Над русским шиком – по одной любви

Катарсис монолога русской истории

Чебоксары из толики видят – покой,

Что на русской истории станет – рекой

От простительной воли тому – ублажать

Век единый от множества форм – подражать

Снова русской культуре, а может – вести

Это поле истории вдаль – между нас

И потерянной сущностью – будто ответ

Ты к сердцам получаешь на это – созвездие.

Стало снова темно и под городом – дым

Мне прибудет на роскошь сегодня – один,

Там внутри от культуры умею – лететь

На свою современность и тон – задаю,

Чтобы стало катарсисом в теле – на зной

Мне любви снисхождение или – же боль,

От которой внутри, как по русской душе

Я к лицу не могу там придумать – покоя,

Но усну, словно в русской деревне – на тон

Этой слову культуры, как будто бы – явь

Стала роскошью форм иллюзорной – тени

Мне играть в Чебоксарах, как будто одни

Мы пытаемся выстроить небо – наверх,

Потакая критичности воли – под смерть,

Но не чудом, а готикой вдаль – бытия,

Где уже не сбываешься сам ты, а – я

Не могу угадать там плохое – внутри

По глазам – или думая в смелости нег,

Что разделит в пути на кону – человек

Мне уже – постоянное в образе зарево.

Лишь внутри Чебоксарами – тело веду

От надмения слов монолитной – зари

В метафизике счастья, как будто – огни

Стали внутрь проникать и читая – укоры

Снова в медленной жизни – катарсис несли,

Как по русскому счастью, что может могли

Быть путём современности или – поднять

Этот космос внутри от реальности – выше.

Он сегодня вокруг Чебоксар – на виду -

Мне приял этим звёзды, а может – ему -

Стало низменным полем обратно – уже

Привыкание думать о душу – покоем,

Что пустил ты ей русское время – на тон

И мечтаешь прожить эту личности – грань,

Привыкая играться в душе – потому -

Чебоксарской любовью на жизни – ума,

Где и осень стоит, словно жёлтое – вдаль

Оперение множества форм – янтаря

И не водит катарсисом к гиблой – душе,

Но внутри монолога сегодня – отладит

Путь культуры по русскому слою – любви

Или негу – под завтрашний снег в декабре,

Что устал ты играться одной – синевой

И не множишь иллюзии также – со мной,

Но приводишь за птицами тело – своё

В чебоксарской идиллии, чтобы пленять

Путь обыденный, где на кону – не отнять

Мне судьбой обращение – ветрами в линию.

Отнятая временем утопизма боли – серость

Не знает по смыслам тугой, что богат,

Где серости грань, обезумев – бежит,

Над пропастью ложной обратно – лежать,

Чтоб временем после, однако, дружить

И в волю покатой рукой – пережать -

Фамильный остаток формальной – слезы,

Чтоб русское время в той пользе – стяжать,

Где берег давно был замечен – в слезе.

Ей отнята временем в падшей – звезде -

Та нить аллегорий, что смотрит – назад,

Ты думал о русском поэте, что – жил -

Он сам с современником, где-то на взгляд

О собственной гордости, думая – вверх,

Не зная свой гимн от учтённой – гордыни,

Но в путь привидений, однако, застыв

В фамильной раскраске над эхо – назад.

Ты был бы в том Питере или под – югом -

Склонялся внутри непроверенных – стен,

Где в каждом на камне не водят – убого -

Те роли проблемной слезы – между тем -

Ту наледь искусства, склоняясь к дороге,

И медленно так ворожа свой – поклон

Над видным судьёй в обожаемой – точке

Вопроса искусства, как был бы – вскружён

Твой бег идеальной гордыни – под мир.

Но серость не смотрит назад – только время,

Как крики откормленных воронов – дальше,

Снуёт из-за дерева в том лишь – движением,

Опять прикорнув к идеальной – звезде -

На небе иль в танце струящихся – гениев,

Где жить ты не можешь по Данте, но тени

Сближают упорный поток – привидений,

Чтоб юностью плоть до того – раздражать,

Где был ты несносен, где серостью – опыт

Струился – под стать на такой высоте,

А русское время под силой – в работе -

Не знало бы ловкостью дум – сгоряча,

Но только струился твой пот – поколений

И вымя – над проседью маленькой холки,

Где серый поклон был такой же – убогий,

Как даль дилетанта над нитью – словца,

Как ум – в непроверенной дальности эго,

Что ходит по Питеру в том – за углами

И смотрит – в поднятый итог человека,

Где взять то и нечего, но под – упрёком

Ты станешь искусством такого – порока

Внутри неприятной картины – молчания,

Где серостью можно углом – недалёким -

Кривить утопизмы кричащего – таяния,

А стены, как долгие ритмы – по звукам

Внутри – неотъемлемой частности знания

Не верят тебе, что устало там – смутой -

То время в противной картине – мычания,

То русское поле в поднятом – предлоге,

Где встретит твой день – необычные вепри,

А ты им не встретишь одним – одичанием

Погоду – из бренности душ, что убиты.

