. Две девицы в мини-юбках машут руками, пытаются поймать попутку. Ночные бабочки.

Давлю на газ. Стрелка спидометра ползет к ста сорока. Джип проносится мимо — в зеркале заднего вида вижу, как одна показывает средний палец.

Через десять километров — новая картина. На этот раз одна. Тощая как спичка, в мешковатых джинсах. Рюкзак на спине. Стоит прямо на проезжей части, машет обеими руками над головой.

Идиотка. Глухая ночь, трасса пустая, а она тут в одиночку голосует. Инстинкт самосохранения вообще атрофировался у молодежи?

Жму на газ сильнее. Сто тридцать. Сто сорок. Пролетаю мимо размытым пятном.

Но в зеркале заднего вида ловлю момент: девчонка опускает руки, плечи обвисают как у сдувшегося шарика. А потом просто складывается пополам и оседает прямо на мокрый асфальт. Садится на обочину, обхватывает колени руками, прячет в них лицо.

Что-то неприятно царапает изнутри. Где-то под ребрами слева.

Ну и хрен с ней. Села и села. Устала небось стоять. Или обдумывает, как дальше быть. Не мое дело.

Километр. Два. Пять.

А перед глазами все стоит эта картинка. Маленькая сгорбленная фигурка на обочине. Одна. В ночи. Свернулась в комок, как побитая дворняга.

Зараза.

Обычно проститутки хотя бы парами работают. Для безопасности. А эта совсем одна. И место идиотское выбрала — ни заправки рядом, ни кафешки придорожной.

У меня своих проблем по горло. Стройка встала — подрядчики привезли арматуру не того диаметра, придется всю партию менять. Неделя простоя минимум. А мне еще чужие проблемы решать?

Но нога сама ослабляет давление на педаль. Скорость падает. Сто двадцать. Сто. Восемьдесят.

— Сука, — выдыхаю и вдавливаю тормоз.

Покрышки визжат, АБС трещит. Разворачиваюсь через двойную сплошную — хорошо, что встречки нет.

Какого хрена я это делаю? Зачем мне это надо?

Руки сами сжимают руль до побелевших костяшек. В груди клокочет раздражение вперемешку со злостью на самого себя.

Вот она. Все в той же позе. Даже не шевелится на звук мотора. Уткнулась лбом в колени и застыла.

Останавливаюсь метрах в десяти. Через тонированное стекло разглядываю детали. Тощая до невозможности — одни углы да кости. Волосы спутаны в колтуны. На джинсах пятна грязи. Одежда висит мешком.

Бомжиха? Наркоманка? Из психушки сбежала?

Опускаю стекло.

— Эй! Садись давай!

Голова дергается вверх.

И тут я вижу лицо.

Мать твою. Это же ребенок. Глаза огромные, испуганные, занимают пол-лица. Щеки в потеках грязи вперемешку со слезами. Нижняя губа подрагивает.

— Ты что, оглохла? Садись, говорю!

Она моргает. Раз. Другой. Будто не верит, что это происходит на самом деле.

— Долго еще сидеть будешь? У меня времени нет!

Наконец приходит в себя. Поднимается неуклюже — сначала на четвереньки, потом на одно колено. Хватается за воздух, пытаясь найти опору.

Идет к машине, заметно прихрамывая. Левая нога волочится, на каждом шаге лицо кривится от боли. Зубы стиснуты так, что желваки ходят ходуном.

Тянется к ручке двери.

— Стоять, — рявкаю через окно.

Замирает с распахнутой дверью. В глазах паника.

— Ты же вся грязная как свинья.

— Ну да... грязная, — голос хриплый, сорванный. — Меня из лужи окатили только что. Вы окатили, кстати.

Я? А, точно. Проезжал мимо, там лужа была. Не заметил даже.

— Сзади пакеты лежат. Возьми парочку, постели на сиденье.

Она открывает заднюю дверь, шарит рукой. Находит пакет из "Перекрестка", аккуратно расстилает на пассажирском кресле. Забирается внутрь осторожно, стараясь ни к чему не прикасаться.

— Пристегнись.

Тянется к ремню. Руки дрожат. Щелчок замка.

Выруливаю на трассу. Девчонка откидывается на спинку, выдыхает так глубоко, будто под водой час просидела.

Кошусь на нее краем глаза.

Влип я конкретно.

На футболке — Микки Маус с идиотской улыбкой до ушей. Джинсы порваны на коленях — и явно не модная дырка, а свежая, с торчащими нитками. Кроссовки когда-то были белыми, сейчас неопределенно-серые.

Сколько ей? На вид — шестнадцать максимум. Детское круглое лицо, ни грамма косметики. Фигура тощая, угловатая.

