Невоенные рычаги внешней политики России. Региональные и глобальные механизмы
- -
- 100%
- +
Другим примером ограничений, накладываемых внешнеэкономическими связями на свободу внешнеполитического выбора, является политика США в отношении авторитарных арабских монархий Ближнего Востока. С точки зрения безопасности, а именно противодействия исламистскому радикализму и антизападному терроризму, а также исходя из идеологических соображений, США заинтересованы в улучшении качества государственного управления в этих странах и постепенной трансформации их внутриполитических режимов и идеологий. Особенно это касается Саудовской Аравии, официально поддерживающей ваххабизм, финансирующей многие радикальные исламистские организации и являющейся главным поставщиком руководителей исламистских террористических группировок.
Однако ввиду экономической взаимозависимости, а именно: заинтересованности США в бесперебойности поставок арабскими монархиями Персидского залива на рынки западных стран и недопущении новых «нефтяных шоков», они не могут позволить себе оказывать на руководство данных государств большее, чем сейчас, политическое давление. Примечательно, что, скажем, политика США в отношении Пакистана, который еще со времен холодной войны являлся важным союзником Америки, но который сегодня также недостаточно сотрудничает с Вашингтоном в борьбе с международным терроризмом и не предпринимает необходимых шагов по преодолению террористических угроз, исходящих от него самого, меняется в настоящее время во все более жесткую сторону. При этом экономической взаимозависимости между Пакистаном и США, сопоставимой с той, что связывает Америку с монархиями Персидского залива, нет.
Касательно России, наглядным примером, подтверждающим концепцию взаимозависимости, являются ее отношения с Европейским Союзом и отдельными его членами. Так, высокая степень экономической взаимозависимости между Россией и Германией позволяет сохранить преемственность двусторонних партнерских отношений и удерживает их от колебаний, связанных с такими конъюнктурными факторами, как изменение внешней среды или смена политического руководства ФРГ. Российско-германские отношения после окончания холодной войны благополучно пережили уже две смены федеральных канцлеров Германии: в 1998 г. христианского демократа Гельмута Коля сменил социал-демократ Герхард Шредер, а его, в свою очередь, в 2005 г. сменила представитель ХДС/ХСС Ангела Меркель. Оба раза часть наблюдателей предрекали ухудшение российско-германских отношений, так как и Шредер, и Меркель в ходе избирательных кампаний давали весьма критическую оценку российской внутренней и внешней политики. Однако уже вскоре становилось понятным, что, за исключением определенных элементов стилистики, радикальных перемен в отношениях не произошло.
То же произошло и осенью 2009 г., когда А. Меркель сформировала новую правящую коалицию без социал-демократов. Преобладание в новом Правительстве ФРГ, в том числе на ключевых внешнеполитических постах, представителей ХДС/ХСС, в целом занимающих в отношении России более критическую позицию, чем социал-демократы, и придерживающихся более атлантических взглядов, лишь незначительно подкорректировало детали российско-германских отношений. Ключевые области российско-германских отношений, прежде всего энергетическое партнерство, остались без изменений. Следующее Правительство ФРГ также вряд ли сможет проводить в отношении России политику, аналогичную, скажем, Швеции или Польше.
Сходные процессы протекают и в отношениях России с Италией – вторым крупнейшим ее партнером в ЕС, с которым нашу страну также связывает экономическая взаимозависимость. Когда в 2006 г. экс-глава Комиссии ЕС (отношения с которой у России весьма натянутые) Романо Проди стал премьер-министром Италии, сменив на этом посту наиболее пророссийского итальянского политика Сильвио Берлускони, какого-либо ухудшения или снижения интенсивности российско-итальянских отношений не произошло. Примечательно, что, став во главе итальянского правительства, Р. Проди начал проводить в отношении России политику, во многом противоречащую интересам и подходам Еврокомиссии, которую он до того возглавлял. В частности, это проявилось в вопросе газопровода «Южный поток», поддерживаемого Россией и Италией и не поддерживаемого Еврокомиссией. Иными словами, экономическая взаимозависимость обеспечила преемственность внешнеполитических отношений.