Они не тоскуют по серости – грани,

Они лишь играют под Питером – в муку,

И что-то не ходит в тоскливости – чаяния,

А только внутри расставляет – заслугу

Над русской приметой и вольностью – чрева,

Над доблестным мифом пропащего – эго,

Что улицам Питера стало бы – больно

Искать – утончённое кредо в поэтах,

Блуждать в ограниченной маске, покуда -

Ты стал – экзальтацией мудрости чуда

И выше уже не утонешь – под ранний

Ответ уникального вымысла – в гранях.

И в этой утопии боли, как – серость -

Ты ищешь свой день не сомкнувшейся – рамки,

Ты ждёшь, чтобы городу стало – противно

И птицы внутри, как заигранной – маски

Картины – меняли то утро в последнем

Любви переходе – всю суть между рода,

Где сам в бытие ты не ищешь – морали,

Но камень на камне отторженной – дали

Ты внутрь не оставишь, чтоб было – убого

Там думать о русской душе – на дороге,

В которой поэтом не страхом – молчали

Те стены внутри необычного – чаяния.

На руках русского правила – жизни

Как на стенах России – нет времени, но

Нет тебя – об упругость и волю уже,

Ты над правилом жизни движением – ей

Ставишь плотные формы тумана, согнувшись

И не можешь бежать – вдоль по русской игре,

По земле, чтобы видимый свет – сохранять

Над историей общества, чтобы блуждать

Там внутри, заточив лик бездонной – любви.

На руках он лежит и вокруг – никого,

Нет утопии более вкрадчивой – в жилах,

Ты паришь от искусства, играя – за торг

В неприметной картине из ада – в душе,

Словно стал ты на русском подгорье – уже

Не поделен – из бледности долгого сыска,

Не услышан, как робкий фаянс – на конце

Целой вехи в истерике плотного – я.

Там блистают к оценкам отныне – враги,

Им уже, как и стены дороже бы – палки

В неприметной фатальности думать – уму,

Что упругость не свойственна – для бытия,

Ну а ты не всегда расположен – ко сну,

Только трогаешь формы тумана – на коже,

И летит, как по русской трагедии – смерть,

Чтобы выдумать ровный этюд – на двоих.

Он теперь не устал в этой плотной – игре,

Открывая и стены в могильное – «завтра»,

Он кидается правилом думать, что – все

Обезлюдели в слове пропащем – на смерть,

Но в себе не поделен ты в той – половине,

Что у чёрта в тисках на готовое – время

Расставляет трагедии в подлинной – холке,

Чтобы двигать по-русски тот мир – в облаках.

Он уже – неотъемлемой кручи погода

И второй расстояния подлинный – хаос,

Как песок из запятнанной пробы – подумать,

Чтобы там наготове под миф – постоять,

Чтобы думать, что стены России – не стали

Нам сжимать горловину у подлинной – муки,

Просто держат ту власть и немного – уныло

Понимают всю сущность гротеска – в руках.

Им такое в сердцах на бессмертие – полной -

Ты сложил бы в лице обналиченной – рамки,

Ты в себе не отнял бы безумием – полный

Историчности сцепленный мир – на годах,

Но внутри понимаешь, что разума – буря -

Стала низменной гордостью, как на последнем

Бытия изомере – под тоненькой хваткой,

Что условил бы суть этой маски – наверх

И считает там памятью сдвиги – свободы

На второе рождение в высохшей – толком,

Ограниченной вольности думать, однако,

Что и русский роман мне не очень – идёт,

Но ползёт за стеной одиночества – риска,

Прикорнув на годах от безумия – прииска,

Где-то сделав то русское правило – жизни,

Чтобы стать обывателем – в смертных руках.

Чтобы жизнь не корила уже – перед эго

И не думала внутрь по такому – канату,

Что в себе пережать ты уже – не осилишь,

Но пребудешь там к ясности вида – о плаху

И теперь, как по белым рукам – монолога

Ты идёшь в этих стенах России – так долго,

Что спадают в красивые плети – народа -

Злобной воли трагедии в сущности – бед.