Если гайцы остановят и увидят несовершеннолетнюю в моей тачке... Ночь, девочка вся в грязи, заплаканная. "Просто подвез, товарищ майор. По доброте душевной". Ага, расскажи это следователю.

Журналюги через день набегут: "Миллиардер совращал школьниц". "Педофил на дорогом джипе". Заголовки сами в голове складываются.

Но что я должен был сделать? Бросить ее там? Ночь, холодно. Вокруг ни души на десятки километров. Да еще нога больная.

Черт, когда я стал таким мягкотелым? Раньше проехал бы мимо и даже не обернулся. А сейчас вот развернулся через две сплошные, подобрал непонятно кого.

Старею, наверное. Или просто устал настолько, что мозги отказали.

Глава 5.

В боковом стекле мое отражение. Но я не на себя смотрю. Я подглядываю за ним через это мутное зеркало.

Боже, какой же он... массивный, что ли. Как будто весь салон машины сжался вокруг него. Плечи такие широкие, что почти касаются моего кресла. А руки...

Черт, я таращусь на его руки уже минут десять. На то, как пальцы обхватывают руль — не вцепляются судорожно, как я бы делала, а просто держат. Уверенно. Вены проступают под загорелой кожей, и когда он чуть поворачивает руль, они перекатываются под кожей как... как...

Господи, на что это похоже? Мозг услужливо подсовывает картинки из анатомического атласа, который я листала. Только там были мертвые иллюстрации, а тут все живое, теплое, и почему-то от этого мне становится горячо.

— Ну? — его голос обрушивается на меня как ведро ледяной воды.

Дергаюсь так резко, что ремень врезается в шею.

— А? Что? Что "ну"?

— Куда везти. Третий раз спрашиваю.

Третий? Серьезно? Я что, в своих фантазиях про его руки совсем отключилась от реальности?

— Екатеринбург! — выпаливаю первое, что приходит в голову.

Он медленно поворачивает голову. Левая бровь ползет вверх. Только левая, правая остается на месте. Я дома пробовала перед зеркалом, хоть убейся — обе синхронно дергаются.

— Екатеринбург, — тянет он.

— Ага! У меня там... — начинаю импровизировать на ходу. — Подруга! Маша! Лучшая подруга! Мы в лагере познакомились, в "Орленке"! Нет, не в "Орленке", там я не была... В обычном лагере! Под Тверью! Или Тулой... Короче, познакомились! И она теперь в Екатеринбурге живет! Работает... работает...

Кем может работать выдуманная Маша? Мозг выдает первое, что приходит в голову:

— Бухгалтером! В крупной компании! И квартиру снимает, однушку, но уютную! С балконом! И кухней! И... и обоями!

Обоями? Серьезно? Зачем я про обои сказала?

— С цветочками! — добавляю, окончательно закапывая себя. — Розовые такие. Или голубые. Не помню точно.

— Адрес? — коротко бросает он.

О черт. Черт-черт-черт. Адрес. Нормальные люди знают адреса своих друзей.

— Улица... — тяну я, пытаясь вспомнить хоть одну екатеринбургскую улицу.

География, пятый класс. Или шестой? Мы проходили города России. Была карта. Екатеринбург точно был. И улицы там... какие улицы в Екатеринбурге?

— Ленина! — выпаливаю. — Нет, Мира! Улица Мира!

— Номер дома?

— Семнадцать! — первая цифра, которая приходит в голову. — Или семьдесят... Семьдесят один! Точно!

— Квартира?

Блин, ну сколько можно допрашивать?

— Тридцать пять. Маша встретит! На вокзале! Мы договорились!

Он молчит. Долго так молчит, что у меня ладони потеют. Вытираю их о джинсы — ткань шершавая, неприятно царапает влажную кожу.

Подтягиваю колени к груди, обхватываю руками. Кроссовки касаются кожаного сиденья.

— Ноги.

Одно слово, а я уже выпрямляюсь как по команде. Ставлю ступни на коврик. Сижу как примерная ученица — спина прямая, руки на коленях.

— Извини, — бормочу.

— Имя?

— Что? — не сразу соображаю.

— Как тебя зовут?

Ой. Имя. Нужно имя. Любое, только не Амина. Амина Серебрякова сейчас наверняка уже в розыске. "Пропала дочь известного бизнесмена". Папа небось всех ментов на уши поставил.

— Мила, — выпаливаю первое, что приходит в голову.

Почему Мила? А, точно. Собачка тети Нади. Йоркширский терьер по кличке Милка. Вечно дрожал и тявкал. И писался от страха, когда гремел гром. Отличное альтер эго, Амина. Молодец.

— Полностью?

— Милена, — додумываю на ходу. — Милена... Петрова.

Слишком банально? Но он, кажется, не замечает. Или делает вид.

— Милена, — перекатывает мое выдуманное имя на языке. — Я тоже в Екатеринбург. Подвезу.

Что?