Что касается отношений Россия – ЕС в целом, то здесь воздействие экономической взаимозависимости на внешнеполитическую сферу проявляется несколько шире. С одной стороны, накопленный объем взаимодействия в экономике так же, как и на двустороннем межгосударственном уровне, содействует сохранению в их отношениях общей парадигмы сотрудничества и партнерства, несмотря на наличие у сторон большого и все возрастающего числа политических, геополитических и экономических противоречий, прежде всего в энергетике и на пространстве бывшего СССР. С другой стороны, превышающая 50% доля ЕС во внешнеторговом обороте России и его подавляющая доля в иностранных инвестициях в российскую экономику в последние несколько лет стали политическим инструментом в руках Комиссии и Совета ЕС по оказанию на Россию серьезного политико-дипломатического давления, нацеленного на трансформацию в выгодном для Евросоюза направлении не только российской внешней политики, но и внутрироссийского законодательства. В еще более жесткой форме данный политический инструмент используется ЕС в отношениях с Норвегией и Швейцарией, которые находятся в еще большей экономической зависимости от Европейского Союза.
Между тем со своей стороны Россия также стремится превратить реальность экономической взаимозависимости с ЕС в действенный инструмент политического воздействия на него, прежде всего в той сфере, в которой зависимость Евросоюза от России носит наибольший и действительно взаимный характер, – в энергетической. В этом смысл так называемой энергетический дипломатии России в отношении ЕС. Отталкиваясь от взаимозависимости в сфере энергетики, Москва стремится утвердить в отношениях с ЕС выгодные ей принципы и модальности, в том числе в области торговли и регулирования энергопотоков, а также пытается стимулировать Евросоюз содействовать России в оказании давления на страны постсоветского пространства, прежде всего Украины.
Зависимость внешней политики современного государства от внутриэкономического развития, конъюнктурного состояния национальной экономики и благополучия населения также является на сегодняшний день всеобщепризнанным и хорошо изученным фактом. Данная зависимость стала появляться в конце XIX и особенно в начале XX в. по мере одновременного развития как минимум трех тенденций.
Во-первых, межгосударственные войны в определенной степени становились «войнами экономик» и успех в них определялся ресурсным, мобилизационным и инновационным потенциалами того или иного государства, т.е. экономическими факторами. Первой действительно экономической войной стала Первая мировая война, которая была проиграна Германской империей не из-за поражений на фронте, которых, по сути, не было, а из-за внутриэкономического истощения. То же произошло и во Вторую мировую войну.
Во-вторых, постепенно происходило «политическое пробуждение» населения и, как следствие, демократизация внутриполитических процессов все большего числа стран. Укреплялись и расширялись права и свободы человека и гражданина, причем как политические, так и экономические. Обеспечение экономического благополучия населения (хотя бы относительного) стало во второй половине XX в. главной задачей политического руководства все большего числа стран, в том числе и коммунистических, где данная задача по крайней мере формально провозглашалась. Деятельность государственного аппарата (разумеется, со многими нюансами и оговорками) стала подчиняться задаче обеспечения экономического развития и повышения жизненного уровня населения. Соответственно, внешняя политика как часть общей деятельности государства и часть государственной политики должна была это также учитывать и подчиняться данной общегосударственной цели.
В этих условиях внешняя политика должна, как минимум, не препятствовать внутриэкономическому развитию государств и повышению благосостояния населения, а как максимум, создавать для этого внешние условия, стать одним из факторов внутриэкономического развития. Именно это и произошло. Официальные внешнеполитические концепции, стратегии и доктрины подавляющего большинства стран мира (а в ряде случаев и законодательные акты, регулирующие деятельность внешнеполитических ведомств) содержат положения о том, что главная (или одна из главных) целей внешней политики – создавать благоприятные внешние условия для устойчивого внутриэкономического развития. Так, в утвержденной Президентом РФ Д.А. Медведевым 12 июля 2008 г. Концепции внешней политики Российской Федерации второй важнейшей целью российской внешней политики провозглашено «создание благоприятных внешних условий для модернизации России, перевода ее экономики на инновационный путь развития, повышения уровня жизни населения, консолидации общества, укрепления основ конституционного строя, правового государства и демократических институтов, реализации прав и свобод человека и, как следствие, обеспечение конкурентоспособности страны в глобализирующемся мире»[25]. Иными словами, внутриэкономические задачи внешней политики по степени приоритетности идут сразу после обеспечения безопасности и территориальной целостности государства.