Все они показались под стиль – человека,

Только формой в руках недоделанной – сплетни,

Или трогая истинный мир – на ладони

Между русской фатальностью – на берегах,

Где и ты не притронешься или – под разум

Не осудишь те стены в России – нам сразу,

Но своим поведением станешь – играться

На такой высоте – будто в русской степи,

Как на правило жизни, однако, бросаться,

И внутри, выживая – утешить плохое,

Исторической зрелости смутное – горе,

Что в него ты поверил в той рамке – углов.

Отклик ницшеанской системы – русского символизма

В той истории больше – уже не могу

Я лежать на печи повторений – маразма,

Символичности долгого часа – управить

Дух себе новогодний, а может – другой -

Мне уже – провернуть, что истаю на вехе

От мгновенной утопии думать – над эго

И бежать, словно отклик пародии – мимо

Той причины вокруг утопизма – в тени.

Мне на русское имя по важности – слова

Больше смерти нет места, но выше улова

Я найду ницшеанские рыбки – под холкой -

Этой злой утопичности думать – в манере,

Что в себе, как по русскому слову – не верю

И в душе не смыкаюсь уже – переливом,

Что бежать буду долго и также – отливом,

Как стена золотого фарфора – под мир.

Он не стал той системой и – тянет убого

Вслед материи тонкого умысла – Бога,

Что сегодня внутри ницшеанского – кроя -

Стану ветреной дамой, а также – любовью

Буду русское время снимать – наготове

От своих просторечий умильного – горя,

Что в тени, простояв на такое – не сгину

От властителей подлинной мантии – в ней.

Там не буду в себе притворяться – системой,

Но внутри золотое притворство, как – имя

Выну в плотной заре утомительной – позы,

Чтобы думать о той аллегории – где -

Не бывает от русской стихии мне – горя,

Но в цене ницшеанского смысла – утопии -

Я пройду, как надежда и тихо – по кровле

Сгину в плотной оценке фатальности – нег.

Там струится фонтан изумительной – боли,

Скудно воют параграфы сладкого – яда,

Но для русского стиля нет смерти и – надо,

Чтобы не было внутрь у системы – её,

Никогда не входило в ту поступь – от яви,

Как по смыслу внутри риторической – тяги -

Отыскать мне фантомное берега – лихо,

Где-то в близкой сюите на склоне – души,

Где меняют отважные риски – потише

Мне в глазах горделивого облика – стены,

Будто грани реальности новой – проблемы

От души, как от Ницше – тому отделять

Смысл неявный, но всё же тугой – наготове

Мелкой привязи бледного поиска – горя,

Что иду, не затронув искусство – по мере -

Этой благом наполненной формы – души,

А ищу ницшеанское внутрь – поколений,

Словно русскую мудрость и истину – вверив

Там фантом обывателя, чтобы – потрогать

Блеск курьёза внутри парадигмы – такой.

Я её соберу, как по давности – кромки

И в своей непомерной игривости – стиля

Буду делать лицом откровенного – слоя -

Для искусства пути авангарда – в тот мир,

Как по русскому следу, направив – упрямый

Мне предел элегантности будущей – дамы,

Что в несчастье не хочет тому – обжиматься

С бытием нерасщепленной формулы – злой -

От мужского характера или – под призмой

Недоверчивой боли, откуда был – призван

Ты искать ницшеанское в сердце – на роке

В этой признаком встреченной боли – вокруг,

Но угадывать русское время нам – в тайнах,

И немного к душе, опротивев – касаться -

Белой простыни личности, чтобы – остаться

Благовидным подельником в русской – тиши.

Ей сегодня ты стал, но учился – неплохо,

Ты под сон откровений усилием – смерил

Путь к тому откровенный, что стали – отныне

Мы заметнее в часть полнолунию – ливней

Или стали бы в страсти под этой – Вселенной,

Как и русское время на том – неподеленной

Отношению мужества дружбой, как эрой

В неприметное вверив свой смысл – на заре.

Как приподнять основание – русской надежды?

Как приподнять, что отточено – или

Сладит к пути историчности – подле

Злого гротеска, что холит – отныне

Форму идейности – в новой надежде?