В груди что-то обрывается и падает вниз. Он тоже едет в Екатеринбург? Это совпадение? Или он врет, чтобы... чтобы что?

А вдруг он папин человек? Специально меня выследил, подобрал, а теперь везет обратно окольными путями?

Нет, бред. Папины люди не стали бы со мной в поддавки играть. Просто схватили бы и потащили домой. Да и откуда им знать, что я именно на этой трассе буду?

— Спасибо, — выдавливаю.

Отворачиваюсь к окну. За стеклом — сплошная темнота, изредка мелькают одинокие фонари. В отражении вижу его профиль. Резкий, будто топором вырубленный. Нос с горбинкой. Подбородок с ямочкой. И губы...

Блин, что я делаю? Пялюсь на незнакомого мужика как... как...

Как девственница на первого нормального мужика в своей жизни.

Вот. Честно и по факту.

— Что с ногой? — его голос выдергивает меня из самокопаний.

— А? Что? Какой ногой?

— Ты хромаешь. Левая лодыжка.

Наблюдательный, зараза.

— Упала, — начинаю врать. — На даче. У родителей. Вчера вечером пошла... за водой! На кухню! А там лестница, знаешь, такая крутая! И темно было, я не хотела никого будить, не включала свет. Шла-шла, а потом нога соскользнула, я покатилась...

— Сильно болит?

— Терпимо. То есть больно, но не смертельно.

И это правда. Адреналин работает как обезболивающее.

Снова тишина. Только шум мотора да шуршание шин по асфальту. Надо что-то сказать. Что угодно. Молчание меня убивает.

— Часто в Екатеринбург ездишь?

— По необходимости.

— По работе?

— Да.

Разговор клеится никак.

— А чем занимаешься? — поворачиваюсь к нему насколько позволяет ремень.

— Бизнес.

— Это не профессия, — фыркаю. — Это как сказать "работаю работу". Конкретнее можно?

— Строительство. Девелопмент. Инвестиции.

О, солидно звучит. Небоскребы строит, наверное. Или торговые центры.

— У моего... — прикусываю язык. Чуть не ляпнула "у моего папы". — У знакомого одного тоже строительный бизнес был. Торговые центры возводил. А потом кризис, кредиты под бешеные проценты, короче — прогорел. Сейчас долги отдает. Точнее, пытается отдать...

Замолкаю. Блин, я же почти папину историю рассказываю! Еще чуть-чуть, и выложу, что меня замуж продают за долги!

— Разговорчивая, — замечает он.

— А что в этом плохого? — тут же защищаюсь. — Молчать — это скучно. Сидишь и гадаешь, о чем другой человек думает. Злится он или нет. Жалеет, что подобрал, или рад компании. Может, вообще планирует в лесу высадить и уехать...

— Не планирую.

— Откуда мне знать?

Уголок его рта чуть приподнимается. Или мне кажется? В полумраке салона трудно разобрать.

— Сколько тебе лет, Милена?

— Двадцать два! — с гордостью заявляю. — Я взрослая! Самостоятельная! Независимая!

Ну, если не считать того, что я сбежала из дома как подросток в пубертате. И денег у меня — кот наплакал. И документов нет. И вообще я еду неизвестно куда с незнакомым мужиком.

Супер самостоятельная, да.

— Документы покажешь?

Все. Приплыли.

В горле мгновенно пересыхает. Сердце начинает колотиться где-то в районе миндалин.

— З-зачем? — голос предательски скрипит.

— Хочу убедиться, что ты совершеннолетняя. А то мало ли — подобрал беглую школьницу, потом проблем не оберешься.

— Я не школьница! — возмущаюсь. — Мне двадцать два! Я уже институт закончила!

— Выглядишь на шестнадцать.

Шестнадцать?!

— Паспорт в рюкзаке, — вру, чувствуя, как уши начинают гореть. — На самом дне, под всеми вещами. Сейчас неудобно доставать, машина едет. А в темноте я точно что-нибудь уроню или рассыплю...

Он молчит. Долго. Невыносимо долго. Я ерзаю на сиденье, пакет подо мной противно шуршит.

— Знаешь, что я думаю? — наконец произносит он.

Внутри все сжимается в ледяной комок размером с кулак.

— Ч-что?

— Никакой Маши в Екатеринбурге нет. Ты сбежала из дома. Ночью. Через окно — отсюда ссадины на коленях и грязная одежда. Без денег — иначе бы такси вызвала. Без документов — потому и врешь про рюкзак. Дошла до трассы и решила — будь что будет, поймаю попутку. А теперь сидишь и понимаешь, что влипла по полной.

У меня челюсть отваливается. Нет, реально чувствую, как она падает вниз, и рот открывается сам собой.

Он все вычислил. По каким-то царапинам и грязной футболке. Как Шерлок Холмс.