В-третьих, тенденцией, обусловившей зависимость внешней политики государства от его внутреннего экономического развития, стала глобализация. По мере того, как важнейшие отрасли и сферы мировой экономики стали приобретать действительно глобальный характер, национальные государства начали терять контроль над многими важнейшими для них экономическими процессами, определяющими развитие их собственных экономик. Внутреннее экономическое развитие государств стало все в большей степени определяться не столько внутренними ресурсами и внутриэкономической политикой, сколько воздействием внешней среды – процессов и тенденций, протекающих на глобальном уровне. Регулирование последних на национальном уровне становилось все менее возможным. В связи с этим существенно возрастает значимость внешней политики именно как инструмента воздействия государства на внешнюю среду. Будучи средством, способным повлиять на положение государства в мировой экономической системе, а также во взаимодействии с другими странами на транснациональные экономические процессы, внешняя политика становится одним из немногих действенных факторов внутриэкономического развития.
Изменения в 2000-е годы экономической конъюнктуры в лучшую для России сторону не замедлили сказаться на ее внешней политике, которая приобрела подчеркнуто самостоятельный, независимый от Запада (и даже в ряде случаев антизападный), жесткий, наступательный и даже ревизионистский характер. Стало заметным стремление Москвы отыграть по крайней мере часть позиций, потерянных ею в 1990-е годы. В частности, резко активизировалась политика России в регионе СНГ и в сфере европейской безопасности.
В настоящее время сложилась устойчивая традиция оценки и прогноза внешнеполитического поведения той или иной страны в зависимости от конъюнктурного состояния ее экономики. Недавним и наглядным примером применения данной методики может служить имевшее большой резонанс заявление в адрес России вице-президента США Дж. Байдена, сделанное в июле 2009 г. в интервью «Wall Street Journal». В нем американский вице-президент предположил, что уже в ближайшее время российская внешняя политика вновь смягчится и Москва будет вынуждена пойти на ряд внешнеполитических уступок, в том числе по важным для нее вопросам, ввиду очередного ухудшения ее экономического положения в связи с международным финансово-экономическим кризисом.
В принципе, в последние годы произошла своего рода «экономизация» понятия силы того или иного государства. Мощь страны, а также ее место в международной системе начала ставиться в зависимость от развитости и объема ее экономики порой в большей степени, чем от ее военных и дипломатических возможностей. Например, отказываясь признать Россию одним из усиливающихся полюсов многополярного мира наряду с Китаем и Индией, западные наблюдатели и политические деятели указывают прежде всего на российские экономические проблемы. Экономический фактор стал в последнее время одним из главных, определяющих природу мирового политического порядка. Так, подъем Китая и Индии носил в 1990-е и 2000-е годы прежде всего экономический характер, однако именно он сформировал общемировой консенсус о том, что период американской однополярности подошел к концу и ему на смену приходит новый международный политический порядок – многополярный.
Соответственно делаются далеко идущие прогнозы о внешней политике и США, и новых незападных полюсов, а также о дальнейшей эволюции мировой политики в целом. Надо сказать, именно экономический подъем Китая, Индии и России наряду с экономическими проблемами в самих США, вылившимися в 2008 г. в общемировой кризис, сформировали преобладающее в России мнение о политическом ослаблении Америки, что в свою очередь, возможно, подтолкнуло Москву к проведению еще более наступательной и ревизионистской политики.
Таким образом, влияние экономики (мировой, внутренней, а также внешнеэкономических связей) на внешнюю и мировую политику является на сегодняшний день общепризнанным и вполне изученным предметом. Зависимость внешней политики от внутреннего состояния экономики и внешнеэкономических связей в ряде случаев постулируется на официальном уровне, экономизация внешней политики и мировой политики воспринимается как своего рода аксиома. Проблема, однако, возникает с признанием обратной связи – воздействия внешней и мировой политики на экономику и внешнеэкономические связи.
2.2. Влияние политики на внешнеэкономические связи
В отличие от внешней и мировой политики, где воздействие экономических факторов признано как в науке, так и на официальном уровне, традиционно считалось, что мировая экономика и внешнеэкономические связи развиваются в соответствии с собственными законами и правилами, имеющими соответственно экономический характер, и не испытывают серьезного воздействия смежных областей. Иными словами, преобладало мнение, что, оказывая влияние на политику, экономика (как мировая, так и внешнеэкономические связи) остается своего рода вещью в себе, живет своей собственной жизнью и, как правило, не подвергается «внешнему» воздействию со стороны политических факторов, по крайней мере воздействию, способному коренным образом изменить коммерческую логику развития внешнеэкономических связей и базовые законы экономики, определяющие развитие мировой экономики.