Ей бы лететь от приглядного – в теле,

Думая, что, как по русской – неделе

Стало нам в приисках жизни, однако,

Сложно искать опрометчивый – день,

Прыгая в русской истории – сильной,

Сделав там подлинный фарс – одинокий,

Вслед утопичности вдаль – архаизма,

Будто бы древний пророк – над историей

Или в себе, как поднятое – в рамках -

Слаженной участи думать – спонтанно

В мире простого сомнения – к людям,

Чтобы поднять демократии – грани,

Чтобы обдумать там пищу – за Бога,

Где-то в пути историчности – в каждой

Снова надежде, что будешь – итогом -

Ты обольщать этот день – будто сыщик

Или притравленный мир – между эго

В будущей квази реальности – в мысли,

Словно в пути по Москве – не заметил

Ты уникальной дилеммы, но – ветер

Выманил к личной проблеме – души.

Он на надеждах не сразу – завьётся,

Думает в прошлом, что ныне – крадётся,

Вызнав там путь – всё по русскому слою -

Мира надёжности в шаткой – тиши,

Как бы придумав там русские – стулья

В точной, обыденной ловкости – крыши,

Чтобы пророк был немного – потише

В личности подлого счастья – по маске,

Где за надеждами нет мне – подсказки,

Но по московскому виду там – кроют -

Белые аисты в путь – к аллегориям -

Славный манер – этой злобной души.

Готический нон-фикшн образа – русского

Где готический берег один – на виду,

Там стремглав, будто ястребом – на бытие

Я твой вид идеальный на ветре – найду

И не буду в нон-фикшн вникать – наугад,

Но к себе расстоянием вслед – промолчу,

Будто воин готический в русской – красе

И тому подтверждение – быть не как все,

Но пытаться усиливать искрами – ад.

Он во мне, как готический берег – один,

На виду обращает за словом – поклон,

Он в пороке не любит культуру – седин,

Но пытается вызнать приемлемый – рок,

Над моей ли игривой в сердцах – головой,

Но в пути за нон-фикшн стараясь – поднять

Этот берег души, словно ястреба ран

В занимаемой плотности месяца – льдин.

Мне бы образ тот русский и волю – в тисках,

На часы постоянной расщелины – мнить -

Уникальное поле дожитой там – тьмы,

Как налаживать прошлое в муках – таких,

Но искать там гротескное ветра – в глазах

И немного от воина в слаженной – тьме,

Что юлит и не думает больше – на дню

В покалеченной юности – внутрь приникать.

Я стою в этом призраке, словно – парю -

По России, чтоб думать о точках – в руках,

О минутах – под признаком мысли на дню,

Где не буду в себе этот стиль – унижать,

Но горя за гротескным объектом – тоски,

Я в любви обрисую там квант – бытия,

Как на древности русского воина – вспять,

Что не любит фантомные почерки – выше,

Где горит обыватель, а также – мораль

Не умеет искать этим русское – вспять,

Покарав лишь врагов – на умильном счету

В этой нужности в гроб – за собой умирать.

Затыкая вопросами сцепленный – ад

За строением должного поиска – зреть,

Как готический воин по русской – красе,

Что не любит уже по сердцам – унывать,

Но играет на привязи сцепленных – ран

И давно не корит иллюзорный – рассвет

На России, что больше там имя – паря

Возлежит лишь напротив удобной – игры

Или думает в почести вылезти – так -

На просторе идейной проблемы, что – сам

Ты – в гротескное поле полюбишь лететь,

Будто ворон – к поднятым на том небесам.

За обращением под русский стиль – нуара

За новым обращением – под воск -

Ты шепчешь мне: «Прощай!» – и одного

Я там не вижу города – в тот мрак,

Как стая горьких песен – об порог

Другой себе фатальности – прожить

Нуар – под философией дождя,

Чтоб русский стиль поэтому – держа,

Иметь последний берег вдаль – любви.

Он стал мне поднимать отныне – век,

Он в каждом человеке в русской – мгле

Отточит правом в нужной – пелене

Свой рок фантазий в бдительных – огнях

На той ли остановке между – тьмой,

Но в русский стиль нуара, чтобы млеть

Под крайностью забытой боли – вдаль

Той вечери – быть медленным, как смерть.

Искать в костлявых ливнях – монолог

И думать – между ночью, что помог

Тебе – за обращением к той тьме -

Нуар – из под реальности быть сном,

А может снова улицей в том – дне,

Как славно может выдохнуть – поэт,

Гуляя Петербургом в новом – сне -

На кладбище от пройденных – ответов.

Они тебе, как замертво в том – ждут

Одну в любви фатальность, чтобы там

Искать приникший отблеск – на лице,

Пугать за злобной вотчиной – истцов

И выше приникать в последний – рай,

Что блещет полной сутью – бытия,

Приняв моральный оттиска – манер

Над прожитой фатальностью – химеры.