И что теперь? Врать дальше? Признаться? Выпрыгнуть из машины на ходу?

Последнее отпадает — мы едем под сотню, размажет по асфальту.

Глава 6.

— Родители довели?

Киваю. Больше делать нечего — кивать да молчать.

В горле першит от невысказанных слов. Они там копятся, наслаиваются друг на друга пластами. Про Демида Аркадьевича. Про свадьбу через месяц. Про папины семьсот миллионов долга. Про то, как мама отвернулась к окну и теребила свои вечные жемчуга, пока папа продавал меня оптом.

Но зачем? Зачем грузить незнакомого мужика своими проблемами? Пусть думает, что я обычная избалованная дурочка. Сбежала от родителей назло.

— Решила показать характер. Типа вот вам, получите.

Снова киваю.

— Охренительный план. Особенно финал — одна, ночью, на федералке.

Резко поворачиваю голову, уже готова выплюнуть что-нибудь едкое. Но он даже не смотрит на меня. Профиль каменный, взгляд прикован к дороге. Никакого сарказма в голосе — просто факт. Как "на улице темно" или "вода мокрая".

Откашливаюсь.

— Времени думать не было. Папа вчера вечером... — замолкаю. Чуть не ляпнула про свадьбу. — Короче, неважно. Схватила рюкзак и свалила. Всё.

Тишина обрушивается на салон. В животе всё сжимается в тугой узел размером с кулак. Блин, ну скажи что-нибудь! Хоть обругай за тупость, хоть посмейся. Это молчание хуже любых слов.

Может, остановится прямо сейчас? Откроет дверь и скажет — вали отсюда, психованная малолетка. Или развернется, отвезет обратно папе. "Забирайте свою дочь".

— До Екатеринбурга довезу. Дальше сама разбирайся.

Выдыхаю так резко, что в легких что-то щелкает. Господи, спасибо! Довезет! Не бросит!

— Спасибо! — слова вырываются потоком. — Серьезно, я понимаю, что испортила тебе планы, что...

— Только учти.

Обрываюсь на полуслове.

— Если окажется, что ты несовершеннолетняя, и меня загребут за совращение — я тебя в фарш превращу. Ясно?

В груди что-то обрывается.

— Мне двадцать два!

Демонстративно отворачиваюсь к окну. Пусть знает — обиделась. И вообще, какого черта он решил, что я малолетка? Из-за роста? Из-за плоской груди? Или потому что веду себя как...

Как ребенок. Блин.

Через минуту попа начинает неметь. Этот пакет подо мной шуршит при каждом движении. Ерзаю, пытаюсь устроиться поудобнее. Может, извиниться? Сказать что-нибудь? Но что именно? "Прости, что выгляжу как школьница"?

Молчание давит на барабанные перепонки. Внутри всё чешется — слова рвутся наружу, скребутся в горле, щекочут язык.

— В бардачке вода есть. И салфетки. Лицо протри, ты как шахтер после смены.

Тянусь к бардачку. Защелка тугая, дергаю сильнее. Крышка отлетает, салфетки веером разлетаются по салону. Ловлю их в воздухе — одну, вторую, третья шлепается мне на колени. А бутылка с водой, зараза, катится под ноги.

— Блин, сейчас!

Ныряю вниз. Ремень безопасности врезается в шею, душит. Расстегиваю его, лезу глубже. Где эта чертова бутылка? Шарю рукой под сиденьем. Пыль, какая-то бумажка, монетка... А, вот она!

Выныриваю с добычей, довольная как слон. Крышка никак не поддается — пальцы дрожат, скользят. Наконец!

Первый глоток — ледяной рай. Вода обжигает пересохшее горло, растекается по пищеводу холодной змеей. Пью жадно, захлебываясь. Часть выливается на подбородок, капает на футболку.

— Спасибо, — вытираю рот ладонью. — Я думала, всё, конец. Обезвоживание, смерть в муках. Хотя вообще-то человек может три дня без воды. Это я в школе проходила. Или в интернете читала? Не помню. А верблюды вообще неделями могут! У них в горбах запасы... Стоп, там же жир? Или всё-таки вода? Черт, вечно всё путаю...

Хватаю салфетку, тру лицо. В зеркальце на козырьке вижу себя — щека в грязных разводах, под глазом чернота.

— Господи, я как бомжиха! — трут щеку яростнее. — Ты небось думал — какую дуру подобрал. Спасибо, конечно, что подобрал, а то бы я там до утра торчала, потом...

ВИЗГ!

Меня швыряет вперед. Ладони упираются в приборную панель.

— Что?! Что случилось?! Собака?! Лось?! Мы кого-то переехали?!

Он медленно, очень медленно поворачивает голову. Смотрит на меня. Долго. Пристально. Так, что хочется съежиться и спрятаться под сиденье.