Исключения же из этого правила (СССР и коммунистические страны вообще, чьи внешнеэкономические связи развивались не рыночным способом, а путем централизованного государственного планирования, и осуществлялись исключительно государством) рассматривались как девиации, которые в очередной раз подтверждали общее правило и рыночную природу внешнеэкономических отношений. В качестве подтверждения этого тезиса указывалось на общую неэффективность административно-распределительных экономических систем, приведшую к распаду СССР и краху коммунистического блока в целом.
Причины доминирования рыночной логики и подходов, наработанных экономической наукой, в оценке мировой экономики и внешнеэкономических связей в большинстве своем упираются в изначально двойственную природу экономических отношений, коренным образом отличающую ее от отношений политических. Если во внешней и тем более мировой политике главными участниками с 1948 г. и по сей день выступают государства, участниками внешнеэкономических отношений являются как государства, так и частные компании и даже индивидуумы. При этом именно бизнес-игроки являются, как правило, конечными участниками международных экономических отношений и внешнеэкономических связей. Именно они, а не государство, в большинстве случаев производят товары, услуги и капитал, и они же по своим собственным каналам направляют их за рубеж. Государство в данном случае выступает регулятором и (в ряде случаев) как бы еще одной компанией, когда участниками внешнеэкономических отношений являются государственные корпорации и государственный капитал. Однако при этом последняя функция с точки зрения классической либеральной экономической школы – аномалия, проявления которой следует минимизировать.
Компании же (причем как частные, так и в идеале с государственным капиталом), по мнению представителей классических экономических концепций, руководствуются во внешнеэкономических связях не политическими соображениями, а теми же законами и принципами, что и на внутреннем рынке: рыночными коммерческими принципами, в соответствии с которыми главной целью внешнеэкономических отношений является извлечение прибыли конечными участниками данных отношений – компаниями и частными лицами. С точки зрения классической экономической науки внешнеэкономические отношения и мировая экономика не более чем трансграничное продолжение рыночных отношений на национальном уровне, своего рода расширение того же самого рынка, не изменяющее сути коммерческой логики поведения бизнес-игроков.
В немалой степени доминированию «экономоцентризма» в оценке и анализе внешнеэкономических связей и мировой экономики в целом способствовало преобладание в общественных (в том числе экономических) науках западных стран либеральных англосаксонских подходов и традиций. В соответствии с ними государственное вмешательство в экономику как внутри страны, так и за ее пределами, должно быть минимальным и ограничиваться созданием предельно общих рамок и правил игры. Устанавливаемые государством правила игры, согласно данной традиции, должны являться в большей степени социальным, а не экономическим регулированием, нацеленным на предотвращение нарушения компаниями и бизнесменами общих законов общества. Собственно же экономическое регулирование, по мнению сторонников указанной традиции, участникам экономических отношений – бизнес-субъектам – следует осуществлять для себя самостоятельно. Именно этот подход, в частности, создал базу для формирования международного частного права – сосредоточения традиций и норм поведения, устанавливаемых частными игроками на международном уровне для самих себя. В соответствии с данной традицией, чем меньше государство вмешивается в экономику (как внутри страны, так и во внешнеэкономической сфере), тем лучше.
Наглядной иллюстрацией здесь может служить экономическая политика американских администраций (в первую очередь республиканских) вплоть до Франклина Д. Рузвельта, пересмотревшего базовые принципы отношений государства с обществом и частным сектором в Америке. Все же его республиканские предшественники (и Гардинг, и Куледж, и Гувер) придерживались политики максимального ограничения государственного вмешательства во внутриэкономические и внешнеэкономические дела, отдавая регулирование на откуп собственно экономическим субъектам. Президент Герберт Гувер, как известно, пытался даже распространить данный либеральный подход на участие США в мировых делах вообще, в том числе политического характера, назвав его «интернационализмом laissez-faire». В соответствии с ним активное участие американского бизнеса в мировой экономике обеспечит международные стабильность и порядок в гораздо большей степени, чем «большие» межгосударственные политические соглашения и организации типа Лиги Наций[26]. Это в полной мере отражает традиционную для США (прежде всего республиканского истеблишмента) боязнь большого (в плане влияния на экономическую и общественную жизнь) правительства и государства как такового.
Следует отметить, что в следующие несколько десятилетий роль государства в экономиках развитых западных стран (в том числе и в США) усилилась, в целом окрепли позиции кейнсианской экономической традиции. Однако уже в 1980-е годы наступил новый этап государственного дерегулирования, связанный в первую очередь с деятельностью администрации Рональда Рейгана в США и правительства Маргарет Тэтчер в Великобритании. Вместе с тем тенденция нового сокращения государственного участия и регулирования распространилась далеко за пределы собственно территорий тэтчеризма и рейганомики, что, по сути, сформировало целую эпоху в истории мировой экономики – эпоху нового минимального вмешательства государства в ряде областей мировой экономики, эпоху, закончившуюся мировым финансово-экономическим кризисом 2008 г.