Когда она была больна – не вспять,

Но улицам грозила выжить – в смерть,

Чтоб думать обращением – под страсть

И меньше выжидать нуаром – в явь -

Ту пролитую кровь в одной – тиши,

Что можно думать в личности – простой,

Когда идёшь в нуарной мгле – под слой

Такого же тумана в город – слов,

А он не любит страхи между – глаз,

Но ищет путь за робостью – поднять

Моральный блеск усидчивой – грозы,

Чтоб там нуар обдумать, как – принять.

На том лишь, понимая, что – больны -

Не им, а просто улицей – второй,

Где тешит боль откормленный – прибой

И думает поэтом в том – опять,

Что сам он обратил пустые – сны

И мерой превратился вдаль – в нуар,

Где верит, что за стилем – красоты -

Им будет жить такой же день – мечты.

Философский снег уходящей – скуки

В философские розни немало – углов

Ты проложишь и будешь уже – перед тем

Укоризной от скуки увиливать – для -

Утончённости боли – по русской душе,

Что одна ширина для такой же – игры

Стала немощью к признакам – на бытие,

Но не любит искусственный берег – оков,

Только падает в собственный свет – дураков.

Все они на мгновение стали – под день -

Новой пользой устройства и малой – тоской,

Там под снегом их ждёт – непомерное я,

Но блуждает от встречи в такой – тишине,

Чтобы снова под формой истории – зреть,

Как и розни внутри философской – тиши,

Чтобы думать опять от такой же – души,

Снова русской трагедией или – же ночью.

Этой ночью от формы фантастики – вслед

Я бегу по изменчивой боли – от благ,

Но корит дураком мне противный – разгон,

Что не любит он сам опрометчивый – яд,

Разгоняясь от вольности, словно в – метро

От такой пустоты, что подогнан – давно

От пронизанной бредом фатальной – слезы

И уже не умеет играться нам – в розни.

Там я снова в сердцах философией – мест

Стану выше и выше увиливать – в часть

Мелкой воли фантомных оценок – пленять

Иллюзорные прииски к долгому – крою,

Что забыло бы детство, но стало – давно

Мне уютнее берегом вдаль – замыкать -

То пространство, что буду уже – привыкать

К этой русской фатальности – вслед для него.

Там уже, как и время – несу свой поклон

На доверии пройденной боли – под дверь,

Как на русской душе испытаний – понять,

Что усилием воли там смотрит – не явь,

Но останется смерти прямая – коса,

Как и русское поле фактических – лет,

Чтобы было то детство на новой – игре

Мне прекраснее снегом под той – колеёй.

Ей бы снова в тот снег окунуться – уже

И искать там и скуку в решающих – днях,

Там опять поднабраться усилием – мест

Утончённости долгой работы, что – зря

Ты внутри мне не ищешь ту волю, отнюдь,

Но уже привыкаешь скучать – под конвой

Иллюзорности русской трагедии – злой,

Чтобы чувство в фантом на себе – обращать.

Ренессанс русского мира – одиночества

Ренессанс, что же болью в расцвете – души

Подсказать, как на благе такой – темноты,

Ренессанс – ты не любишь уже понимать,

Что скатился в пути одиночества – вспять

И влечёт не такая актриса – в той мгле,

Но услужливой близости долгая – смерть,

Как наивности жилка – опять посмотреть

На своё отражение в низменной – боли.

Я теперь, как по русскому снегу – бегу

В бездуховной фатальности – эго пленять,

Я такое под свитой любви – пронесу,

Чтобы можно там было отныне – пленять

Словом конницу мира, а может бы – стать

На последнем перроне в забитом – метро,

Где внутри ренессансом не стали – давно -

Мы свой мир на кону по любви – замечать.

Эта конница мира, как русская – смерть

И всеядной обычности пленница – в ряд,

Мне идёт, постоянно прикинувшись – вслед

За другой оконечностью боли – поднять -

Мир сегодня безглавый – на этом шагу

Или мир безымянный, что вихри – на юг

Там уложат в сердцах проводник – на уют

Безыдейности скомканной линии – вспять.

Этим эго корить не могу – без любви,

Ренессансом по русскому миру – свой яд -

Я тому проведу злой оттенок – в плену

Разобщённого берега, чтобы – искать

Мир нетленный, а может уже – облететь

Злокознённое облако в топкой – струе

Между множества близкого плена – поднять

Поимённый оттенок для разного – мира.

Он во мне, как приятель и сызнова – враг,

Он – московский и тёплый, однако, дурак,

Но почил от такой красоты – между стен