Москва литературная. Новейшая московская одиссея

Тема взаимоотношений Горького и Шолохова не так легка для трактовок и многие пункты в ней требуют если не переосмысления, то, по крайней мере, нового, незашоренного, прочтения. С одной стороны, считается, что, пытаясь организовать писательскую оппозицию к Съезду Союза писателей 1934 года, Горький полагал Шолохова «среди своих». С другой, для Горького Шолохов всегда оставался «областным писателем» (термин самого Горького). – Так или иначе, но и горьковский адрес в шолоховской биографии кажется мне заслуживающим внимания.

Мы заодно заворачиваем поклониться к дому еще одного могиканина советской эпохи, ее признанного Достоевского (в той же степени, в которой М.А. Шолохов, и только он один, для этой эпохи Толстой) – Леонида Леонова…И вот мы подходим к классической кирпичной башне позднесоветской постройки, где Леонову суждено было окончить свой век, мы смотрим на дикое, но с прискорбной адекватностью передающее стиль эпохи сочетание кричащей вывески над парадным – и мемориальной доски-памятника, выполненного в форме обращенной в мир пирамиды…А в жизни М.А. Шолохов и Л.М. Леонов не только не дружили, но, говорят, даже почти и не здоровались. Наш маршрут позволяет указать на еще один литературный контекст шолоховского творчества, но на сей раз – показательный контекст непересечения авторов-современников, признанных мастеров своего времени.

Наконец, мы в Сивцевом. Вообще, Сивцев вражек (овраг на месте речки со сказочным прозвищем Сивка) – пространство столь знаменитое и столь отмеченное различными персонажами культурной летописи двух последних столетий, что достойно отдельной экскурсии. А нас интересует Сивцев вражек, 33. Опять-таки, типичная кирпичная высотка, отражающая советские представления 60-х о комфорте. После получения Нобелевской премии государство презентовало лауреату московскую квартиру в историческом центре города. Сивцев – он, несмотря на звонкое имя, всё-таки всего лишь переулок (для Шолохова это обстоятельство – фатально, видимо, нигде кроме, как в переулке, для него квартира в Москве немыслима…), со всей, положенной переулкам, узкостью и извилистостью – такой, что мы с определенным трудом находим себе уютное местечко для остановки. Перед нами – мемориальная доска «дважды Герою Социалистического труда, великому советскому писателю и общественному деятелю М.А. Шолохову».

…На Сивцевом Шолохов вновь оказался в исключительно своей компании. Чуть налево по соседней стороне улицы – Сивцев вражек 34, где нанимал квартиру молодой Л.Н. Толстой (вот оно, замкнулось, – толстовское кольцо в московской топографии Шолохова). А если пройти вглубь, то обнаружится фасад углового здания Сивцев вражек, 38, которое в качестве типичной старомосковской интеллигентской квартиры – квартиры Громеко описано у Б.Л. Пастернака в романе «Доктор Живаго» (снова – «живаговская» ниточка вплетается в реальный биографический шолоховский сюжет). Так и жил здесь (то есть останавливался, когда приезжал в Москву) советский нобелевский лауреат – в окружении пристанища великого русского не-лауреата (что изменилось бы в истории литературы, если бы первым русским автором, получившим Нобеля, стал граф Толстой?..), и – дома-напоминания о великом же советском от премии отказнике…

Буквально пару слов о Нобелевке Шолохова. Общеизвестно, что Нобелевская премия по литературе имеет не только собственно литературный, но зачастую политический и социальный смысл, обозначая некое послание мировой и литературной общественности (как было и в случае с относительно недавними вручениями премии Орхану Памуку, Мо Яню… И в случае присуждения Нобелевки Борису Пастернаку, конечно!). В этом отношении как раз «советскость» Шолохова сработала, простите за выражение, «на руку» писателю. Ведь история получения Шолоховым нобелевской премии тоже достаточно показательна и примечательна. Шолохова активно переводили и печатали за границей, правда, к сожалению, воспринимали исключительно в мелодраматически-экзотической плоскости. А в послевоенный период, когда уважение к Советским войскам, освободившим Европу от фашизма, определило и изменение восприятия Советского Союза, Шведская королевская академия дала понять советскому руководству, что хотела бы отметить литературные достижения послереволюционного периода. Имя Шолохова как наиболее приемлемого и желанного для обеих сторон кандидата звучало уже тогда, но быстрого развития идея не получила. Хотя не исключено, что частые послевоенные поездки Шолохова по Скандинавии представляли собой своего рода подготовительную работу в этом направлении… Потом разразился скандал с нобелевской премией Бориса Пастернака, кандидатура которого, кстати, тоже обсуждалась еще до публикации романа «Доктор Живаго». Но последней точкой в перипетиях шолоховской нобелевки стал отказ в 1964 году от премии Жана-Поля Сартра, симпатизировавшего советскому искусству. Сартр заявил, что Нобелевская премия носит политико-буржуазный характер, сознательно не отмечая заслуг писателей «восточного лагеря». В частности, Сартр упомянул и Шолохова с Пастернаком: «Вызывает сожаление тот факт, что Нобелевская премия была присуждена Пастернаку, а не Шолохову, и что единственным советским произведением, получившим премию, была книга, изданная за границей и запрещённая в родной стране». Так что, можно сказать, Шведская академия прислушалась к мнению французского философа и в следующем же 1965 году вручила премию именно советскому автору, наиболее, наверное, уместному в данном контексте. Думается, Шолохов как автор «Тихого Дона» действительно лучше любого другого писателя представлял для Европы эстетическую и нравственную ценность искусства и литературы советской эпохи. Кстати, 2015 год – юбилейный не только для писателя, но и для его нобелевской премии – с ее присуждения прошло полвека.

Очень актуальными и заслуживающими осмысления кажутся те пункты Нобелевской речи Шолохова, в которых он говорит о роли романа в современной ему литературе, о становлении и эволюции этого центрального на данный момент повествовательного жанра. А еще часто обращаю внимание на такой, казалось бы, неожиданный факт: в своей нобелевской речи Шолохов, рассуждающий о социалистическом искусстве, цитирует… Евангелие. Ненавязчиво, но, думается, очень неслучайно возникает у него отсылка к нагорной проповеди: «Человечество не раздроблено на сонм одиночек, индивидуумов, плавающих как бы в состоянии невесомости, подобно космонавтам, вышедшим за пределы земного притяжения. Мы живем на земле, подчиняемся земным законам, и, как говорится в Евангелии, дню нашему довлеет злоба его, его заботы и требования, его надежды на лучшее завтра. Гигантские слои населения земли движимы едиными стремлениями, живут общими интересами, в гораздо большей степени объединяющими их, нежели разъединяющими». Можно, конечно, услышать в этих словах апологию коллективизма, но можно ведь и вспомнить знаменитую и широко известную в 1960-е годы цитату Джона Донна: «Нет человека, который был бы как остров, сам по себе, каждый человек есть часть материка, часть суши… смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем человечеством…» Возможно, даже такое случайное совпадение представляет собой повод серьезно задуматься о сути того, какие именно вековечные истины и нравственные установки выражал своим творчеством и своей судьбой Михаил Шолохов.

Пройдя его московскими кругами от начала до конца, в меру собственных скромных познаний, возможностей и сил, мы отправляемся на Гоголевский бульвар {рядом с домом № 10) – к памятнику М.А. Шолохову (скульптор А. Рукавишников). Здесь, замыкая бульварное шолоховское кольцо, мы вспоминаем все ключевые мотивы шолоховских произведений, нашедшие воплощение в скульптурной композиции.