Позиции США в мировой экономике второй половины XX в. и динамизм англосаксонских экономик по сравнению с экономиками континентальных стран Западной Европы обеспечили распространение новой волны дерегулирования и сокращения государственного вмешательства на большинство стран мира. Наконец, в немалой степени укреплению веры в англосаксонский либерализм содействовало окончание холодной войны и крах коммунистических административно-плановых экономик именно в момент расцвета тэтчеризма и рейганомики – в конце 1980-х годов. Создавалось впечатление, что именно англо-американский либеральный вариант экономики, а не европейская социал-демократическая модель, одержал победу над коммунизмом. Кроме того, англо-американские традиции либерализации, сокращения государственного участия, приватизации и передачи максимальных полномочий собственно рыночным механизмам полностью соответствовали чаяниям реформаторов большинства посткоммунистических стран – как в Восточной Европе, так и на территории бывшего СССР (за исключением разве что республик Центральной Азии). Новые лидеры посткоммунистических государств видели главным инструментом трансформации своих экономик максимальную либерализацию и приватизацию, сокращение государственного регулирования до минимума или его полную ликвидацию и тем самым с большой охотой принимали «победившую» англосаксонскую идеологию.
Победа американского экономического уклада в холодной войне и триумфальное распространение либеральной англосаксонской экономической традиции на посткоммунистические страны обеспечили их временное доминирование в мире в целом. В начале – середине 1990-х годов именно либеральное видение экономики (как внутренней, так и мировой) фактически стало универсальной догмой. Она определяла деятельность правительств большинства государств и международных экономических организаций, например МВФ и Всемирного банка. Практически универсальным рецептом этих институтов по преодолению кризисных явлений в экономике, возникавших в таких разных странах, как Мексика, Бразилия, Индонезия и Россия, были либерализация, дерегулирование и жесткая монетарная политика, нацеленная на сокращение инфляции, т.е. недопущение денежных вливаний в экономику со стороны государства через печатание новых денег.
Наконец, в огромной степени закреплению сугубо экономической трактовки развития мировой экономики и внешнеэкономических связей способствовал процесс и явление глобализации, расцвет которой пришелся именно на период преобладания либеральных англосаксонских экономических традиций и которая по времени совпала с распадом СССР, крушением мировой коммунистической системы и распространением англосаксонского варианта рыночной экономики на страны бывшего Востока. Данное совпадение придало глобализации явно либеральную идеологическую окраску, и данному процессу стали приписывать свойства, которыми он на самом деле не обладал.
Изначально и в действительности глобализация как процесс являлась (и является по сей день) объективным процессом интернационализации в глобальном масштабе, охватившим весь земной шар, процессом, отражавшим качественное увеличение числа транснациональных контактов и «сжимание» пространства и времени вследствие развития все более продвинутых средств коммуникации. Глобализация как явление заключалась в возникновении всеобщей взаимозависимости, что означало создание впервые в истории человечества действительно целостной (а значит, единой) международной системы. Это привело к революции в философском восприятии мира. Однако и как процесс, и как явление глобализация сама по себе не носила какой-либо идеологической направленности или преобразовательного характера. Глобализация вела к созданию целостной системы, но не имела никакого отношения к одно– или разнородности ее элементов. Целостность и однородность, в конце концов, качественно разные понятия.
Временное же совпадение с крахом коммунистической системы привело к тому, что глобализации стали приписывать определенные идеологические и оценочные черты. Глобализация (прежде всего с подачи США) стала преподноситься как процесс всеобщей унификации, усиления не только целостности, но и однородности международной системы. При этом именно однородность, создающаяся посредством распространения американской либеральной версии рыночной экономики и демократии, подавалась как главная черта глобализации. По большому счету, на глобализацию «списывали» те процессы, которые проходили в мире после распада коммунистического блока (выгодные США) и которые в полной мере соответствовали американской идеологии и пониманию хода истории. Именно поэтому глобализация (в данном искаженном понимании) стала фактически официальной внешнеполитической доктриной США в годы президентства Билла Клинтона. Политику Вашингтона по распространению демократии и либеральной рыночной экономики было одновременно предельно просто и выгодно объяснить глобализацией и выдать за объективный исторический процесс.